На знатном балу.

Ранний вечер тихо опускался на Любек. Городок медленно опускался во мрак, несмотря на фонари и лампы, которые по очереди зажигались фонарщиками. Поместье Срезенбергов находилось на западе города, поэтому мгла опускалась на него, хоть и немного, но все-таки позже, чем на весь остальной город. Внутри поместья уже горел свет. Пробиваясь сквозь окна, он освещал автомобили, приближавшихся к саду. Из машин то и дело выходили люди, нарядившиеся в прекрасные фраки, пиджаки, платья, брюки и прочую невероятно красивую одежду. Проходя внутрь здания, перед ними представал хозяин поместья — герр Генрих Срезенберг с его женой и юношей, лет 15, Анри. Все они улыбаются, приветствуя гостей. Прислуга, которой было столько, что расставить их всех в одной комнате мог только самый сильный фермер во всем городе, суетилась, стараясь всячески угодить гостям. Во всех залах царила суета, в гостиной на столах было гигантское количество еды, и порой казалось, что она предназначена для прислуги, так как на одного гостя приходилось около шести слуг. Единственные, кто не суетились — это музыканты, стоявшие примерно в углу гостиной. Почему примерно? Да потому что до угла им было буквально метров пять, что было сильно немного, по сравнению с самим залом. — Кучи… — внезапно сказал парень, державший виолончель — и что им тут надо? — Ты лучше помолчи и готовься, сейчас играть придется — перебил его другой парнишка, на вид заметно старше — хотели прийти — пришли. Ты же тоже сюда пришел. И еду дают, и гонорар солидный, а ты все бурчишь. — Ой, будет вам! — внезапно воскликнул юноша со скрипкой, улыбаясь во весь рот — У обоих задача не говорить, а дышать, вот и заводите. Давайте, скажем, третью. Скрипач быстрыми движениями начал листать тетрадь, лежавшую на кафедре перед ними, и, найдя страницу с подписью «№3», поставил смычок на струны. Заиграла бодрая музыка, своим звучанием буквально приветствующая вновь прибывших гостей. Те в свою очередь, улыбаясь, смотрели на скромный оркестр из пяти человек. Один с трубой, один с виолончелью, один за пианино, один со скрипкой и одна с флейтой — несмотря на их количество, музыка, издаваемая ими, цепляла всех без исключения. Иногда они играли вальс, иногда уже потихоньку входящий в моду американский джаз (правда сильно отходящий от оригиналов, так как далеко не все нужные инструменты для него были), порой играла классическая музыка, но уж очень редко. Всё-таки предпочтение у юнцов было к мелодиям собственного написания. У них не было названия, все они были пронумерованы, числа пропускались (к примеру, после «№9» сразу шла «композиция №12»), где-то невозможно было определить стиль и жанр музыки, но она все ещё была красива. Через примерно час непрерывной игры, музыканты предположили, что они могут и немного отдохнуть. Виолончелист положил смычок на колени и, держа инструмент и смычок в разных руках, развалился на своем стуле. Пианист отвернулся от инструмента и разговаривал о чем-то с девушкой с флейтой. Трубадур и скрипач стояли немного в стороне. — Вымотаешься с этими балами и приемами. — буркнул трубадур, глядя на трубу. — Зато, Барклай, деньги будут иметься. Знаешь, как говорится? Деньги есть — значит ещё придут. — Безусловно, мой друг, но что-то тоска небольшая. Скрипач лишь фыркнул, продолжая оглядывать свою скрипку как и до этого. Барклай усмехнулся и начал всматриваться в толпу. Внезапно, он понял, что куда бы он ни направил свой взор, он всегда не отходил далеко от одной особы с последнего ряда. — Я в толпу гляжу и случайно нахожу…- промолвил трубач, глядя на эту девушку. Скрипач обратил внимание на этот, с первого взгляда, глупый набор слов, и тоже стал всматриваться в толпу. Примерно понимая, куда смотрит Барклай, юноша устремил свой взор в ту же точку. — Ну, дружище, у меня две идеи. — Излагайте, герр. — глупо усмехнувшись, промолвил Барклай. Скрипач вдруг взял в руки смычок и еле заметно указал на ту самую девушку, которую, приметил ранее трубач. — Объясните свой вывод? — Всенепременно. Посмотри на всю массу людей. Я не увидел средь них ни одного знакомого, а значит ты обращал внимание только на внешность. Взор твой направлен в задний ряд. Отнюдь не хороший тон — сажать свою даму сердца сзади, куда предпочтительнее будет перед, а потому, как вы видите, сзади за редким исключением сидят мужчины. — Верно, дальше? — Не думаю, что вы будете обращать внимание на них, вас привлечет кто либо из противоположного пола. — Верно… — Там, куда вы смотрите, сидят только две женщины: пожилая и дряхлая и молодая и привлекательная. Не думаю, что ты сразу первую взглядом поймаешь, зная тебя то. Поэтому я и показал на премилую фрау в белом сарафане. — Браво, друг мой, какая догадливость! И почему ты в музыканты пошел? — Чтобы тебя позлить — усмехнулся скрипач. — Ну да, точно. Как думаешь, Ганс, она со мной станцует? Скрипач прищурился, вглядываясь в ее позу, черты лица, руки и ноги, сам не понимая для чего. После, улыбнувшись, сказал: — Не думаю, скорее она подумает, что ты грязный крестьянин. — Поспорим? Этот разговор привлек внимание уже виолончелиста. Он вдруг оперся рукой об инструмент и начал искать в толпе эту девушку. — А давай — вдруг сказал Ганс — на что спорим? — Если я с ней станцую сегодня… — начал было Барклай. Его перебил виолончелист: — То то ты, Ганс, Оплачиваешь ему пиво в «Хромой лошади». Ганс злобно покосился на виолончелиста и воскликнул: — Молчи, Германн! — А что, неплохая идея. Играем на кружку выпивки в «Хромой лошади». Выиграю я — с тебя пиво, выиграешь ты — с меня медовуха. Ганс задумался. С одной стороны, «Хромая лошадь» — самый лучший бар чуть ли не во всей Германии. Выпить там, да ещё и бесплатно — все равно, что за посредственное выступление получить гонорар, равный шести гонорарам с вечера господ Срезенбергов, а это очень большая сумма. Однако, с другой стороны, Барклай в таких вопросах промахивается крайне редко. Он слишком харизматичен, для того чтобы ему отказали. Его размышления прервал звонкий смех Марии — девушки с флейтой. Взглянув в ее сторону, Ганс понял, что и внимание пианиста Урфина было приковано к последнему разговору. — Соглашайся, почем нет? — воскликнула Мария. — Да потом, уважаемая фрау Бернер, что обдумать надо. Все таки для «Хромой лошади» просто станцевать — слишком легко. — И что ты предлагаешь? — с еле заметной улыбкой спросил Барклай. — Ты с ней танцуешь и… — И потом приглашаешь ее пройтись по поместью — вмешался Урфин. Весь оркестр как-то странно посмотрели на него. — Что? Я что-то не то сказал? — Идея интересная, да… Да! Молодец, Урфин. Ты, Барклай, приглашаешь ее на танец, вы танцуете, а потом гуляете по поместью и общаетесь. Если не затруднит — нам ещё можешь представить. — Ганс хитро улыбнулся. — Ладно, черт с тобой, договорились. Парни пожали друг другу руки. — Только чтоб без фокусов! — напоследок сказал Барклай. — Зуб даю, только наша музыка. — отвертелся Ганс — Если совру — то бить меня три часа Марии. — Уж я прослежу — в свою очередь заявила Мария. Барклай покинул свой пост, оставив трубу на своем стуле и направившись в сторону той девушки. — И зачем ты согласился? — Спросил вдруг Ганса Урфин. — Ты знаешь, на кого он показал? — Ну? — Достопочтенная фрау Штейн. Почетный член своей семьи. Имеет весьма спокойный и сдержанный характер. Весьма добра и находит интересным общение с простолюдинами… — И все же? — перебил его Урфин. — Поговаривают, что она женоложница. — с ехидной улыбкой сказал Ганс. — А он это знает? — Вероятно, но жажда бесплатного пойла, особенно из «Хромой лошади»… — Ну да, понятно. — Другое дело, если окажется, что эти слухи — враньё. — усомнившись в правильности своих выводов, сказал Ганс. — Ну, как окажется, так и окажется. — улыбнувшись сказала Мария. Между тем, Барклай уже практически дошел до девушки. Увидев это, Ганс начал внимательно следить за его движениями. Все замерли в ожидании. — Так, он ведь музыку попросит. — Сказал вдруг Германн. — Точно… Музыка! Какую музыку? — растерялся Урфин. — Спокойно. Все под контролем. Играем так: первые четыре такта будут от третьей, а потом догоняем с пятого такта седьмую. — Седьмую? Ты ж обещал без фокусов! — начала было корить его Мария, однако Ганс вытянул руку в ее сторону и с еле уловимой насмешкой сказал: — Обещал, и сдержу обещание. Седьмая ведь наша. Подумав над его словами, Она не нашла аргументов в противовес и поднесла свою флейту уже к губам. Барклай указал из толпы на оркестр, несколько улыбаясь. Ганс, посмотрев на это, поднялся и сыграл какой-то аккард на скрипке, глядя прямо на девушку. Девушка, несколько смутившись, помахала в ответ своей рукой, после чего, видимо все же согласилась пойти с Барклаем на танец. Увидев это, Ганс переполошился. — Готовность — минута, товарищи! — Вдруг воскликнул он и положил смычок на скрипку. Все музыканты также приготовились начинать игру. — Смена плана, не третью, а пятую. — сказал Ганс и перелистнул листы тетради — которая «пусть будет пятой». — Как так? — возмутился Урфин. — Прости, дружище, но третья для медленного танца не очень. Урфин отодвинул свой табурет от инструмента и повернулся в сторону остальных. — Не расслабляйся, в пятом такте подключишься — крикнул ему Германн. Дело в том, что «пусть будет пятой» (так они назвали ту самую «пятую» мелодию) не требует игры на пианино при исполнении. Это одна из немногих композиций, в которых можно убрать одного из членов оркестра и ничего не изменится. А с пятой даже двоих убери — музыка только приятней будет. А с «№7» что? Всем в труппе известно, что Барклай ее терпеть не может. Он считает ее «посредственным творением под пьяным помутнением». Конечно, основания для этого были, скажем, действительно, мелодия была написана именно в состоянии опьянения. Однако несмотря на это, она была одной из самых красивых его творений, что признавали многие из тех немногих, кому это удавалось услышать. И, сегодня тот день — когда ещё больше людей узнают о ее существовании. Выйдя в центр, Урфин, оглядев толпу, громко выкрикнул на весь зал: — Уважаемые герры и фрау! Сейчас наш скромный оркестр исполнит мелодию для медленного танца! Просьба к тем, кто изъявит желание и смелость пригласить кого-либо на танец, выйти в центр залы и станцевать со своим партнёром! В зале постепенно начали составляться пары, храбрецы и глупцы — все они шли с неудержимым мужеством приглашать барышень на танец. Среди них были и Барклай с фрау Штейн. Они вышли на край образовавшегося пространства для танца и взлясь за руки. Ганс с улыбкой взглянул сначала на них, потом на тетрадь и скомандовал: — Начинаем. Заиграла спокойная и размеренная мелодия. Все, кроме пианиста, играли на своих инструментах так, что некоторые гости думали, что сами ангелы залетели в зал и начали петь божественные песни сладким высоким голоском. И вот, четвертый такт. Труппа остановилась на полсекунды, за которые Ганс успел перелистнуть страницу на седьмую страницу. Все, что на ней было — это криво и косо нарисованные линии, ноты, расставленные вроде беспорядочно и хаотично, но, если умудриться это прочитать, то складывалось неплохое представление о том, что хотел изложить автор. Спокойная музыка сменилась на очень странный вальс. Непривычный уху, он слышался гораздо красивее и утонченнее, нежели предыдущие четыре такта. Об этой композиции знал очень узкий круг лиц и сегодня этот круг пополнился на порядка сотни или двух людей. Зал замер, все смотрели на оркестр. Ганс уловил на себе гневный взгляд и посмотрел в сторону Барклая. Но на удивление, тот продолжал танцевать. «Невообразимо, он ее терпеть не может! Как он умудряется продолжать?» — спрашивал себя Ганс, продолжая играть на скрипке. Несмотря на то, что план провалился с сильным треском под трель флейты (в тот момент играла только Мария), оркестр продолжил играть, на радость публике. По окончании исполнения, музыканты услышали громкий гул аплодисментов всех, кто минуту назад молчал. Закончив танцевать, Барклай повернулся лицом к Гансу и как-то странно улыбнулся, что ввело последнего в состояние граничащее с яростью. После того, Барклай и фару Штейн пошли в сторону выхода из зала. — Поздравляю, вы потеряли около сотни марок на выпивку, которую вы не получите — усмехнулся виолончелист. Все остальные вздохнули, глядя на уходящих из зала молодых людей. ======================================= На следующий день, Ганс, как и обещал, пошел с Барклаем в «Хромую лошадь». Оба были несколько хмурыми, однако Ганс, в своей обычной манере шел, подшучивая по дороге. Трубадур же следовал за ним, на удивление ещё более хмурый, чем первый. Войдя внутрь бара, они оба уселись за барной стойкой. — Кружку пива, пожалуйста. — взглянув на бармена, попросил Ганс. — Только одну? — Я не пью — Ганс призадумался — по крайней мере сегодня. Бармен, усмехнувшись, отвернулся от молодых людей. Тут Ганс уже обратился к епосредственно к Барклаю: — И как так вышло? — Ты действительно хочешь во всех подробностях? — усмехнулся Барклай, глядя на своего друга. — Ну, возможно не во всех, я не знаю, что вы делали в поместье вне зала… Барклай сильно ударил по столу и рассмеялся. — Значит не было… — Конечно нет, Господи! — Барклай смеялся чуть ли не во весь голос. — Ну давай тогда, рассказывай. — настоял Ганс. — Ну смотри. Когда я пошел к ней, я уже понимал, что не так просто мне все это будет, но не знал ещё, насколько. Поэтому, я уже по пути придумывал легенду. Я подошёл поближе и обратился сначала к двум дамам, к женщине постарше и самой фрау Штейн. — Ты знал фамилию своей цели до этого? — Да, я знал все и о ее имени и о слухах про нее, а потому тут надо было идти на хитрость… Барклая перебил бармен: — Кружка пива, уважаемые герры, что-нибудь ещё? — Нет, благодарю. Продолжайте, мой друг. — с искрами в глазах потребовал Ганс. — Значит, я обратился сначала к пожилой даме, сказав ей, что ее там кто-то ищет. — И как ты узнал ее имя? — Тут мне на руку пошло случайное событие. Пока я шел к концу, я услышал, как некий герр хотел передать что-то некой фрау Мэри Кехлер. Я согласился это сделать, узнав, что эта самая фрау Кехлер — это та пожилая дама. Ганс фыркнул: — Гррх, удача. — Без нее никак, мой друг. — И что дальше? — Ну, дальше, дело техники. Я передал ей ту бумажку и показал, от кого она. Фрау сразу пошла в ту сторону. И я начал диалог с фрау Штейн. Значит, приветствую ее, говорю с ней этак по-высокому, как барин с барином: «Здравствуйте, уважаемая фрау» и подобно этому. Она чуть ли не сразу втянулась в диалог. Я представился ей Кельнским микрогерцогом, путешествующим по Германии. — А она? — Да погоди ты — огрызнулся Барклай — она… Она сразу поняла, что я один из музыкантов. Взглянула на вас, не нашла меня и спросила про это. Я сказал, что вы мои парни, со мной путишествуете, как этакие служащие. — Прекрасно, о герцог Штихнер. — усмехнулся Ганс. — Да замолкни ты! Да, перегнул немного, но она почему-то поверила мне. Я ей рассказал, что якобы что бы я вам ни сказал, ни показал, все сыграете. — И в тот момент ты показал на нас рукой… — Верно. Спасибо, кстати, что ты подыграл тогда. — Да, нет проблем. — Ну, значит, я ей рассказал немного о наших странствиях и тут Урфин объявил о медляке. Ну, значит, я пригласил ее на танец, она согласилась и мы вышли в центр. — Ну, в этом я, хоть и не полностью, но не удивлен. А вот танец… — А вот танец уже был вот таким: мы стоим уже в начальной позе для танца. Я, полный уверенности, что ты сейчас подключишь всех, чтобы пошла какая-нибудь семнадцатая, которая «Райский сад», а тут ты стреляешь буквально без предупреждения пятой. Буду откровенен, я растерялся, при том очень сильно. Однако, машинально начал танцевать, с трудом улыбаясь фрау Штейн. И тут, как я понял, на пятом такте, ты, собака сутулая — на этом моменте Ганс злорадно ухмыльнулся — да, ты похоже скомандовал играть седьмую. Я думал, что сейчас мы оба свалимся: я со стыда, а ты от того, что тебе по голове ударит Мария. Ганс рассмеялся. — Ну, даже если бы было так, оно того бы стоило. — Так вот, я выругался тихо, но так, что Элиза услышала. — Элиза? — Ее настоящее имя. Элизабет, если точнее. Обычно всем она раскрывает именно свой псевдоним. — Интересно… — Так вот, она спрашивает меня, мол что случилось. Ну, я ей отвечаю, что эту штуку завели, чтобы меня позлить, наверное и что я под это не могу танцевать. А она, что бы ты думал, недолго думая, взяла инициативу на себя и продолжила танец. — Да ладно? — Да, представь себе. Она самостоятельно повела наш танец, из-за чего мы единственные, кто танцевал в тот момент. Она сказала, что ей понравилась мелодия, что придало мне уверенности. Когда ты закончил, именно она сказала мне улыбнуться тебе. Ганс засмеялся. — Неужели? — Угу. — Барклай тоже улыбнулся. Взглянув на пустую кружку, он поднялся с табурета, но потом снова сел. — Ты прости, дальше ничего интересного. Так что не скажу точно, что там было. — Не страшно, это меня беспокоит меньше всего. — успокоившись, ответил Ганс. — Кстати, я краем глаза увидел, что к вам подошёл герр Срезенберг, старший. Он спрашивал у вас что-то? — Да, спросил про музыку, сказал, что все были в восторге. Удивительный человек. Сказал, что мы можем переночевать в поместьи, почему мы как раз с ребятам ночевали именно там. — Черт возьми… — улыбнулся Барклай. — а я в ночлежке нашей спал. — Зато один. — усмехнулся Ганс, доставая из кармана кошель. — Да, но знаешь, куда приятней было бы с Марией. — Ну, брат, у тебя была Флоренция Штейн. — Засмеялся Ганс. — Элизабет, но да… Была… Ганс расплатился за пиво с барменом и оба музыканта вышли из бара, продолжая разговор на уже отвлеченные темы.