Bibliothèque

— Прежде чем начать доклад, я хочу спросить вас — влюблялись ли вы когда-нибудь? Трепетало ли ваше сердце от необъяснимых чувств, тягучей светлой патокой льющейся по каждой ниточке души, скатывалось по нутру, собираясь в сгусток трепетных и страстных желаний? — Нилу, стоя у доски с розовыми от смущения и столь смелых слов щеками, сжимает пальцами огромную кипу бумаг. Хайтам, скользя по ней равнодушным взглядом скучающего на паре студента, отмечает про себя, что данная пара по зарубежной литературе будет долгой. Вовсе не потому, что сейчас они проходят тему, посвященную высоким чувствам, а потому, что Хайтам наперед знает все ответы доклада Нилу и слушать это в десятый раз ему не хочется. По аудитории проносится нестройный говор: кто-то кивает, кто-то мотает головой, одни хихикают, другие просто слушают. Нилу, получая обратную связь, натыкается на Хайтама и запинается в словах, теряясь перед его незаинтересованным взглядом. — В мире есть множество исследований и определений такому сладкому, томному и нежному слову «любовь», — она прочищает горло, выглядя жутко сконфуженной, особенно из-за смешков парней на задних рядах, но горящие глаза и пальцы, стиснувшие бумаги, говорят о том, что настроена она серьезно. Ну, еще бы — проект-то засчитывается оценкой и идет потом в диплом. — Ученые выделяют восемь видов любви. Хайтам, несмотря на то, что внешне выглядит как самый беспристрастный человек, которому чужды любые эмоции, волнения, чужие проблемы и вообще все и вся, на самом деле, очень чуткий. Понимающий, сочувствующий, эмпатичный — просто Хайтам переживает это по-другому, иначе, чем другие люди. Поэтому кивает Нилу, успокаивая ее, как бы говоря «продолжай, все хорошо, мы же репетировали с тобой выступление целую неделю». «Я с тобой». — Начнем с первого вида любви, — Нилу вздыхает, волнуется жутко и смотрит на ассистента профессора, который отвечает за техническую часть, переключая слайды. Парень нажимает на кнопку, и на огромной проекции появляются таблицы, затем картина огромного сердца, скованного в цепях. — Первый вид — филия, или, как говорят, крепкая дружба. Считается, что для любви вовсе необязательно физическое влечение. Необязательно иметь к кому-то вожделение, это скорее добродетельная любовь, не требующая в ответ ничего. Платоническая, — она переводит взгляд на своих одногруппниц, продолжая: — однако она жертвенная… Хайтам трет пальцем подбородок, уставившись на какую-то точку над головой Нилу. Ее звонкий голос, который еще и дрожит как осиновый лист из-за страха публики, отходит на второй план, когда вечно сосредоточенные мысли Хайтама немного размываются, возвращая его к заданному вопросу. Влюблялся ли Хайтам? За всю неделю, что он помогал Нилу подготовиться, ни разу не задумывался над этим. Просто не обращал внимания на это, имея другую цель — выслушать доклад, отметить ошибки, покритиковать речь и просить подругу говорить громче, не бояться взглядов людей, не думать о том, что подумают о ней. Он водит карандашом на последнем листке исписанной тетради и, сам того не замечая, рисует морду тигра ришболанда. Беззвучно усмехается, вспоминая лицо одного человека, который в минуты гнева становится похожим на разъяренного тигра. Такого, как он, Хайтам обожает выводить из себя, потому что те искренние гримасы и отчаянную несправедливость в красивых глазах — никто и никогда не сможет повторить. И почему у него в голове всплыл этот образ? Он рисует рядом с тигром крошечное сердце. Влюблялся ли? — Второй вид любви — сторге, семейная любовь. Это форма привязанности, свойственная родителям, детям, — Нилу, войдя во вкус, уже говорит увереннее, не дрожит и не бледнеет, розовея, зеленея в секунду. Профессор, сидя рядом с ассистентом и о чем-то с ним тихо переговариваясь, делает пометки у себя в планшете, внимательно смотря на презентацию. Хайтам, наконец, вслушивается в доклад, однако глаза смотрят не на выступающего. Его холодные серо-бирюзовые глаза ищут ответ на вопрос, останавливаясь на каждой светлой макушке, но все не то. Слишком русые, слишком темные, слишком короткие, слишком длинные. Эти не подходят, эти в косичке, эти в низком хвосте, эти распущенны. — …кто ваша родственная душа? — Хайтам вздрагивает, услышав вопрос, которого ранее не было, и глаза как раз замирают на знакомой светлой макушке, словно отвечая на два вопроса сразу. Он чуть щурится, смотря на торчащие из хвоста во все стороны блондинистые волосы, темнеющие к кончикам. На чуть сгорбленную спину и опущенные плечи в черной футболке. На светлую шею, к задней стороне которой прижимаются длинные пальцы, потирая кожу. Хайтам позволяет себе еще одну тихую ухмылку, замечая на тонком указательном пальце кольцо. Если в действительности спросить Хайтама о том, была ли в его жизни любовь или был ли человек, ради которого он бы сорвался с крыши следом, он ничего не ответит. Скажет что-нибудь резкое, отмахнется от вопроса и уйдет. Не потому что у него мерзкий характер, что он надменный или высокомерный всезнайка, как считают люди вокруг него. Как считает каждый, кто знакомится с ним. Не из-за этого. Кроме того самого единственного, который знает его настоящего, но всегда ведется на провокацию. Хайтам не отреагирует. Ему вообще на это все равно — внешне. А в груди, там, где спрятано все самое настоящее, разгорится пожар. Поднимется такое пламя, что сожжет на пути все, до чего дотронется. Обратит в прах, не оставив после себя ничего. — Третий вид любви — людус, игривая любовь. Флирт, самая сладкая… Хайтам продолжает сверлить взглядом светлую кожу шеи парня, сидящего на четыре ряда впереди. Тот как-то странно возится на месте, ведя плечами и снова трогая загривок. Кольцо, попадая под солнечные лучи, сверкает, рождая на стенах аудитории причудливых солнечных зайчиков. Под внимание следом попадает сама ладонь, худая кисть, и Хайтам, вдруг понимая, что не может отвести глаза, поджимает губы. А на губах все еще чувствуется сладость бледной кожи, которую он целовал этим утром, собирал с нее трогательную дрожь и взволнованные мурашки. Целовал, прихватывая губами мягкие участки на любимом теле, зубами оставляя россыпь самых шаловливых пятнышек, которых не собрать в одно место, за которыми не угнаться. Хайтам прижимает к губам тыльную сторону ладони, стараясь унять зуд. Кусает губы, не смея опустить глаза. Потому теряется, когда на него оборачиваются. Смотрят этими бесконечно страстными рубиновыми глазами, на радужке которых выжжены жизнь и смерть Хайтама. Будто ришболанд затеял охоту и теперь собирается напасть. Аль-Хайтам хочет опустить голову, чтобы прервать этот обжигающий нервные окончания зрительный контакт, но осколки чужой души, говорящей с миром через глаза, ловят в плен. Манят, зачаровывают, держат в цепях. Для Хайтама весь мир замирает, гаснет весь искусственный свет, потухает само солнце — целая вселенная сужается вплоть до чужих, родных глаз. И Хайтам, чувствуя себя словно на смертном одре, на судном дне, распятый и связанный, признается: В его жизни есть человек, вслед за которым он прыгнет в огонь, воду, пропасть. Он прямо сейчас смотрит на него с любопытством на милом и невыспавшемся личике, у которого на щеках до сих пор следы бессонной ночи, встрепанная челка смешно топорщится, а на кончике носа — след от туши. Хайтам про себя улыбается, понимая, что будущий архитектор Сумеру готовится к своей зачетной паре, делая последние штрихи в своей работе. А глаза у него не такие хищные, какими были пару секунд назад. Они становятся спокойными, тихими, словно из гранатовых рубинов превратились в густую киноварь. Хайтам царапает ногтем большого пальца нижнюю губу. В груди разливается лава. Черт возьми, да, кто бы что ни говорил, Хайтам любит Кави. Любит так, что легкие обжигаются о каждый вдох, сделанный рядом с архитектором. Что каждая мысль о нем будоражит все нутро, соблазняет внутреннего зверя игривой лаской. Что каждое движение этого человека как взмах красной тряпки для быка. Аль-Хайтам уверен, что ни одна звезда во вселенной не сравнится с его человеком, с его родственной душой, звонким смехом и порхающими касаниями обнявшей его самого. Хайтам любит его. Любит каждую частичку Кави, будь то одинокий светлый волос на подушке по утрам, скомканная бумага на полу посреди ночи, очередная кружка с крепким мерзким кофе на столе или на полу, валяющаяся футболка на подоконнике, куча банок с уходовыми средствами для кожи рядом с его единственной пенкой для умывания — это все отражает Кави, хранит в себе его запах и тепло. Если бы Хайтам был художником, то Кавеха рисовал жирными мазками красного, резким росчерком черного, плавными линиями голубого, короткими штрихами белого — и получал бы из хаоса и вороха шума идеальную картину. Портрет своей любви. Хайтам любит Кави так, что он никогда не находит сладких слов в минуты близости, не понимая, зачем ему произносить то, что он может показать, доказать действиями. Вместо того чтобы открыть рот и хрипло выдавить из себя звуки, Хайтам всегда прижимает его к себе так, что между ними не остается ни миллиметра, так, что у Кави кончается воздух в глубоком нежном поцелуе, так, что кружится голова у обоих, так, что остаются только голые чувства и громкие прикосновения. Так, чтобы сказать: я люблю тебя. Кави приходится разорвать переглядки из-за соседа, что-то шепнувшего ему. И парень, отправляя Хайтаму одну из самых красивых, тихих, нежных улыбок, отворачивается. А Хайтам прикрывает глаза. В клубок мыслей врывается голос Нилу, рассказывающей о прагме, самой прочной любви. И в полотне темноты вновь возникает Кави. Хайтам позволяет себе вольную усмешку, не замечая, как на него смотрят другие. Не замечает, каким красивым он выглядит со стороны, будучи занятым своими мыслями. Хайтам любит голос Кави. Кави — это самый шумный и беспокойный человек в мире, который, засыпая, может извертеться так, что они или вдвоем упадут с кровати, или проснутся утром в коконе из простыни, одеяла, покрывала. Или, если так совпадут планеты (которые Кави обожает изучать по ночам, вытащив телескоп), то в обнимку. У Кави не так много вещей, но бардак он производит из пустоты, профессионально собирая хлам по всей комнате, но держа чистым стол. А когда решает убраться, то бардака становится только больше. Он не умеет готовить, у него даже кофе убегает из турки, радостно маша флажком и сваливая восвояси, протяженностью плиты. Кави одновременно блестяще знает точные науки, не напрягаясь решает любые задачи, иногда с видом сумасшедшего ученого строит какие-то макеты ракет, и также блестяще не понимает, что такое фотосинтез, теряясь и неловко смотря в пол. Он одновременно знает все, но не может совершить простые манипуляции с микроволновкой, при виде которой заливается смехом, вспоминая шутку Сайно: « — Как называют крошечных людей, которые постоянно волнуются? — Крошки-волнушки? — Микроволновки». Кави всегда с нее смеется, но не смеется с анекдотов, не понимающе сводя брови и пытаясь вникнуть в суть. Он не знает, что такое гештальт, но знает, как справиться с панической атакой. Он не поощряет наивность, но всегда заступается за слабых — это часто злит Хайтама, которому потом приходится разбираться с теми, кто посмел тронуть Кави. Не потому что Кави слабый, нет. А потому что драться вшестером против одного — несправедливо. И Хайтам, шагая по темным дворам с Сайно, пытается восторжествовать справедливость. Кави слишком эмоциональный и эмпатичный, но за себя никогда не плачет. Он пытается помочь всем, приютить каждое животное, но не может помочь себе, когда становится невыносимо тоскливо. И тогда он просто жмется к Хайтаму, сбиваясь в крошечный комок у него на коленях. А Хайтам обнимает его, не зная, как забрать у того всю боль. Злится Кави так красочно, что Хайтам не может не дразнить его. Кави знает это, и вместо того чтобы не вестись на это, ведется и будет вестись. — Последний вид любви — эрос. Страсть, вожделение… Хайтам хмыкает, открывает глаза. Страсти в нем столько же, сколько справедливости в Кави. Хайтам иногда думает, что Кави может обратиться в порошок в его объятиях, в его прикосновениях, в его поцелуях. Хотя Кави касается его также: со всей пылкой страстью, желанием и обожанием. — …эта любовь может пройти быстро. Так что ее всегда нужно подпитывать, кидать дрова, чтобы огонь не погас… Хайтам, облизнув губы, встает и, стараясь никого не потревожить, направляется к выходу, по дороге ободряюще улыбаясь Нилу. В коридоре пусто, до конца пары еще где-то час с лишком, после Нилу будет выступать еще целая куча народу, слушать которых Хайтам, если честно, вообще не хочет. У него все сдано и автомат давно стоит в зачетке, ему не нужно напрягаться, а у группы Кави этот предмет является семестровым, просто поточный семинар. Он неспешно бредет в сторону туалета, где смотрится в зеркало и моет руки. Стоит у окна, всматриваясь в небо. Время тянется медленно, и Хайтам, не найдя больше ничего интересного, идет в сторону библиотеки этажом выше. Как правило, в это время там никого нет, кроме библиотекарши, которая постоянно смотрит сериалы и пьет чай, не всегда замечая происходящее вокруг. Как и ожидалось, она даже не смотрит на него, когда он проходит мимо нее через читальный зал к стеллажам, блуждает по лабиринту, оказываясь в самой дальней секции. Сюда не доходит солнце, здесь нет окон, лампа тускло освещает только верхние полки, звуки сюда долетают приглушенные, пахнет сыростью и пылью. Хайтам идет к самой стене, принимаясь излишне заинтересованно читать корешки старинных книг, особо не вдумываясь даже, что они означают. И в какой-то момент он слышит тихую поступь, такую кошачью, легкую и грациозную. Улыбка на губах появляется сама по себе. — Долго ждешь? — спрашивает тихо Кави, держа руки за спиной и плавными шагами направляясь к нему. На нем широкая футболка, черные спортивные штаны и кеды (они красные, с принтами и белой подошвой). Красивый, красивый, красивый. Хайтам начинает чувствовать покалывание на кончиках пальцев. Он оборачивается. И от лица Кави это выглядит довольно… опасно, в полутьме его силуэт кажется пугающим: высокий рост, широкие плечи, блеск в глазах — может, Кавеху стоит бежать и не оглядываться. Спасаться. Но мышка бежит к сыру, не замечая ловушки. Так Кави оказывается в ней, покорно кладя ладони на плечи, когда его за талию притягивают сильные руки, прижимая к крепкой груди. Из легких уходит воздух прежде, чем Хайтам склоняется, трется носом о чужой, вырывая фырк, и льнет к нему губами. Сначала так невинно, просто касание, а потом углубляет поцелуй. Прикусывает нижнюю губу, оттягивает ее и проскальзывает в рот горячим языком. Волосы на загривке встают дыбом, мир пошатывается, замирает, взрываются планеты, кровь бурлит — касаться любимого человека так приятно, так незабываемо, так потрясающе… Хайтам кусает Кави за кончик носа — с все тем же пятнышком от туши на носу, привлекая его внимание, и прижимается лбом ко лбу, тяжело дыша. Так завелось, что Хайтам рядом с Кави как спичка — всего одно движение, и он загорается в бушующий огненный вихрь. — Как думаешь, какая у нас любовь? — урчит Кави, одной лапкой зарываясь в серебряные волосы, а второй держась за предплечье парня. — Ты хорошо подготовил Нилу, молодец, я горжусь тобой, — и целует в лоб, чуть привставая на носочки. Хайтам выше его на пару сантиметров — это не так заметно со стороны, но вблизи, когда грудь к груди, сердце к сердцу, немного чувствуется. — Ты думаешь, что у нас одна определенная? — в ответ задает вопрос Хайтам, гуляя широкими ладонями по узкой спине, залезает под футболку, оглаживая нежную кожу. Пальцами скользит по позвонкам, царапает их и ловит в поцелуй выдох. — Я думаю, у нас своя, м-м, такая особенная, — возводя глаза к потолку, задумывается Кави. — Вот знаешь, вертится на языке, но не могу понять, что это. Вот черт, как же это называется… — он улыбается с задорными хитринками в уголках губ, смотрит этими покоряющими глазами. Дразнится. Он просто дразнит Хайтама, тянет время и искрящее напряжение меж их губами — это сладкое предвкушающее чувство, когда они зудят, дергаются, желая прикоснуться в манящем поцелуе. Хайтам прижимает его к стеллажу, кладя на затылок ладонь, чтобы Кави не ударился головой, и слепляется, как пазл. Вторгается в чужой рот, с глухим рыком принимаясь языком вылизывать ряд зубов, дотягивается до нёба, и Кави млеет, становясь как пластилин. У того сразу подкашиваются коленки, и он цепляется за Хайтама, который опускает одну руку на талию, второй скользя по бедру и сгибая ему ногу, под коленку тянет к себе, оказываясь между ног в опасной близости к бугорку в штанах. От этого движения Кави мурлычет, чуть откидывая голову и открывая шею, которую Хайтам начинает целовать, языком обозначая какие-то метки. Вырисовывает узоры, щекоча архитектора, который смущенно хихикает, кидая взгляд в проход. Ближайшие минут пятьдесят до них никому не будет дела, поэтому Кави закрывает глаза, выгибая спину. Хайтаму нравится целовать Кави. Нравится целовать его губы, сверх чувствительную шею, нежные участки за ушками. Он знает и предвкушает реакцию любимого, роняющего скромные вздохи и кусающего покрасневшие губы. Хайтам думает, что у него самый красивый парень — наклоняется снова к шее, губами ведя вереницу к ключице, выглядывающей из растянутого ворота футболки. Целует косточку. Хайтам думает, что у него самый умный парень — не отрываясь, ведёт дорожку к плечу, оставляя там лёгкое касание. Он думает, что Кави — воплощение противоречий. Самых непонятных, неожиданных, странных, но удивительных, чарующих и потрясающих. Кави — это самое замечательное и неповторимое, что случалось с Хайтамом. Его грех и свет. Кави сдавленно стонет, когда Хайтам проезжается ширинкой грубых джинс по паху, умещая ладони на ягодицах и сжимая их с силой, оттягивает и мнет. Хайтаму нравится, как от Кави пахнет ягодным чаем, который тот всегда покупает перед парами в автомате и растягивает напиток на полтора часа. Как от волос идет легкий шлейф чего-то цветочного, несмотря на то, что Хайтам не любит запах трав и цветов — он постоянно чихает, оказываясь рядом с растениями. Как кожа Кави обволакивает его в нежное одеяло чего-то воздушного и сладкого. Тело реагирует на прикосновения, вздохи заполняют темный уголок, в котором сгущается воздух, начиная искриться возбужденным томлением. Хайтам мычит, когда Кави шумно выдыхает. — Чем мы собираемся заняться? — наигранно удивленно спрашивает, склоняя голову, прищуривается, обнажает клычки и хмыкает, оказываясь сжатым в стальных тисках. Хайтам не отвечает, кусает его в шею, с нажимом проводя по бедрам, толкается через одежду, заставляя проехаться спиной по полкам, извиняется, кладя одну руку под лопатки. В те редкие моменты, когда они выбираются на свидания, и Кави увлеченно рассказывает о звездах, держа в вечно прохладных руках стаканчик с ванильным рафом, Хайтаму кажется, что вселенная послала ему ангела. Он, конечно, не верит ни в ангелов, ни в силы небес, но Кавех умудряется сделать так, что Хайтам обязательно уверует. Не особенно важно во что, но уверует. — Он меня игнорирует, — бубнит Кави, дуется, отворачивая голову, когда его хотят поцеловать. — Нет, плохим парням нельзя целовать хороших парней. А ты очень плохой, Хайтам, понимаешь? Кто вообще- То, что Кави обожает болтать — знает, наверное, вся планета. У него два состояния: первое — он не затыкается, говорит-говорит-говорит, говорит обо всем, что видит и чего не видит; второе — он молчит. Раньше Хайтам волновался, что это могло быть сигналом каких-то проблем, но позже выяснилось, что Кави, если чем-то занят или о чем-то думает, то не открывает рот. Вообще. Концентрация у него в эти моменты мощная. И очень агрессивная, если отвлечь: они даже как-то подрались и поругались из-за этого. Хайтам после этого не трогает его, наблюдает со стороны. Кавех возмущенно ворчит ему в губы, а Хайтам не может насытиться поцелуем, кусается и лижет, возбуждаясь от этого сильнее. Сердце в груди плавится, в штанах тесно и горячо, в венах электрический ток — только тронь, и Хайтам вспыхнет. — Ох, да, возьми меня прямо здесь, — голос Кави немного приземляет его, и он смотрит на него расширившимися зрачками. Останавливается, пытаясь понять смысл слов, а потом вздыхает, улыбаясь. Кави хихикает, добившись нужной реакции. — Ну что, успокоился? Если ты не убавишь пыл, мы тут разнесем все полки, а потом нас накажут. Или ты так хочешь оставить здесь память о себе? Для будущего поколения? Хайтам издает странный звук, который Кави не успевает различить, а потом хватает его в охапку, перемещаясь в угол, прячет за собой, целует так, что у будущего архитектора земля уходит из-под ног, а кожа покрывается мурашками. Парень стонет в губы, облизывая чужой язык и всасывая его в свой рот. И не сдерживается от громкого оха, когда Хайтам вдруг опускается на колени, задирает ему футболку, царапая соски и лижет живот, кусая тазобедренную косточку, приспускает штаны с бельем и водит губами вокруг пупка. Кави растерянно прижимает к губам ладонь, второй упирается в стену, затем поджимает пальцы на ногах, едва не падая, когда Хайтам берет горячую головку в рот, пропуская ее по языку к глотке. — Ох, черт, что началось-то, — шепчет Кави, смотря на растянувшиеся губы вокруг своего члена и тяжелый взгляд бирюзовых глаз. Кави прогибается, зарываясь пальцами в чужие волосы, оттягивает их на затылке, вцепляется второй рукой в плечо Хайтама, очень стараясь держаться на ногах. Облизывает губы, прислушиваясь к тишине библиотеки, и плавится. Руки, удерживающие бедра, скользят к заднице, царапая мягкую кожу и оставляя на ней розовые полосочки, подбираются к колечку мышц. Хайтам не пытается проникнуть, просто гладит дырочку, кружит над ней и надавливает, убирая палец, затем снова гладит, щекоча. Со звонким хлюпом выпускает член, но останавливается на головке, чуть грубо сжимая ее губами, языком растирая чувствительную уздечку, из-за чего сверху слышится довольное и урчащее «мхрм». Вспоминает, как Кави эти звуки издавал утром, податливый, горячий и сонный, прогибался, обхватывая его ногами за спину, пока Хайтам, уперевшись руками о изголовье кровати, входил в него медленными толчками, жмуря глаза от горячей мокрой узости. А потом им пришлось прекратить, спешно натянуть белье и первые попавшиеся вещи под бешеные стуки старосты архитекторов в дверь, требующего у Кави какие-то чертежи. Хайтам, скрестив руки на груди и сжав зубы, смотрел на то, как его парня вместе с ночными набросками, карандашами и тушью уводят из комнаты под громкое «сколько тебя ждать!». Хотелось ли ему убить наглеца?.. Знал бы Кави, как Хайтам ненавидит его группу и в особенности старосту, уже который год пытающегося подбить клинья. Подружиться. Завалить в постель. Но Кави не обращал на того никакого внимания, отказывал и просто игнорировал, когда слова не доходили до слуха этого человека. — У тебя взгляд, словно ты кого-то убиваешь в мыслях, надеюсь, не меня, а то знаешь, опасно, — Кави двигает бедрами, упираясь головкой во внутреннюю щеку, и покрывается потом. Как же ему хорошо. Его оставляют без ответа, но ласкают уретру, перемещая одну руку к основанию члена, перекатывают яички и нажимают на точку под ними, отчего Кавех дергается, кусает губу и тянет Хайтама за волосы и уши от себя, но тот противится, втягивая щеки и быстро двигая головой. Утыкается носом в лобок, шумно дышит, расслабляя горло и сглатывая, чтобы стенки терлись о головку. И Кави, проскулив, кончает. Бисеринки пота скатываются по виску, красные щеки пылают, а шумное дыхание медленно затихает. Хайтам выпускает Кави, напоследок вылизывает всю длину, обсасывает чувствительную головку и отстраняется, облизывая губы и поднимается, обнимая подрагивающего парня. Целует его в щеку, в волосы, пока Кави прячется у него в плече, приходя в себя. Заботливые руки возвращают штаны и футболку на место, снимают с волос резинку, чтобы завязать новый крошечный хвостик, затем пальцы проходятся по шее, массируя и лаская за ушком. — А ты? — уткнувшись носом в любимую шею, Кави пытается пролезть в чужие брюки, но его останавливают, крепко обнимая и целуя в лоб. — Продолжим вечером, — обещает он, поправляя собственные штаны, целуя в кончик носика и усмехаясь — Кави жмурится, вредно фыркая. Они стоят в обнимку пару минут, пока на телефон Хайтама не приходит сообщение от Нилу. — Что пишет? — Кави сует любопытный поцелованный и помеченный тушью нос в телефон. — Говорит, чтобы мы возвращались, а то выглядит подозрительно, что мы оба вышли и пропали почти на час. — М-м-м, напиши ей, что мы были в медпункте, потому что я случайно упал с лестницы и подвернул ногу. Мне было смерть как больно, и ты, герой мой, понес меня в больничное крыло, там мне наложили лед, бинт, перекись… Подожди, а зачем перекись, — Хайтам, идя сбоку, незаметно улыбается — Кави теперь вряд ли замолчит до конца дня. — Ты, кстати, знаешь, почему у греков не было… Пусть болтает — Хайтам готов слушать его до скончания времен. А еще, смотря на горящие красные глаза, счастливую улыбку и хаотичные движения рук, он понимает, что у них с Кави самая обычная любовь. Та самая, когда влюбляются две души, которые в самую первую встречу сначала дерутся и ненавидят друг друга, а потом не могут надышаться. Когда делят одно одеяло половину ночи и засыпают в обнимку, потому что кое-кто устал ругаться. Когда одежда общая, но футболки Кави немного жмут плечи Хайтама. Когда одному хочется гулять в дождь, а второй берет зонт и теплую толстовку, потому что Кави обязательно простынет. Когда Хайтам ненавидит растворимый кофе, который Кави пьет вместо воды, поэтому он всегда покупает ему ванильный раф на прогулке. Когда Кави вытаскивает Хайтама из завала учебников и тащит его в парк развеяться, отдохнуть, подначивает его на проделки, а потом с громкими визгами убегает от злющего парня через весь кампус, распугивая голубей. Когда мечты, вначале абсолютно противоположные и от того ранящие, со временем обсуждаются вместе и «я верю, что ты сможешь». Когда в одну из самых дождливых ночей «ты выйдешь за меня?» и «а мы заведем кота?»: «Да». «И кота заведем».