По ту сторону объектива

«Какаши, это будет миссия под прикрытием. Замаскируйся под гражданского путешественника и отправляйся в страну травы.» Стоило сразу сообразить, что в улыбке глаз сенсея таилась лисья задумчивость; завуалированный секрет, обрамленный нежным голубым светом. Взгляд, сдобренный жизнерадостной опекой с налетом легкой иронии, играл с окружающими, как волны на поверхности тихого озера, скрывающие под собой темные глубины. «Твоей задачей будет запечатлеть празднование в честь годовщины окончания Третьей Мировой Войны Шиноби. Напарник встретит тебя у парадных ворот.» Вот и она — глубина. В ней затонуло заготовленное приветствие, на открытом лице застыла маска, не пропускающая полыхнувших эмоций: еще издалека ниндзя заприметил знакомые взлохмаченные вихры. Их обладатель на приближение обернулся, явил вязь шрамов, перетянувших равнодушное лицо, в линиях можно было прочесть историю, как если бы старинный свиток в узоре паутины открылся перед искушенным искателем, но словно один Какаши не мог прочесть ни слова. Один Какаши не мог подобрать подходящих, чтобы стать частью этой истории. Человек, стоящий перед ним, с лицом, изрезанным войной, казался одновременно родным и чуждым. Он все же выдал скомканное приветствие. В нутре непривычно сжалось страхом: сейчас фальшивое облачение ощущалось нелепым, лицо — уязвлено неприкрытым, шрам будто вспыхнул под фиолетовой наклейкой, казалось, она явит обличающее личину уродство под назойливым порывом ветра, треплющим неродные каштановые пряди. Однако глубокий чернотой взгляд единственного глаза, лишенный узнавания, ознакомился со спутником поверхностно, мимолетно и тут же потерял интерес. «Обито» — представился не дрогнувший голос. «Сукеа» — выдавил в ответ, и напарник первым четким шагом двинулся к выходу из деревни. Облегчение смешалось с разрастающимся раздражением — впервые по отношению к учителю. Намикадзе Минато, третьесортный интриган… как глупо Какаши попал в примитивно расставленную ловушку, согласился на вздорный маскарад. Волосы на затылке встопорщились бы, не будь заключенными в тюремный капкан душного парика, ладони то и дело смыкались на арендованном фотоаппарате, не знающие, куда пристроиться — точно не в ласковом обхвате рукоятки отполированной кровью катаны, отброшенной сегодня за ненадобностью. И… — Почему… — вырвалось прежде, чем разум успел послать губам команду сомкнуться. Он получил четкие инструкции — гражданский облик, не выдающий причастность к миру шиноби, но все в Обито, озадаченно замершем, говорило об укладе военной жизни: ничем не замаскированные шрамы, приталенный пояс с закрепленной сумкой, из недр которой позвякивало, притираясь, металлическое оружие, повязка, фиксирующая еще одну у середины бедра. Если Какаши в грязной игре — нанятый Скрытым Листом фотограф, то кем был Обито? — Что? — нетерпеливо пробасил поломанным юношеством баритоном Учиха. — Ничего, — измененный голос скакнул, будто все еще не нашел своего тембра, прозвучал ошибочно испуганно. Обито закатил глаз. Добавил, двигаясь дальше: — Не отставай. Я не собираюсь растягивать этот парад лицемерия. Какаши торопливо нагнал удаляющуюся фигуру. Сглотнул скопившуюся слюну с оттяжкой, в горле пересохло от мучительной догадки — Обито все же признал в глупом лице Сукеа бывшего сокомандника. Тогда почему? Почему промолчал, безропотно следуя потерявшей смысл миссии — Хокаге наверняка отправил в Кусагакуре настоящего фотографа. Почему не наградил пронизанным ледяным презрением взглядом, какого Хатаке удостаивался всякий раз, когда приходилось объединять умения под марионеточные веревки учителя? Обито оставался убийственно спокоен, равнодушен, даже отрешен — всякое осмысление покинуло бездонную чернь взгляда, заволоченного в пустоту, спряталось где-то глубоко внутри, вне пределов восприятия копирующего ниндзя. Кончики пальцев зудели в беспокойном напряжении, нервировали, он чувствовал себя незащищенным, при одежде — совершенно голым, открытым, как самая примитивная книга на прочтение широким массам. Прежде сродненное, успокаивающее, молчание оплетало липко и холодно, сжимало тисками дыхательные пути, как никогда хотелось исказить монолитное полотно пустыми словами. — Здесь достаточно. Против воли Какаши вздрогнул, выволоченный из суетящихся мыслей твердостью чужого голоса. Не успел пресытиться облегчением, как все поплыло, внутренности скрутились в тошнотворном спазме, ноги потеряли опору, а под зажмуренными глазами тьма зашлась каруселью. Продрав слипшиеся ресницы в попытке обрести опору вместе с заземлившимися ступнями, он мгновенно осознал где находился, даже не бывая здесь прежде: бесконечные, мельчающие в мрачном горизонте серые плиты, холодящие рассудок, испещряли безмерное пространство краеугольным лабиринтом, тянулись из ниоткуда в никуда — ни потолка, ни пола за пределами пластин, только необъятная монохромная бездна. Бездна, которую они делили пополам, — измерение Камуи. Обито материализовался секундой позже, чтобы снова исчезнуть, замкнувшись крошечной точкой в пространстве. Теперь Какаши был готов — повторное перемещение не взбурлило кровь, только чувство тошноты подступило к горлу плотным комом. Сердце болезненно ухнуло в желудок, пропустив удар. Он пожалел, что не стал закрывать глаза, теперь и в темноте забвенья картину, гонимую годами, не выволочь, не стереть, не скрыть даже водопадом испещряющей видимость крови. Как выпотрошенные органы, гигантские металлические стержни свисали из поросшей мхом каменистой постройки, чьи обломки фактурными памятниками погрязли в стоячей реке. Руины — вот и все, что осталось от моста Каннаби, прозванного негласно символом окончания кровопролитной войны. — Ну? — со свойственным нетерпением громыхнул в шуршащем ветром молчании Учиха. Какаши удалось поднять затравленный взгляд; почему из всех мест он должен был попасть на мост Каннаби? Почему из всех людей человеком, приведшим его сюда, должен был быть Обито? Обито, захороненный под обломками в тот роковой день, когда мост был уничтожен, Обито, от которого, как от треклятого моста, казалось, остались одни руины? — Что? — шепнул только с хрипом. Взгляд погряз в углублениях шрамов, словно выискивал в них прощение или погибель. — Мне за тебя твою работу делать?! — вспылил, хвост волос рассек воздух, крепкие руки сошлись на груди, переплелись — белое к смуглому. — Ты, блять, собираешься фотографировать или нет?! Какаши встрепенулся. Сморгнул осоловело, наконец вдохнул жадно, будто прежде забыл о нужде в кислороде. Камера посмотрела на него объективом словно бы уничижительно. Верно. Сукеа — фотограф, знакомый с призраками войны лишь номинально, а Обито… кем бы ни был, явно тоже не желал здесь задерживаться. Насилу уняв дрожание конечностей, ниндзя закостенелыми движениями подготовил аппарат к съемке. Расплывчатый фокус быстро зафиксировал громоздкий пейзаж, затвор щелкнул оглушающе громко, будто окружающий лес замер, затаились обитатели, чтобы не мешать тонуть в пучине воспоминаний. С первым же снимком он опустил камеру. — Все, — вышло потерянно и глухо. Взгляд сам собой опустился к протоптанной земле меж ног. — Все? — интонация отчетливо сквозила недоумением. — Все, — болотистые линзами глаза вперились в бывшего друга непреклонно, губы упрямо поджались. Обито изогнул рассеченную бровь, не впечатленный. — Тебе виднее, — пространственно ответил шиноби. Устремил взгляд вдаль, во вновь зашуршавший жизнью лес. — Пройдем напрямик, — уведомил деловито, — до деревни рукой подать. Какаши сцепил зубы, не ответив, двинулся вслед покорно. Смог с облегчением вздохнуть только когда нерадивый пейзаж скрылся за столпившимися стволами. Словно и сердце, пойманное в терновый капкан, ощутило свободу, подавленное настроение постепенно начало отступать, уступая место внутреннему покою, свежий лесной воздух ласково охладил легкие. Сквозь густые кроны деревьев просачивались лучи теплого майского солнца, прогоняли остаточную тревогу, как ненужную тень, напоминали, что существует еще и другой мир, которого кровавые руки ниндзя касались так редко, — мир, где борьба за выживание не определяла каждый миг. Мир-мечта взбалмошного мальчишки, грезящего стать Хокаге. — Ты в порядке? — равнодушный тон столь диковинно вплелся в участливый вопрос. Раньше прозвучал бы иначе: с нескрываемой обеспокоенностью, возможно — с пеленой слез, застилающих обзор. «Мне просто соринка в глаз попала!» — оправдался бы, выпятив губу. Какаши непременно упрекнул бы про очки, защищающие достояние великого клана. Как давно это было… — Сукеа? Он с нежеланием вынырнул из теплых воспоминаний. Тот Обито, которого он столь сильно и так поздно полюбил, уже шесть лет как погиб. Теперь другой — которого прежний Хатаке Какаши уважал бы за силу, беспристрастие и ненавязчивость, который не разбрасывался словами и беспокоился из тактичности. — Я в порядке, — улыбка, тронувшая губы, оказалась естественной. Обито за последние годы и не подумал бы спросить о его состоянии. Даже если прежде оставались сомнения в неосведомленности напарника о фальшивой личности, теперь Какаши уверился — Сукеа для него был незнакомцем. — Недавно ты сказал — «парад лицемерия». Что ты имел в виду? Расслабленные черты лица ожесточились, замкнулись за холодной маской отрешенности, которую Какаши знал слишком хорошо — каждый день лицезрел подобную на собственном. Не пожалел все же, что вопрос озвучил, шаги не истратили непринужденной легкости. Отчего-то знал — ему ответят. — Все это дерьмо… — запнулся. Захотелось прыснуть: Обито и раньше не мог хвастануть красноречием, а ныне грязные слова нередко вылетали из его уст при самых разных обстоятельствах. — Недавно все готовы были друг другу глотки перерезать при первой же выдавшейся возможности, чужестранцы — отребье, которое нужно стереть с лица Земли. А сегодня руки друг другу жмут, жопы целуют, будто и не было ненависти, не было смерти, будто не они по горло измазаны в чужой крови. Запал остановился так же стремительно, как начался. Он замолк, по напряженным бицепсам непонятно — то ли питал отвращение к высказанному, то ли просто жалел, что вывалил интимные мысли, идущие вразрез с общепринятыми. — Тебе это ненавистно? — Какаши постарался придать голосу непосредственности. — То, что войны больше нет? — на него посмотрели, как на идиота. Им же себя Хатаке и почувствовал, захотелось оправдаться: — Эм… знаешь, не редкость, когда шиноби не может жить без войны. — Во-первых, — ниндзя деловито поднял указательный палец, беззлобно продолжил: — война есть и будет всегда, даже если такие как ты не способны ее узреть за всем этим ебучим фасадом, — Какаши не стал убеждать его в обратном. — Во-вторых, что бы ты ни напридумывал, я ненавижу войну. Обито считался первоклассным убийцей, лучшим на службе Хокаге, его личный Анбу. «Никогда бы не подумал, что именно Обито станет идеальным анбу. Не Какаши — Обито», — слова Минато не предназначались его ушам, но он услышал. «После всего, что с ним случилось…» — ответила тогда Кушина, но он сбежал, все еще лелея утраченный образ, чей призрак исправно навещал у мемориального камня. С течением времени и сам сдался, смирился, принял, но… «Я ненавижу войну», — сказал Обито. Какаши безоговорочно поверил. — Я тоже, — с опозданием отозвался, прежде отстающий на шаг, поравнялся. — А ты — что думаешь обо всем этом дерьме? — взгляд вперился с очевидным, даже льстящим любопытством. — Если ты о войне, — запрокинул голову, над которой лиственные ветви расходились шире, пропускали чистую голубизну небесного полотна. — То это дерьмо. — О празднике, — безапелляционно поторопил Обито. Прежде, чем ответить, Какаши установил зрительный контакт. — Я не перестану верить в мир, и если этот парад лицемерия — хотя бы крохотный шаг в его направлении, то я сделаю этот шаг, — в ответ только хмыкнули, в ворохе нежданной безмятежности кольнуло знакомым неприятием. Интересно складывалась жизнь — прежние они не были способны прийти к взаимопониманию ни в одном вопросе, и теперь, когда мировоззрение Хатаке диаметрально поменяло вектор — ничего не изменилось. — Я не требую, чтобы ты в это верил, — продолжил, вероятно обманываясь. — Но если хоть кому-то удастся увидеть свет, это уже стоит того, чтобы отмечать. Такие моменты, как праздник, напоминают, что мы все еще способны на единство. — Лишь красивые слова, — отрезал замкнувшийся вновь Обито. Ускорился, вдалеке уже неотчетливо улавливалась праздничная суета. Лес приближался к концу. — Один человек сказал однажды… — вместе с маской куда-то испарилась способность фильтровать высказываемые мысли. Какаши плотно сомкнул непослушные губы. — Сказал что? — вновь нетерпение, будто действительно жаждал услышать. Но он не мог произнести — не Обито. — Сказал то, что перевернуло мое видение реальности, — изворотливые слова с сомнительным успехом формировались на языке. — Что за слова? — продолжал допытываться Учиха. — У каждого свои. Я верю, что и ты однажды услышишь необходимые, предназначенные именно тебе от нужного человека, — и этим человеком уж точно не был Хатаке Какаши, встреч с которым бывший товарищ избегал почти всегда успешно, чьей компании не мог вытерпеть, чьего имени ни разу за долгие годы не произнес. Обито лишь фыркнул, и они безмолвно двинулись к цели. Вскоре умиротворение леса, который они оставили позади, показался далеким и забытым: мужчины, женщины, дети и старики — все спешили в город, сосредоточение мечт и ожиданий — смех гармонично вплетался в приглушенный неразборчивый гомон разговоров, в глубине возросшего из пепелища города разливались заводные мелодии, радушно приглашали. Какаши был одним из тех, кто проливал здесь кровь — свою и чужую, защищая будущее своей деревни и ее народа. Правильно ведь Обито сказал — парад лицемерия. И не найти во всей толпе человека лицемернее самого Хатаке. — Что с этим человеком сейчас? — словно из ниоткуда громыхнул вопрос, хотя задумчивый спутник говорил приглушенно. Какаши не стал обманываться — понимал, о чем спрашивали. И почти не соврал: — Он мертв. Учиха продолжил не сразу, лишь спустя время, дал собраться с мыслями, а может упорядочивал собственные: — Тогда почему? Он научил тебя тому, что свело его в могилу. Почему ты продолжаешь верить? Какаши остановился. Кто-то ругнулся, толкнул локтем, люди стали обтекать их, как вода — камень, выглядывающий к небу, все неважно: значение имел лишь пытливый взгляд заблудшего человека. — Потому что он действительно умрет лишь когда его принципы не найдут воплощения в чужих лицах. Сопротивление взглядов, как когда-то в далеком военном, но лоснящимся временами беззаботностью прошлом; они всегда были упрямыми, отказывались уступать друг другу. Наконец, Учиха криво усмехнулся, что больше отдавало горечью, чем язвительностью, уголок рассеченной губы мелко подрагивал — и не заметил бы, не будь и сам — шиноби, чутко отслеживающим изменения в оппоненте. Произнесенные слова повторялись в голове, создавая своеобразное эхо в пустоте между ними, которая продолжала расти, пока живой огонек черноты не затух прощальным проблеском любопытства. — И снова — лишь красивые слова, — и развернулся, не требующий опровержения. Какаши подчинился.

***

— Зачем ты их фотографируешь? Какаши, сидя на корточках, пролистал получившиеся снимки, раздумывая над ответом. Они с Обито вот уже как полчаса прогуливались по городку. Объектив останавливался на всем, что можно было статически зафиксировать, лишь бы не погрязнуть в возникшем после откровенных диалогов неуютном молчании. Он запечатлел короткое мгновение перерождения пестрокрылой бабочки из маленькой, спрятанной от мира беззащитной куколки, в прекрасное недолговечное чешуекрылое насекомое — наблюдения за чем он был лишен безжалостной судьбой шиноби, привыкшего проживать жизнь от одного дня к другому. — Мне нравится наблюдать за жизнью. Бабочки — символ возрождения и влечения к свету, — ответил в итоге мягко, не отрываясь от фотоаппарата. — Бабочки, летящие на огонь, по поверьям символизируют желание найти для себя истинный свет, прильнуть к его источнику, и столь отчаянное стремление в итоге приведет лишь к концу. Так если этот бессознательный инстинкт в итоге приведет ее лишь к гибели, тогда в чем смысл подобного существования? Какаши растерянно перевел взгляд на протоптанный грунт под ногами, задумываясь. В флегматично произнесенных словах Обито было заключено больше, чем он сказал вслух. — Свет — символ свободы и процветания. Лучше умереть, обжегшись светила, чем долго иссыхать, спрятавшись в темноте, — эта истина была тем, чему он научился, лишившись Рин и Обито. Обито над ним хмыкнул и устремил взгляд в горизонт, где сгущалась толпа. — Знаешь, что еще символизирует перерождение бабочки? — спустя минуту безмолвия произнес Обито. — Это символ отделения души от тела и обретения окончательной свободы. Сердце на мгновение замерло. Какаши не был уверен, как правильно стоило трактовать подобное высказывание — в особенности после всего вышесказанного. — Что означает — окончательная свобода? — Как я и сказал — отделение души от тела, что является лишь физической несовершенной оболочкой, — отвечая, Обито не смотрел на него. — И что потом? После отделения? — Мы все еще говорим о бабочках? — усмешка скрыла эмоции. Не дожидаясь ответа, Обито побрел к цветастому сосредоточению массы. Будто сбежал. Только когда он отдалился, Хатаке заметил, что на короткое время их диалога невольно задержал дыхание. В объективе на него смотрел вложенный Обито символ предстоящей гибели. Возможно, Минато стоило смириться, как давно смирились они. Каждый разговор с Обито вызывал в Какаши воспоминания о тех, кто не дожил до этого момента, о несбывшихся мечтах, обещаниях, так и оставшихся невыполненными, напоминал горьким ржавым привкусом утраты, кольцующей мышцы беспомощностью. Понимал — страстно преследуемое, но отвергающее подельника забвение не облегчит ношу, не притупит боли и не похоронит смеха товарища, его неиссякаемую энергию, ту искру, которая когда-то зажгла в нем надежду на лучшее; сейчас никто из них не был тем, кем являлся прежде, но все еще оставалось много невысказанного, неразрешенного. — Окончательная свобода… — в никуда прошептал Какаши. Сделал снимок, зафиксировав мимолетный миг, один из множества одинаковых, но по-своему уникальных. Бабочки могли лететь к огню, но порой именно в огне происходило настоящее перерождение.

***

Какаши не знал, на чем остановиться. На что должен обращать внимание фотограф? На бесконечную вереницу торговцев в украшенных будках? На символические монументы? Просто улыбки незнакомых лиц? Нервозность за следующие полчаса сожрала половину одной пленки, а содержимое навряд ли тянуло на «задание выполнено успешно, Хокаге-сама». Какаши невольно сместил объектив в спину молчаливого спутника. Задание, да? Оно, как никогда, казалось обреченным на провал. Внезапно Обито стремительно развернулся, палец от неожиданности щелкнул по кнопке затвора. На смазанном снимке едва различались контуры фигуры, однако в них отчетливо просматривалась резкая смена эмоций, будто что-то заставило в настороженности и панике сменить направление. — Валим! — рявкнул Обито, и прежде, чем схватил предплечье выше локтя, потянув в обратном направлении, Какаши столкнулся с непонятной паникой на дне черного глаза — видел раньше подобное у сокомандников, осознающих тщетность успеха миссии. — Что случилось? — Какаши, отставая на шаг, чувствовал невольное заражение чужим настроением. Обито, по слухам, славился отличным сенсором, что заставляло Хатаке постоянно наблюдать контроль сокрытия чакры. Он умел чувствовать окружающий мир как немногие, и если сейчас Учиха ощущал опасность, значит, стоило быть начеку и не недооценивать ситуацию. Однако одно не вписывалось в картину: Обито не убегал от угрозы даже во времена, когда единственным козырем в рукаве являлся шар огня. — Просто не задавай вопросов. Но они все двигались, все дальше, словно собирались вернуться в уединенную чащу. Подступали крупицы раздражения — Какаши ненавидел оставаться в неведении. Спустя еще несколько широких шагов он все же с крохотным сожалением выдернул руку, схватил чужое запястье и застыл, заставив компаньона остановиться тоже. — Мы уже достаточно далеко. Объясни что происходит, — увесисто потребовал Какаши. Обито неохотно бросил на него взгляд, словно не желал ни о чем говорить. Его лицо было напряженным, и это добавляло в атмосферу легкое волнение. Какаши чувствовал, что что-то не так: Обито все еще искал глазами кого-то в толпе за спиной. — Я просто… — он прозвучал почти робко, глаз опущен в землю, словно смущенный, но ненадолго — через секунду лицо снова стало отрешенным. — Неважно, пошли даль… — Обито! Вслед за женским окликом Какаши сместил взгляд за спину напарника. В приближающихся фигурах он с удивлением признал часть главной ветви клана Учиха: Микото и известный гениальностью Итачи с младшим братом за спиной. Приблизившись, она вновь заговорила: — Не знала, что ты тоже будешь здесь, — улыбка на родовитом лице была теплой и мягкой. Следом она скользнула взглядом по самому Хатаке. — Значит, с нами идти отказался, чтобы пойти с другом? — в легкой укоризне не сквозило обидой, только маленькой доброй насмешкой. — Нет, это не… Я не собирался… Это просто задание, — односложно выдавил из себя Обито. Микото не стала расспрашивать больше. — Ну, раз ты все же здесь, почему бы не пойти вместе? — смущенное лицо Обито вновь замкнулось в отрешенности с зачатками нервозности. — Ты же не против? — женщина обратилась к растерявшемуся Какаши. Он бросил вопросительный взгляд на Обито, чье лицо отражало красноречивое «откажись». Какаши совершенно разучился понимать Обито. Нельзя сказать, что раньше они приходили к пониманию, но, оглядываясь, Какаши находил логику в словах, поступках и чувствах бывшего товарища, однако ныне его мысли словно бы защищались плотной непреодолимой стеной за десятью печатями. Что пугало его в перспективе провести время с семьей заместо компании незнакомца? Какаши улыбнулся нахмуренному шиноби, отвел взгляд к Микото. — Конечно, почему бы и нет? Обито закатил глаз так, будто испытывал мигрень, и отвернулся. Какаши поспешил вернуться к непринужденному общению с Микото. Она улыбнулась ему в ответ, и, недолго простаивая, вся компания двинулась по вымощенной прямоугольными камнями аллее. Тонкоствольные деревья шуршали листьями на живительном ветре, в ненавязчивый шорох гармонично вплеталось щебетание птиц. Отчего-то именно в этот момент вспомнилась обманчивая тишина леса, знакомого Анбу, отдающая на периферии статичным однотонным писком. Шиноби в шепоте природы не слышит жизни — он выискивает следы перемещений врагов, чтобы предать их земле. Глубоко вдохнув чистый воздух и почти пресытившись, лишенный своеобразного фильтра в виде маски, Какаши вновь запрокинул голову, сквозь неоднородные просветы плодородных ветвей разбросаны кляксами солнечные пятна. Красиво. И спокойно. — Так как тебя зовут? — он вынырнул из уголка мыслей чужим мягким голосом. — Сукеа, — ответил Какаши почти без угрызений совести. Миссия, миссия, она часто требовала маскировки, и это была одной из них — если он правильно толковал мотивы сенсея. — Рада познакомиться с тобой, Сукеа. Позволь спросить: давно ты знаком с Обито? — спросила Микото приглушенно. Поневоле Какаши сместил внимание за спину, где Обито с Итачи закрывали маленькую процессию, развлекая самого младшего члена семьи. Было интересно взглянуть на Обито с детьми, всегда казалось, что он найдет с ними общий язык, но не теперь. Как и следовало ожидать, по большей части старший Учиха был отрешен, но, казалось, маленькому Саске приглядывались труднодоступные люди. Какаши улыбнулся попыткам ребенка привлечь внимание и поспешил вернуться к вопросу. Что там? Знакомство с Обито? Много лет уже, только вот выброшенных в глубокий тьмой овраг. — Сегодня только, — в итоге ответил, чтобы не слишком долго мешкать. — А Вы его мама? — он невинно улыбнулся, защищая тайну своей личности. Микото мягко рассмеялась, прикрывшись ладонью. В плавных движениях сквозило грацией, благородностью, какую нечасто приходилось лицезреть. — Как сказать, — в уголках улыбки мелькнула загадочность, только вот Какаши прекрасно было известно, что Обито не был частью главной семьи Учих. — Он немного замкнутый мальчик, — неожиданно продолжила она так же тихо, сцепив ладони в замочек на животе. Почему она говорила это ему? Какого ответа ждала? Губы, внезапно пересушенные, слиплись, удалось лишь выдавить слабое незначительное мычание. Но вместо того, чтобы продолжить неожиданный рассказ, Микото замолчала, а после и вовсе свернула щекотливую тему, расспрашивая о самом Сукеа. Какаши без запинки продекларировал легенду, словно вызубренный свод правил: да, фотограф, да, странствующий. Нанял Хокаге. Присутствие Обито в качестве не то провожатая, не то телохранителя, с легендой вязалось слабо, но уж лучше в глазах окружающих Сукеа станет параноиком, чем копирующим ниндзя. В ненавязчивой атмосфере они добрели до широкой площади. Тут-там располагались ларьки с закусками и сладостями, вокруг небольшого бассейна с незамысловатым фонтаном, в котором плескались раздетые дети, на простеньких скамейках расселись взрослые. Площадь была наполнена гомоном, высокими детскими криками, смехом, гулом неразборчивых разговоров. Шумно и живо. Показалось, будь у мира сердцебиение, оно звучало бы именно так. — Черт возьми, я так и знал, — услышал Какаши тихое, почти шипящее за спиной. Обернулся. Обито посмотрел с какой-то необъяснимой строгостью, а потом неожиданно сгорбился. Он не успел даже сформировать вопроса в попытке завести диалог, когда отчетливо знакомый голос ребенка неподалеку привлек внимание. Право слово, черт возьми. Стоило догадаться, что здесь окажутся и Кушина с Наруто. Однако теперь Какаши понимал поведение Обито в последние несколько минут: ему хорошо было известно, что Обито избегал семейства Намикадзе. Кажется, только с Минато тот и контактировал, и то исключительно по рабочим вопросам. Какое-то время Какаши мнительно предполагал, что дело было в нем, в его присутствии, но, оказалось, и в его отсутствие Обито уклонялся от связи с ними. Не пришел ни на один праздник, ни на один ужин, кажется, ни разу не взглянул на их наследника — Кушина всучила младенца Какаши в руки еще в первую неделю жизни крохи. Причина следствия ловко ускользала от понимания конфликта, а, быть может, его и вовсе не было. И вовсе это не его дело, снова думает о чем ни попадя. Какаши вздохнул, не пытаясь прятаться с той неловкостью, с какой Обито застрял у него за спиной. Нет и толики сомнения в том, что Кушина узнает его только взглянув — сколько раз Узумаки видела его лицо? Бессмысленно, бесполезно. И все же он поднял камеру, спрятал лицо за объективом, щелкнул несколько раз. Идиллия. Яркие волосы клана Узумаки переливались жидким огнем под лаской солнца, лицо, столь же яркое, словно и само освещало окружающих широкой улыбкой, пока рядом Саске пытался отбиться от назойливого крикливого ровесника и спрятаться за спиной мягко улыбающегося Итачи. Красивое фото. Может, еще не поздно слинять? На пару с Обито. Им обоим здесь будто бы не место, это не их мир, не их реальность. На этом снимке они были бы посторонними, оба смотрелись бы чужеродно, очерняюще. — Ой, кто это у нас тут показался, — задорно проворковала Кушина, приближаясь. Какаши застыл, запоздало в теле мелкой судорой промаршировал страх, что куноичи неосознанно выдаст его личину. Что тогда будет? Как отреагирует Обито? Нужно было бежать раньше! Но Какаши удивленно застыл, когда Узумаки, не обратив на него внимания, прошла дальше и схватила не сопротивляющегося Обито за щеки, растянула, как резину, наругивая. Она всегда так делала, сколько Какаши помнил. Обито пыжился, хмурился обманчиво, но глаза блестели, выдавали задор. Теперь же — единственный оставшийся — опущен в пол, руки вцеплены в ткань брюк, тело натянуто тетивой. — Ну что за мальчишка? — джинчуурики всплеснула руками. — Совсем не рад меня видеть, даттэбанэ? — словно бы угрожала, но в своей присущей доброй манере. — Рад, — натужно и тихо ответил Обито, чтобы от него отвязались. — А это у нас кто… — внимание куноичи перекинулось на Какаши. В хитром прищуре отчетливо сквозило узнаванием, без сомнений, она еще вечность будет подшучивать над ним. Главное, чтобы не проболталась, остальное несущественно, поэтому Какаши нервно поднял руку, будто здороваясь, представился придушено: — С-сукеа… — Какое краси-и-ивое имя, — нараспев ответила лисица, — и такой красивый мальчик! — Считаете? — от неловкости голос пополз выше. Возникло непреодолимое желание трусливо ретироваться и более никогда не подвергать себя такому позору. Вот же вляпался. — Кушина, не задирай мальчишек, — мягко вклинилась Микото, когда драчливых Саске с Наруто, наконец, разняли. — Что у тебя с лицом? — внезапно раздался тонкий голосок. Тяжело сглотнув, Какаши сначала взглянул на Наруто, сказавшего это: широкие голубые глаза искрились неподдельным интересом; если глаза Минато были тихой гаванью, то Наруто перенял солнечную штормистость собственной матери, — а после на застывшего Обито, которому вопрос был адресован. — Наруто, это грубо, даттебанэ! — осадила опешившая на мгновение Кушина. — Обито, прости, он ничего такого… — Все нормально, — отрезал Учиха. Не казалось, будто вопрос сколько-нибудь задел его: скульптурная мимика не исказила ни одну из трещин шрамов. — Обито! — воскликнул Наруто, подбежал, вырвавшись из рук матери, и схватил штанину — теперь Обито смотрел сверху вниз испуганно, встрял истуканом ногами в землю. — Ты же ученик моего папы? Мне мама и братик Какаши много о тебе рассказывали! В будущем я хочу стать крутым ниндзя, а еще я превзойду всех Хокаге и стану самым лучшим Хокаге. Я давно хотел тебя увидеть! Ты мой соперник! Какаши почувствовал, как внутренности холодеют от подступающей тревожности. Он говорил об Обито всего ничего; лишь пытался научить сына сенсея тому, чему сам научился слишком поздно. Обито был интересен Наруто не только из уст близких, но и потому что был учеником Минато, который отчего-то ни разу к нему не пришел. «Понимаешь, ему приходится много работать, чтобы папа мог прийти домой пораньше», — нервно оправдывался Минато, когда сын задавался вопросами. «Мог бы дать ему выходной», — едко отвечала Кушина. В таком маленьком диалоге всегда ощущалась непонятная конфронтация, и Какаши чувствовал себя как никогда чужим за столом. Так и не получив ответа, Наруто решил продолжить: — А почему ты никогда не приходишь в гости? Братик Какаши часто приходит и учит меня, а потом разрешает мне играться с его нукенинами. — Нукенинами? — растерялся Обито. — Да! Паккун, Уруши, Акино… — ребенок на пальцах стал пересчитывать нинкенов. — Я тебя тоже с ними познакомлю, если придешь с братиком Какаши! Какаши готов был поклясться, что если еще хоть раз услышит «братик Какаши», сердце его предаст и остановится от волнения. Он с беспокойством взглянул на бывшего друга при очередном упоминании собственного имени; не выведет ли это его из себя? Обито терпеть не мог Какаши. Однако тот не выглядел раздосадованным — скорее — растерянным: распахнув глаз, уставился на ребенка в явной нерешительности и, казалось, боялся пошевелить даже пальцем. — Наруто, мы же говорили, Обито очень много работает, — неловко засмеялась Кушина, отцепив сына от чужой штанины. — Но сейчас он тут, здорово, правда? — Да! — живо отозвался маленький Намикадзе, явно не желая отдаляться от нового человека. — В следующем году мне будет шесть лет и я пойду в академию ниндзя! Ты же будешь меня тренировать? — он с необремененной надеждой вновь посмотрел на Обито. Но прежде, чем тот нашелся с ответом, внезапно вклинился его ровесник: — Не лезь к нему, дядя Обито будет учить меня! Он уже меня учит, чтоб ты знал! — в словах маленького Саске сквозило истинно учиховское самодовольство. Считал ли он привилегией учиться у Обито или же просто хотел утереть нос другу — Какаши не знал. Наруто в ответ насупился, надул щеки, но долго без ответа не сидел. — Ну и ладно, братик Какаши все равно круче, вот увидишь! «Братик Какаши» про себя нервно засмеялся, переживая очередную крохотную остановку сердца. Боги, почему Наруто нужно было так часто его упоминать? Губы Обито поджались, скулы выразительно очертились, а глаз прищурился. Должно быть, ему казалось, что даже при отсутствии тень копирующего ниндзя на устах преследовала того, кто откровенно стремился отгородиться всеми силами. Как часто сослуживцы, не читая меж строк, позволяли себе упоминание ненавистного имени? Ему даже не приходилось ничего делать самостоятельно для подпитки чужой неприязни, достаточно было оставаться живым. — Тогда почему «братик Какаши» даже не пришел? — вооружился Саске. — Может, ты ему не так уж нужен? — чтобы придать веса своим словам, он подошел к Обито, вложил свою маленькую ладонь в чужую большую. Истинно учиховское самодовольство, верно… — Боже, Саске, что ты такое говоришь, — воскликнула Микото, когда увидела, что на голубые глаза уже наворачиваются слезы обиды — было нечем крыть. Наруто пришел только с мамой, когда как вокруг Саске были, помимо нее, еще брат с названным дядей. Узумаки Кушина имела наглость только рассмеяться. А Какаши не знал что стоило предпринять — стоило ли в принципе что-то предпринимать? Обычно ему легко давалось отвлечь Наруто от детских невзгод — спасибо и извини, Паккун, — но сейчас он был лишь незнакомцем. — Так, ну все, — наконец вмешалась Кушина, вытирая проступившие слезы сына. — Если будешь плакать, когда тебя дразнят, Обито точно первым станет Хокаге! — Не станет! — упорно успокаиваясь, заспорил Наруто. Их тандем всегда вызывал отголосок улыбки: хотя Наруто был очень похож на отца внешне, его характер, повадки и общение не заставляли сомневаться в том, кто его мать. — А ты помнишь? — встав и отряхнувшись, куноичи внезапно вновь обратилась к молчаливому Обито. — Раньше ты тоже плакал, стоило тебя немножко подразнить, — с парадоксально милой кровожадностью напомнила Кушина. — Тоже везде кричал, что станешь Хокаге. Таким милым ребенком был! Черты лица Обито заострились снова, и хотя он так и не поднял взгляда, от самой позы исходило холодное напряжение. Хотелось уже попросить Узумаки остановиться, не воротить прошлое, не выкапывать из могилы собственноручно погребенное, только вот когда чужие домыслы доходили до кровавой хабанеро скрытого листа? Однако, она затронула давно тревожащий вопрос — хотел ли все еще Обито получить пост Хокаге или, как и многое другое, этот титул стал лишь пустым звуком? Если бы кто спросил Какаши, достоин ли Обито титула Хокаге, он не смог бы дать однозначного ответа. С одной стороны, шиноби обладал необходимыми умениями: силой, способностью анализировать ситуацию и принимать рациональные решения, опираясь на разум, а не эмоции, но с другой… Какаши хорошо было известно что значило сделать правила оплотом, заковать себя в ипостась военного инструмента. — Неужели? — удивилась Микото. — Ты никогда не говорил, что хочешь быть Хокаге, — а вот и ответ. Было видно, что Обито хотел что-то сказать — даже высказаться, но что-то более увесистое мешало, будто вожжами приструнили строптивого жеребца. Что было у него на уме? Что мешало открыть мысли, отворачивало от близких людей? И мог ли Какаши питать претензии, если и сам не способен был оголить собственные? — Это уже не имеет значения, — вынужденно отозвался Обито, но, очевидно, обращался к Микото. Если он сблизился с главной ветвью Учих, вероятно не мог пренебрежительно относиться к их членам — Фугаку Учиха был известен чрезмерной строгостью. Какие отношения их все-таки связывали? Раньше Обито и среди собственного клана считался чуть ли не позорным пятном, с его недостоверной смертью, однако, соклановцы отдали дань уважения, и даже заимствованный шаринган, если верить шепоткам в учиховском квартале, остался при Какаши лишь из уважения к посмертному выбору Обито. А теперь… Теперь он свой среди своих — с характерно колючей гривой и испепеляющим взглядом, достойный наследник древней силы. — Как это не имеет? — Кушина выдернул Какаши из мыслей. — Я все еще надеюсь встретить спокойную старость с мужем и без его любовницы! На кого ее оставлять по-твоему? Аналогия заставила улыбнуться, даже Итачи, хотя и совсем юный, издал короткий смешок. Наруто, явно не понимая контекста, разразился самым громким смехом. — Верно-верно, — внезапно поддержала шутку Микото. — Такой барышне нужна крепкая рука. — Мы ведь собирались куда-то? — с нажимом перебил всех Обито. На несколько долгих секунд возникло неловкое молчание, на удивление, смутился даже сам Обито. — В смысле… Мы… — потом внезапно черный глаз метко поймал заинтересованный взгляд Какаши. Обито приблизился, тяжело водрузил руку на плечо и, обращаясь ко всем, заявил: — нам надо успеть много мест обойти, чтобы все снять для столичной газеты, верно? — он посмотрел на него взглядом, обещающим тяжкие муки, если Какаши не сподобится подыграть. Однако, и доля правды в его заявлении присутствовала. — Конечно! — воодушевилась Кушина раньше, чем Какаши набрал в грудь воздуха для своей убедительной игры. — Мы же как раз собираемся в приезжий цирк. Они по всему миру странствуют, ты обязательно должен там все сфотографировать, как считаешь? — Ааа… Я… — У нас нет билетов, — отрезал Обито, сжав плечо крепче. — Ох, да, мы ведь даже отелем не озаботились, не то что… — может, ему достаточно было просто стоять и молчать? Не успел Какаши договорить, как его вновь перебили: — Ой, об этом не волнуйтесь, — улыбка Узумаки показалась плотоядной. — Я надеялась, что Минато и Какаши смогут с нами пойти, но они оба слишком заняты, так что у меня тут как раз завалялось пару лишних билетиков, — она панибратски подмигнула Какаши, и тот смог лишь гулко сглотнуть, ощущая, как хватка на плече усиливается. — Все, не стоим, а то опоздаем! — она просто впихнула оба билета Какаши в руку, развернулась, затевая с Микото разговор, и возглавила процессию, периодически оборачиваясь, чтобы проверить, не затерялись ли двое в толпе. У Какаши возникло много вопросов. Лишние билеты? Для Минато? Даже столь легкомысленный человек, как Кушина, должен понимать, что Хокаге не отправился бы на фестиваль, будь он хоть сотой годовщиной. И Какаши? Его никто не спрашивал о поездке, не предлагал составить компанию, только подготовили к маскараду, не дав подготовиться морально. Все это значило, что Кушине было известно о плане Минато. Или же… это был вовсе не его план. — Мы все еще можем слинять и заняться чем-то полезнее, — искушающе прошептал Обито, наклонившись к уху. Если честно, Какаши бы и рад, но внезапно в план втесалось несколько новых пунктов. — Будет невежливо отвергать такое радушие, нет? — он обезоруживающе улыбнулся. — Мы с тобой одни вряд ли успеем найти номер для ночлега, может быть, Кушина-сан и об этом заранее позаботилась. — Радушие? Ты это называешь радушием? — с трудноопределимой интонацией спросил Обито. Смесь непонятного несогласия, искры злости, даже, быть может, отвращения. И к кому? К Кушине? Ладно Какаши — Обито имел право ненавидеть его, признаться, Какаши бы умер без сожалений на его лезвии, но Кушина… — А что не так? — неожиданно в тон ему отозвался Какаши. Подметил, что шаг стал тяжелее и решительнее. — Да все, блять, не так! Тебе нихуя не известно, и все происходящее — все это бредовый фарс, и ты тут один неприкаянный невольный зритель, свидетель блядушного лиц… — Лицемерия? — перебил Какаши, чтобы не слышать продолжения. — В концентрированном виде! Какаши остановился, вновь стесняя вереницу людей. — Что вообще для тебя не лицемерие? Окончание войны — лицемерие, ведь люди внезапно не возлюбили друг друга; дружелюбие и приветливость — лицемерие. И почему? Может, потому что ты не способен принять то, чего сам не способен отдать? Обито схватил его за ворот, привлек ближе, на лице явно читалась злость; люди вокруг начали двигаться медленнее, оборачиваясь на случай, если начнется драка. Какаши выдохнул раз, второй. Что на него нашло? От Обито заразился, что ли, неспособностью контролировать эмоции? — Ты много говоришь для человека, который не знает ни черта и думает, что способен делать выводы, — прошипел Обито ему в лицо. — Для человека, который ничего не знает обо мне, ты говоришь еще больше. Они замолчали, вместо слов говорили теперь глаза: Обито нахмурился, уставился пристально, казалось, тень от упавшей челки делала его глаз еще чернее, глубже, своего рода бездонная пропасть или погасшая вселенная — верно, вот, чего не хватало. В его душе разом погасли все звезды. Какаши попытался сохранить спокойствие. Некстати вспомнилось одно из правил шиноби: оставаться хладнокровным в любой ситуации. Считалось, маска Анбу скрывает личность не только от других, но и от самого себя, закупоривает эмоции или вовсе заставляет забыть кто ты по другую сторону, как тебя зовут, что любишь и что ненавидишь. Оба они были сейчас далеки от идеала ниндзя и это делало их живыми людьми. — Вы чего там застряли? — прикрикнула приближающаяся Кушина. — Деретесь? — Нет, — отозвался Какаши, высвободился из чужой ослабшей хватки. — Никаких разборок! Сейчас из-за вас опоздаем в цирк, — назидательно усмехнулась Кушина, совсем нагнав их, да пальчиком пригрозила. Какаши наивно понадеялся, что обстановка оттает с ее приходом — не был он все-таки миротворцем. — А там клоунов без нас не хватает? — внезапно почти рявкнул Обито. Какаши невольно вздрогнул, осоловело уставился; Обито бросил короткий острый взгляд на Кушину, простреливающий необъяснимой неприязнью, и прикрыл глаз, дыхание стало глубоким и медленным, словно он с многотонным усилием дозировал его, кулаки в очередной раз сжались. — Обито, — голос Кушины потерял ту игривую нотку, что всегда отличала ее от остальных. — Ты не можешь просто изолироваться от нас. — Хватит! — авторитетно гаркнул Обито, возобновляя зрительный контакт и больше его не прерывая. — Нет никаких «нас», оставь этот плешивый спектакль. Я уже говорил, но если до тебя так и не доходит, повторюсь: не. Приближайся. Ко мне, — он едко отчеканил каждое слово, бросил их увесисто, словно диктовал правила, которые нельзя было нарушить, в голосе звучало безоговорочное требование, а корпус склонился угрожающе, еще пару шагов — и навис бы грозовой тучей над съежившейся женщиной. Сердце Какаши хаотично затарабанило в грудную клетку, мысли с трудом формировались в содержательные предложения. Что сейчас происходило? Что и когда он упустил? Он не должен был видеть Кушину такой: растерянной, бесспорно опечаленной, поджавшей губы, с которых непривычно не срывалось ни звука. Давление в молчании только нарастало, из последних сил Какаши сдерживал себя от вмешательства, хотя впервые за долгое время загудели костяшки по встрече с чужим лицом, чтобы сбить спесь, пресечь неподобающее, необъяснимое отношение. Все будто происходило во сне. Когда их реальность превратилась в это? — Что ты себе позволяешь? Как ты разговариваешь с дамой? — внезапно вместо Какаши возмутился незнакомый коренастый старик с паутиной морщин на строгом лице. Только теперь Какаши осмотрелся: они привлекали слишком много внимания, нужно было уйти, немедленно, пока не поднялась шумиха. — Убирайся, — Обито ответил низко и веско. В одном слове словно бы прозвучала немая угроза. Какаши взял себя в руки. — Нам всем нужно успокоиться, — он загородил собой мрачную фигуру, неловко улыбнулся, поднимая руки в примирительном жесте. В животе продолжало вертеться спиралью напряжение, даже слегка затошнило. — Его успокой! — продолжил наседать старичок, ничуть не обеспокоенный так и не прозвучавшей угрозой. Какаши только понадеялся, что Обито хватит ума и выдержки заткнуться и стоять позади. — Да не беспокойтесь, что вы, что вы, — Кушина вернулась с несвойственной, неправильной, дрогнувшей игривостью. — Что-то случилось? — к ним теперь подошла и обеспокоенная Микото с детьми. Полный состав. Какаши вздохнул, на плечи внезапно навалилась словно бы многолетняя усталость. — Да все в порядке, всего лишь небольшое недоразумение, — джинчуурики продолжила попытки разрядить атмосферу. Незнакомец только проворчал себе под нос и, наконец, избавил всех от своего присутствия. — У Обито и Ка…к тебя там зовут? — Кушина нервно засмеялась. У Какаши не хватило сил даже испугаться почти-оговорки. — Сукеа, — ответил он беспристрастно. — Да… У Обито и Сукеа появились планы, поэтому они не смогут с нами пойти. Он встретил посыл в темно-синих глазах: Кушина словно молила не оставлять Обито одного. Но что мог сделать он? Даже сейчас не смог ничего. Желание поговорить с Узумаки тет-а-тет преобразовалось в необходимость. — Верно, — подхватил ложь Какаши. — Нам нужно сосредоточиться на памятных местах, чтобы подсветить послевоенные изменения и начало новой жизни, цирк не совсем наша точка назначения. — Вот как… — неоднозначно прозвучала Микото. — В старых страницах найти новое повествование, да? В этой женщине таилась невоспетая мудрость. Взгляд был проницательным, и хотя губы тронула легкая улыбка, в глазах читалось что-то большее — понимание, глубина, и, возможно, предчувствие. Под этим взглядом, казалось, Какаши представал в истинной своей личине. — Что ж, увидимся. Надеюсь, у меня будет возможность увидеть эти снимки после. Какаши сглотнул. Две семьи, наконец, покинули их. Он обернулся к Обито с развеивающейся уверенностью и прогрессирующей усталостью. Солнце слишком лениво кренилось к западу, освещало все еще ярко, скорее бы уступило бразды правления молчаливой ночи. — Иди за мной, — внезапно колко бросил Обито, схватил цепко запястье, потянул в неизведанном направлении. Удивление проскочило мимолетно, словно бы и не желанно. Это был слишком долгий день, чтобы продолжать фонтанировать эмоциями в прежнем темпе. Взгляд метался по мелькающим пятнам реальности, переизбыток красок, переливающихся в лучах светила, раздражал сетчатку даже сквозь линзы, и кожа еле уловимо зудела под натиском твердых пальцев, без тепла живого тела, но и без знакомой хладности трупа. Всегда было интересно, какой будет на ощупь искусственная часть тела Обито. Как оказалось, примечательной лишь тем, что сохраняла температуру окружающей среды; гладкой, но словно бы имитирующей скелетное строение. Дорога пролетела почти незаметно в размышлениях, пока они не замедлились и, в итоге, остановились совсем. Мраморными плитами вымощен просторный участок, вычищен от деревьев, открывая чистую голубизну небосвода, лишь по краям ластятся пышные зеленью ветви к земле, словно оплакивают вырезанные на гладких каменных плитах бессчетные имена. Это был мемориал, превосходящий размерами другой, родной, во много раз: плиты непрерывной вереницей образовывали три боковые грани параллелепипеда, тянулись — в несколько метров каждая. Нестройная процессия незнакомцев осыпала помосты цветами поверх других, уже иссохших. Слишком знакомое зрелище. — Снимай, — приказал Обито. Какаши опомнился. Такие места существовали во многих странах, не только в пяти великих нациях, и значения не имело, был ли это масштабный искусно созданный архитектором монумент или речной камень на помосте, наделенный символом, их всех объединяло одно: память живых, придающая смысл утратам. Он поднял камеру и сделал несколько снимков, фокусируясь на деталях: танце теней трепещущих листьев на подсвеченном мраморном полотне, лепестках цветов, обласканных слабым ветром, в конце концов, на людях. Старики, молодые и дети — люди всех возрастов отдавали почести родным или близким друзьям, совершали поклоны, оставляли угощения, о чем-то просили — больше символично, конечно. Многие улыбались, не ярко, но мягко, благодарно — так выглядело принятие, отдающее горьковатым вкусом зависти. Сам Какаши находил отражение в других, чьи лица еще не потеряли оттенков скорби, чьи раны еще не затянулись окончательно. Быть может, и они — совсем незнакомцы — собственноручно не позволяли себе этого. — Что ты видишь? — словно бы безапелляционно заговорил вновь Обито, выдернул из размышлений. — Я думаю, уже можно идти дальше, — проигнорировал вопрос Какаши, пригладил камеру, оставив висеть на шее. — Отчего же? — больно резанул ехидством спутник. — Это место сделали для того, чтобы сюда приходили, а не наоборот. Прежде, чем ответить, Какаши успокоил себя, не ведясь на откровенную провокацию. — Что из этого ты находишь забавным? — Зависит от того, что ты видишь. Так что ты видишь? Он протяжно выдохнул сквозь зубы. У Обито с самого детства была удивительная способность быстро выводить его из себя. Какаши попросту не хотел говорить с ним о подобном — более того, всем своим видом, всеми словами Обито доказывал, что не был достоин подобных откровений. — Просто давай двигаться дальше, — примирительно отозвался Какаши, воздух словно бы заряжался от предстоящей полемики, которую хотелось избежать, чутье ниндзя подсказывало сворачивать с тропинки да поскорее. — Это ты видишь? — с пылом отчеканил Обито, явно не намереваясь воспользоваться предоставленным шансом затушить огонь, только дров накидывал. — Двигаться дальше по цветам, посаженным на костях? Его закоротило. Взгляд безотчетно захватил романтично приукрашенные камни, символизирующие безвозвратные потери, и он снова почувствовал навязчивую пустоту, разрастающуюся в его душе уже слишком долго, которую невозможно было игнорировать. Не поддаваться на провокации. Он в очередной раз выдохнул, пряча собственные воспоминания в глубины разума. — Ты извращаешь понятия. Это память, уважение, что-то более глубокое, чем просто цветы на могилах. — О, так ты находишь это благородным? — с неприятным скрежетом засмеялись в ответ. — Платить дань уважения смерти разменной монеты! Какаши почувствовал, как его терпение иссякает, вымещаемое поднимающейся по трахее злостью. — Тебе легче заведомо отвергать смысл. Разменная монета? Про живых можно сказать то же самое — на наше место придут другие, те, кого мы после себя оставим, займут наши места. Правда в том, что наш путь уже делает нас особенными — даже если глобально мы, как ты выразился, разменные монеты, и если ты не способен придавать значение жизни умерших… — Правда в том, — едким полушепотом перебил Обито, приблизившись. — Что в момент, когда человек умирает, значение этой жизни умирает вместе с ним. Вы можете сколько угодно изображать значимость, это останется демонстрацией на потеху народу, а ведь ты их основной кормилец! Давайте же воздадим славу усопшим, во всех газетах покричим об этом! Только вот посмертная слава бессмысленна и направлена лишь на взращивание патриотизма у зелени, чтобы они думали, что это честь — сдохнуть на миссии. Званием героя удостоят любого, умершего в интересах деревни, будь то именитый шиноби или безвестный ребенок, куная в руках не державший. — Конечно, как я мог забыть! — в тон ему распылился Какаши. — Весь наш мир — сплошной парад лицемерия, не так ли? Мы ведь не способны на глубокие привязанности и не умеем искренне оплакивать близких, нам обязательно нужно делать это для демонстрации, чтобы вписываться в моральные нормы общества. Только вот если мы все такие плохие, кто и зачем эти нормы устанавливал? — А если мы все такие хорошие, почему ни одно поколение не смогло избежать войны? Каждое! Каждое гребанное поколение начинает собственную или продолжает войну своих предков. Человеческая природа не позволяет достичь понимания, и поэтому оно обречено! — Люди пытаются его достичь — это именно то, что ты называешь лицемерием! И да, люди не идеальны, люди совершают ошибки. — А другие платят за них жизнью! — Ты хочешь выставить плату за эти ошибки всем! Финальный возглас разрезал тяжелый воздух острием куная. В пропасти возникшего зыбкого молчания утопало лишь общее неравномерное дыхание, вместе с которым, казалось, готовы были сорваться остаточные, злые слова, так в итоге и не прозвучавшие. Теперь в немой схватке встретились глаза, яростный блеск которых тускнел в долгих секундах безвременья, за пределами черной пучины в глазнице оппонента — лишь смазанные яркие краски неидеального мира, играющие контрастностью с резким линиям напряженного лица. Какаши все выискивал в угасающем светиле эмоций ответы на вопросы, не имеющих конкретных формулировок, вновь и вновь углублялся в мимикрирующие борозды шрамов, как в тайник мыслей. Все это было бесполезно с самого начала, стоило предполагать, к чему их общение приведет даже за завесой фальшивой личины, Какаши и Обито просто не способны были друг друга понять. Быть может, собой они олицетворяли порочное человечество, которое Обито… — Ты его ненавидишь? — он озвучил вопрос с придыханием, первым разорвав становящийся нестерпимым зрительный контакт. — Кого? — в тон ему вернул Обито, развернулся корпусом к мемориалу. Какаши тоже перевел внимание, цепляясь за маленькие ритуалы не потревоженной их разногласиями группки людей. — Человечество. Обито промолчал, теперь слуха отчетливо касался шелест листвы на заметно усилившемся ветре. Солнце наконец постепенно пряталось за выступающие вершины погружающихся в сумрак холмов, окрашивая ребристые волны облаков в ласкающий оранжевый. Сердце окончательно выровняло ритм, и Какаши осмелился посмотреть на напарника, чтобы с удивлением обнаружить, что тот тоже смотрел на него — взглядом необъяснимым, увесистым, с бременем осмысленной печали в глубине утопающего в радужке зрачка. — Нет, — отозвался Обито. С поразительным спокойствием или же эмоции разом выгорели, оставив слова-пустышки на акты почти принудительной социализации. Какаши не посмел бы возобновить бессмысленный спор в бесплодных попытках понять ход мыслей бывшего товарища, обернулся к сгущающемуся проливу заката. — А я иногда ненавижу. Когда думаю о том, что все, кого я потерял, ушли по прихоти человеческих амбиций, но потом я вспоминаю, что этот же мир изначально подарил этих людей, а мне остается только изо всех сил защищать то, что мне дорого. Он не знал, почему решил признаться в этом Обито. Усталость захрустела сухожилиями, плечи опустились, а в висках монотонно и назойливо завибрировало. Узнай Обито, кто именно произносил эти слова ему в лицо… что бы тогда? Не получалось предугадать. — Ты… — в грудной клетке гулко кольнуло — Какаши не думал получить какой-то ответ и теперь с жаждой обезвоженного ожидал последующих слов. — Вероятно, шоу уже скоро кончится, — закрылся вмиг. Еще секунду назад мерцающая еле заметными всполохами неуверенность ретировалась, оставив лицо опустошению. — Я провожу тебя к остальным. Что Обито собирался сказать? Что — он? Какаши тоже промолчал. — Хорошо, давай возвращаться.

***

Путь на подходе к гостинице, начинающийся от киноварных тории, пролегал волнообразной широкой тропой из отполированных округлых камней, глубоко посаженных в землю, по обе стороны вились выстриженные полушаром пушистые кустарники разных размеров, визуально уменьшая пространство, но оттого казалось, будто Какаши неспешно шагал в мираж, подсвеченный в сумраке мягким оранжевым светом, льющимся из множества фонарей. Внутренний двор оказался еще красивее — слабая рябь танцевала в маленьких оазисах, отделенных друг от друга зелеными островками, на тонкой ножке, расправив крылья, словно вот-вот готовый взлететь, величественно и изящно располагался журавль, вырезанный из камня, а тропа продолжала змеиться к искусному козырьку из темной древесины. Двери распахнулись, стоило компании чужеземцев подступить к порогу, немолодая горничная в пастельно-розовом кимоно отдала традиционный поклон, после чего направила гостей к комнатам. Какаши не переставал наводить камеру на пестреющие мимо картины гостиничного быта: вдоль стен вились, подсвеченные мягким интимным светом, полотнища приятного пастельного оттенка, кажущиеся на первый взгляд совсем хрупкими. Словно бы неряшливые, мазки в совокупности создавали выразительные и грациозные миниатюры. Он даже не удивился, что на них было отпечатано неизведанное журавлиное странствие. Минато явно не пренебрег комфортом жены и ребенка. «Цуру» с первого же взгляда создавала впечатление далеко не дешевого пристанища, казалось, каждый мог почувствовать себя здесь феодалом, и даже обычно шумный Наруто вместо препирательств с Саске лишь молча вертел головой, разглядывая интерьер. — Располагайся и приходи ко мне, — заявила Кушина, стоило им подобраться к спальням. — Я попрошу, чтобы еду занесли в мою комнату, — она подмигнула и скрылась за дверью. Их комната располагалась рядом с Кушиной. Сам Обито, сопроводив спутника до знакомых, исчез, не объяснившись. Это, с одной стороны, казалось правильным, очевидным, за один день случилось многое, не слишком приятное, и воцарилось бы удушающе неловкое молчание. И хотелось думать, что он ушел только по этой причине, но верилось с трудом. Интересно, действительно Обито ненавидел их всех, как это казалось по его поведению? Слабо представлялось, либо же это был успешный самообман. С Кушиной у него всегда были прекрасные отношения, но что-то явно произошло. Расскажет ли она, если Какаши спросит? Он расставил немногочисленные вещи на одну из половин полок. Душевая, словно бы наперекор остальной обстановке, оказалась в достаточной степени современной: и хотя вместо привычного выбеленного резервуара была отделана серой гранитной крошкой, выделанной под камень, в ней чувствовался дух нынешнего поколения. Какаши посмотрел в зеркало не без доли отвращения. Все в отражении выдавало слабость души: каштановые пряди, дурацкие фиолетовые наклейки. Изначально ведь знал, почему из всех цветов — фиолетовый, но не позволил размышлять, заткнул разум импульсом. Выдохнув, он обнажил шрам, выпустил запревшую кожу головы из капкана, влажные волосы налипли испариной к лицу, а болотистые линзы отправились в футляр, раскрывая глаза убийцы. Вот он, настоящий Какаши Хатаке, не сравнение живому Сукеа, который, словно бы в действительности верил в лучшее, отпечатал на пленке столько моментов, пробегающих незаметно в течении жизни. Эти глаза видят совершенно другой мир. Выдохнув, он принял ванну без лишних размышлений, быстро и отточено, как положено шиноби, обтер волосы полотенцем. Почему-то теперь и комната казалась неуместной. Или же он — неуместным ей. Он прошелся бесцельно по периметру, посмотрел по привычке через объектив на сад, разбитый за застекленной стеной. Бутоны распустившихся цветов опускали головы в ожидании нового восхода, совсем не привечали правительницу ночи, закрыли сердцевину. Напоминало жизнь, поставленную на паузу. Обито чем-то походил на эти цветы, только закрывался при свете дня. Где он был сейчас? Что делал? О чем думал? Раскрывался ли в ночи или отчужденность стала перманентным состоянием? И снова просто скоп глупых вопросов. Какаши вновь осмотрел комнату, взгляд остановился на старинных часах, которые он совершенно не мог читать, и все же наверняка Кушина уже ожидала его с поздним ужином, так что он обновил маскировку и отправился на встречу. — Присаживайся, — Узумаки уже расположилась за низким столиком в позе сэйдза, гладкая деревянная поверхность устлана тарелками с яствами, источающими пряный аромат специй. — Наруто пошел поиграть с Саске перед сном, — прокомментировала внезапно женщина, и с легкой неловкостью Какаши только после этих слов заметил отсутствие маленького урагана. — Прошу прощения, что заставил Вас ждать, — он отзеркалил позу, сжал палочки, присоединяясь к трапезе. — Сколько раз я говорила — отбрось свой официоз. Столько лет знакомы, не чужие уже, а ты все за старое, — проворчала Кушина в своей игривой манере, словно он и не видел ту, другую, почти незнакомую — огорченную и потерянную. Впрочем, на это было нечего ответить, так что он невразумительно промычал. Были люди, с которыми не получалось иначе, как бы требовательно они ни настаивали. — Как прогулялись? — ступила на скользкую дорожку Кушина. Какаши знал, о чем они будут говорить. О ком. И все же захотелось тотчас отложить палочки, взгляд слепо уперся в почти нетронутую тарелку. Он завидовал чужой непосредственности. — Много интересного нашли? — Нет, — признался Какаши. — Не особо, — она неопределенно хмыкнула. — На самом деле с вами вечером даже больше вышло. Кушина первой отложила палочки. Какаши вторил. — То, что творится в его голове… — отчего-то она не договорила, словно размышляла или усердно формулировала. Он поспешил вставить: — Кушина-сан, почему я? Я понятия не имею, что творится в его голове. Вы должны осознавать, что выбрали наихудшую кандидатуру, чтобы подступиться к нему. Не знаю, что между вами произошло, но я… — Я так не думаю, — перебила Кушина мягко. — Знаешь, его окружают разные люди. Кто-то уважает, кто-то боится, кто-то даже ненавидит, завидует, восторгается, а кому-то просто наплевать. Их всех объединяет одно — никто не станет копать к истокам. В чужих глазах существуют самые разные версии Учихи Обито, безжалостный ли убийца или же верный деревне шиноби — зависит от точки обзора, но кому интересно, что сокрыто за всеми этими обликами, а? — Только вот лучше всего я умею именно рушить, — мысль случайно вырвалась в откровение, слишком поздно он прикусил язык. — Забавно, но вы похожи сильнее, чем ты думаешь. Наверняка он считает так же про себя, — она грустно улыбнулась и пригубила зеленый чай. — Он чем-то даже напоминает тебя в детстве… я бы даже сказала, гораздо более проблемная версия тебя, — с этими словами она выпустила смешок. — Если помните, моим изменениям способствовала смерть друга, — не отдавая отчета, Какаши слегка повысил голос, не отрываясь от легкой ряби на поверхности чашки. — Та же причина сделала Обито тем, кем он сейчас является. И если Вы не помните, тем, кто ее убил, был… — Какаши! — попыталась осадить Кушина. — Вот именно! — он наконец поднял взгляд, встретился с грозовой синевой чужого. — Какаши! Будь я хоть трижды выряжен и перекрашен, назовись хоть сотней имен, это единственное останется реальным, и то, что вы с Минато-сенсеем пытаетесь провернуть… — Да какое значения имеют имена? — от негодования она хлопнула ладонью по столу, из краев потревоженных чашек выплеснулось содержимое, возникло недолгое молчание, во время которого Какаши успокаивал себя очисткой поверхности. Наконец, устав следить за полированием древесины, Кушина накрыла его ладонь своей. — Имена — своего рода ярлыки. Вы навесили их друг на друга и на самих себя сполна, и именно они мешают вам посмотреть на настоящие версии друг друга. «Он ненавидит меня», «я последний человек, который должен здесь находиться» — так ведь ты думаешь? И чем твои мысли подкреплены, кроме устаревших ярлыков? Ты спрашивал, что он думает о тебе? А говорил, что думаешь о нем? — чем дольше выслушивал, тем меньше у него оставалось слов в противовес. Лидировало постыдное желание спрятаться под одеялом, спрятаться, как те бутоны, будто так никто не найдет, не тронет, не заставит воротить прошлое. — Я не пыталась сделать тебя другим человеком, — продолжила Кушина. — Я хотела, чтобы вы позволили узнать друг друга без оглядки на прошлое. — Но как? Даже в облике Сукеа почти каждый разговор у нас перетекает в ссору. Я не понимаю его. Если даже с Вами он ведет себя… так, что могу сделать я? — Возможно ваши разговоры и правда часто перетекают в ссоры, — кивнула Кушина, не отпуская его руки, но хватка стала мягче, утешающей. — Может, потому что вы оба ждете удара. Ты говоришь, что Сукеа — это лишь маска. Но что, если под этой маской есть что-то, что Обито мог бы узнать? Не Какаши-героя, не Какаши-соперника, не Какаши-убийцу… а просто Какаши. — Этого Какаши больше нет, — глухо отозвался он, отводя взгляд. — И даже если бы он был… Обито видел достаточно. Он знает, кто я. — Он знает ту версию тебя, которую ты ему показывал, — мягко поправила Кушина. — Ту, которую он сам себе достроил из обрывков воспоминаний и боли. Но он не знает, что творится в твоей голове сейчас, Какаши. Он не знает, что ты тоже… что ты тоже несешь этот груз. Ты говоришь, что смерть Рин изменила тебя. И его. Вы оба стоите на руинах одного и того же прошлого. Может, вместо того чтобы пытаться отстроить что-то новое на этих руинах в одиночку, стоит просто… признать, что они есть? Что вы оба там? Она сделала паузу, давая ему время осмыслить сказанное. — Ты сказал, что лучше всего умеешь рушить. Но ведь чтобы что-то построить, иногда нужно расчистить место от обломков, не так ли? — она слегка улыбнулась. — Ты не обязан становиться его другом, Какаши. Ты не обязан его спасать или менять. Но ты можешь попробовать перестать быть его врагом в собственных глазах. И, может быть, в его. Перестать видеть в каждом его слове подтверждение своей вины или его ненависти. Какаши медленно поднял на нее взгляд. В синих глазах Кушины не было осуждения, только глубокое, почти материнское сочувствие. И вера. Непоколебимая вера в то, что даже самые глубокие раны могут если не зажить, то хотя бы перестать кровоточить так сильно. — Я… я не знаю, Кушина-сан, — выдохнул он, и в этом выдохе было больше усталости, чем сопротивления. — Каждый раз, когда я пытаюсь… это как биться головой о стену. Он отталкивает. Он провоцирует. — А ты? — тихо спросила она. — Ты не провоцируешь в ответ? Не отталкиваешь, выстраивая свои стены? Может, стоит попробовать не пробивать его стену, а просто постоять рядом с ней? Не для того, чтобы что-то доказать или выяснить, а просто быть рядом. Дать ему понять, что ты здесь не для того, чтобы судить или нападать. Он вспомнил недавнюю прогулку с Обито. Очередная перепалка, колкости, язвительные замечания. И да, он отвечал тем же. Инстинктивно, привычно. Защищаясь от боли, которую слова Обито неизменно причиняли, он сам становился источником этой боли для другого. «Имена — своего рода ярлыки… мешают вам посмотреть на настоящие версии друг друга». — Даже если… даже если я попытаюсь, — медленно начал он, словно пробуя слова на вкус, — где гарантия, что это что-то изменит, если не ухудшит? Я не смогу притворяться Сукеа вечно, и когда он узнает… — Какаши замолк, прикидывая мысленно безрадостные варианты развития событий. — Гарантий нет ни в чем, Какаши, — вздохнула Кушина, но ее рука ободряюще похлопала его ладонь. — Но если не пытаться, то гарантированно ничего и не изменится. Ты помнишь, каким Обито был до этого? Тем самым мальчишкой, который вечно опаздывал, но всегда приходил на помощь? Который мечтал стать Хокаге, чтобы защитить всех? Неужели ты думаешь, что от него совсем ничего не осталось? Какаши опустил голову. Образ того Обито — неуклюжего, громкого, но отчаянно доброго — на мгновение заслонил собой фигуру, полную холодной решимости, излучающую такую волну горечи и затаенной ярости, что хотелось инстинктивно отступить. Это было больно — вспоминать, осознавать, во что превратилась та мечта. И во что превратились они оба. Но слова Кушины не были ни приказом, ни упреком — лишь предложением, шансом. Не для Обито даже, а для него самого, шансом перестать быть заложником прошлого, перестать видеть в каждом дне напоминание о своей самой страшной ошибке. Он сделал глубокий вдох, словно набираясь решимости перед прыжком в ледяную воду.

***

Ночь опустилась на гостиницу мягко, почти бережно. Фестивальный гомон выдохся, растворился где‑то внизу, оставив после себя лишь редкие отголоски смеха и скрип половиц — мир устал радоваться и наконец притих. Коридор, подсвеченный теплыми прямоугольниками ламп, казался длиннее, чем вечером. Какаши уже собирался вернуть руку к дверной ручке своей комнаты, когда услышал знакомые шаги. Неторопливые, тяжелые, с своеобразной мерностью, которой обладают люди, привыкшие вымерять дистанции между жизнью и смертью. Обито. Он остановился у окна в конце коридора, будто не замечая, что за ним наблюдают. За стеклом сад тонул в сумраке — фонари выхватывали отдельные детали: гладкий каменный журавль, низкий куст, ленту тропинки между прудиками. Обито смотрел на это как-то рассеянно, но плечи были напряжены, руки засунуты в карманы слишком глубоко, будто он опасался, что они наделают лишнего. Какаши секунду колебался. Потом выдохнул, словно шагнул на невидимый канат, и неторопливо подошел ближе. — Тоже не спится? — голос получился мягче, чем он планировал. «Сукеа» все еще был на нем, как вторая кожа, но кожа эта начала натирать. Обито заметно вздрогнул, а потом, не оборачиваясь, коротко буркнул: — Шумно. Вверху, чуть над ними, кто-то действительно громко расхохотался, но смех тут же захлебнулся, будто, осознав свое кощунство, перетек в общий ночной шепот. — Мне кажется, довольно спокойно. Обито медленно повернул голову, косой взгляд скользнул по чужому профилю, задержался на объективе камеры, висящей на ремне. — Ты и ночью собираешься все фотографировать? — в голосе угадывался намек на насмешку, но зубья у нее были притуплены. Какаши легонько тронул корпус пальцами. — Хотел попробовать. Ночной свет интересный, — он на секунду улыбнулся. — Можешь считать это профессиональной деформацией. Обито фыркнул, но без злобы. Какое‑то время они молчали. За стеклом темные ветви шевельнулись от легкого ветра, фонарь качнулся, и каменный журавль на мгновение принял вид живого существа, застывшего в момент перед взлетом. — Пойду в сад, — будто самому себе сказал Какаши. — Здесь душно. Хочу попробовать снять пруд при таком свете. Если хочешь — проходи, если нет… не буду мешать. Он уже сделал шаг в сторону лестницы, когда за спиной нехотя раздалось: — Пять минут. Какаши не обернулся, лишь кивнул, и они пошли вниз, сохраняя удобную для двоих тишину. Сад ночью выглядел иначе. Днем он казался нарочито аккуратным, как открытка, а в темноте лишился своей правильности. Вода в прудах потемнела до почти черной, приглушая отражения, камни на дорожке выступали из земли, как позвоночник древнего зверя, а журавль и вовсе больше напоминал охранника, застывшего на посту. Какаши остановился на границе света и тени, поднял камеру, прикинул угол. — Днем тут было почти слишком красиво, — заметил он вполголоса, щелкая затвором. — Сейчас… спокойнее. Обито скользнул взглядом по саду, по фигуре журавля, по серебристой дорожке света на поверхности воды. — Тебе претит вычурность, но ты столь яро защищал ее же при свете дня? — спросил он, хотя вопрос прозвучал так, словно ответ не был ему интересен. Слова прозвучали без прежней агрессии, только с усталостью утверждения, доведенного до аксиомы. Какаши слегка опустил камеру. Обито чуть повернулся к нему, опираясь спиной о перила мостика, перекинутого через узкий канал. Свет фонаря разделял его лицо на два мира: один — в полутьме, другой — с ярко проступающими шрамами. — Ты правда так ненавидишь людей? — спросил Какаши внезапно, но голос его звучал спокойно, будто речь шла о погоде. — Днем ты говорил, что все эти праздники — пустое притворство. Он не стал имитировать интонации, не отзеркалил злость. — Это факт, — отозвался Обито. — Факт? — Какаши слегка наклонил голову, позволяя отражению садового света скользнуть по стеклам линз. — Факт — это то, что люди сегодня улыбались. Факт — что они завтра пойдут по своим делам. А как это называть… это уже выбор каждого. Обито болезненно прищурился. — Знаешь… все это, — он неопределенно махнул рукой в сторону засыпающего города, — …чего‑то стоит? — Я хочу сказать, — мягко ответил Какаши, — что если все это ничего не стоит, то ты бы не потратил столько сил, чтобы это ненавидеть. Тишина на секунду стала осязаемой, как плотная ткань. Где‑то вдалеке заухала ночная птица. — Ты много думаешь для фотографа, — буркнул Обито, скользнув взглядом в сторону воды. — А ты слишком много злишься для того, кому «все равно», — не удержался Какаши. Краем глаза он уловил, как напряглись мышцы на скулах Обито. Он был готов к вспышке, к резкому «не твое дело» — к привычной оборонительной реакции. Но вместо этого тот просто вздохнул. Глубоко, тяжело. — Люди… — начал он, подбирая слова так, будто каждый слог мог стать ловушкой. — Люди любят говорить о мире, справедливости, светлом будущем. Особенно после войны. На пепле всегда удобнее всего строить красивые речи. — Но не сам мир? — осторожно уточнил Какаши. — Сама идея… тебе тоже противна? Обито на мгновение замолчал, глядя, как по водной глади проходит легкая рябь. — Мир — это не идея, — произнес он, наконец. — Это баланс чьих‑то выгод. Сегодня им выгоден «мир» — они улыбаются и жмут друг другу руки. Завтра станет выгодна война — и те же руки будут в крови. Он говорил ровно, почти без эмоций, но под каждым словом угадывалось что‑то пережеванное, передуманное бесчисленное количество раз. Какаши опустил камеру, давая плечу немного расслабиться. — Звучит так, — заметил он, — будто ты много раз видел, как этот «баланс» меняется. Обито скривился. — Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе истории с фронта, Сукеа? — усмешка вышла сухой. — Чтобы у тебя были более «достоверные» фотографии в голове? — Нет, — спокойно ответил Какаши. — Я хочу понять, почему ты до сих пор здесь, если тебе так мерзок этот мир. Эти слова могли бы прозвучать обвинением, но он оставил их почти без интонации, как вопрос на экзамене, лишенный личного интереса. Обито облокотился локтями на перила, опустив голову так, что челка закрыла глаз. — Ты уверенно предполагаешь, что у меня есть выбор, — тихо сказал он. — Забавно. Какаши на секунду сжал ремень камеры. — У тебя был выбор не выходить сегодня из комнаты, — заметил он. — Не идти в город. Не сидеть сейчас здесь. Так что какой‑то выбор все же есть. Обито дернул плечом. — Любой выбор — это всего лишь разные способы идти к одному и тому же концу, — обронил он. — Но раз уж ты так любишь «понимать», запомни: самые правильные решения чаще всего самые разрушительные. Фраза прозвучала так, словно была адресована не Сукеа, а кому‑то другому, давно и прочно живущему в его голове. Какаши почувствовал, как застыло дыхание в груди. Их разговор опасно приблизился к тому, что он не имел права вытаскивать — к мосту, к той миссии, к имени, которое стояло комом в горле. Поэтому он сделал шаг назад. — Интересное заявление, — мягко сказал он. — Из него следует, что самые неправильные решения менее разрушительны. Что-то же в этом мире должно созидать. Обито коротко фыркнул. — Профессиональная деформация оптимистов? — Ты меня к ним относишь? — Это ты мне скажи, — с живым проблеском любопытства спросил Обито. — Очень вряд ли, — честно ответил Какаши. Обито не отреагировал сразу. Он стоял, глядя куда‑то поверх воды. — Ты слишком сильно цепляешься, — произнес он наконец. — Однажды все это потянет тебя за собой, и ты утонешь вместе со своими «надеждами». — Может быть, — согласился Какаши. — Но утонуть, цепляясь за что‑то живое… звучит лучше, чем просто уйти на дно. Обито медленно повернул голову. На этот раз он смотрел прямо, без попытки спрятаться в тени. — Ты странный, Сукеа, — в итоге выдал он. — Говорят, это профессиональная болезнь, — усмехнулся Какаши. — Слишком долго смотришь на людей — начинаешь видеть в них лишнее. Обито хмыкнул, отстраняясь от перил. — Перестань пытаться меня анализировать. Я не твой объект для съемки, — бросил он, но злость в голосе была вялой, будто он устал держать нож заточенным. — Не пытаюсь, — мягко ответил Какаши. — Ты просто сам время от времени становишься в центр кадра. Он поднял камеру и, не приближаясь, сделал один быстрый снимок. Щелчок прозвучал в тишине почти нагло. Обито дернулся, но не успел отвернуться — свет фонаря поймал линию шрама, прозрачную усталость во взгляде и ту секунду, когда его лицо не казалось застывшей маской. — Эй, — глухо произнес он. — Я тебе не позволял. — Можешь не волноваться, — беспечно бросил Какаши, опуская объектив. — Этот кадр увидит только один человек. Он посмотрел на экран, но изображение не показал. Они еще немного постояли в молчании. Обито будто собирался что‑то сказать, губы едва заметно шевельнулись, но слова так и не родились. В конце концов он коротко бросил: — Пять минут прошли, — Обито задержал взгляд на камере, потом отвернулся. Какаши кивнул. — Тогда спасибо за компанию, — сказал он просто. — Было лучше, чем если бы я сидел тут один. Обито искоса посмотрел на него. На секунду в его взгляде мелькнуло что‑то вроде недоверия — как если бы он пытался решить, где здесь ловушка. — Ты странный, — повторил он, уже войдя в тень дорожки. Это прозвучало почти как признание заслуг. Дверь за его спиной скоро проглотит этот голос, но слова останутся — мелкими, почти незаметными трещинами в толстом панцире. Какаши еще немного постоял у пруда, направив объектив на темнеющую воду. На дисплее камеры мерцал последний снимок: Обито, подсвеченный желтым светом фонаря, с лицом, на котором на мгновение не было ни презрения, ни злости. — Странный, значит, — пробормотал он, пряча камеру. И только когда вернулся в коридор, понял, что, вопреки ожиданиям, ему стало чуть‑чуть легче дышать.