the skin of yours is driving me crazy

Шанс умереть от падения кирпича на голову составляет восемь процентов. Шанс умереть в автомобильной аварии составляет двадцать пять и пять процентов. Шанс умереть от рук Сокджина, если тронуть его косметику, составляет девяносто три с четвертью процента. Шанс умереть от соблазнительно голых ног Хосока заведомо перескочил предельные сто и даже пересек отметку двести. С наступлением долгого летнего сезона, дни становились все длиннее, а вместе с ними жарче, заставляя всех оголять больше распаренной кожи. Чем больше открывался доступ к оголенным телам, тем больше, в абсолютно пропорциональном порядке, возрастала возможность схватить стояк на ровном месте. Потому что кто, ну кто, сделал бедра Хосока такими красивыми и нежно загорелыми? Кто позволил ему носить настолько короткие шорты, что будь они на размер меньше, его круглая симпатичная задница была бы видна из-за краёв? Кто вообще решил, что Хосоку нужны такие тонкие красивые лодыжки и обязательно сильные, сухие икры? Кто на этой планете разрешил существование Хосока? Юнги знал, что неровно дышит к нему, наверное, ещё с момента выхода своего второго микстейпа. Юнги знал, что не просто так Хосок начал казаться ему таким тёплым, родным и безумно привлекательным, обаятельным. Но он даже и не представлял, что, словно глупый подросток, не сможет просто удерживать свой член в штанах всякий раз, когда голые ноги появлялись в поле его обозрения, сверкая и маня к себе. Как оказалось, не просто так. Однажды, в начале июля, пьяный Чимин рассказал ему, что Хосок по утрам берет у него советы по вопросу, какие из его многочисленных шорт понравятся именно Юнги и будут выигрышно сидеть на крепких бедрах. Хосок, как подсказала ему блондинистая бестия, определённо специально каждый день изводит Юнги, ожидая от него заветно первого шага, хоть какого-то намека на соблазнение. Хосок умышленно таскается за ним в таком виде и слишком уж намеренно пытается попадаться на глаза. Болезненное золото длинных ног встречает Юнги на каждом повороте, скучающе провожает на выходе из любой комнаты и даже ловит при малейшей попытке на вдох. В общежитии исправно работает кондиционер, так что носить такие до ужаса соблазняющие шорты нет необходимости. Но Хосок носит, причём сочетая их с самыми обтягивающими майками, что то только есть в его гардеробе и совершенно не стесняется. А Юнги, как голодная псина, пускает слюни реками, заливая ими весь пол. Правда, до определённого момента. Они с Хосоком в общежитии одни: группа разбрелась кто куда, заранее предупредив, что каждый вернётся ближе к ночи. На улице стоит жуткая жара, солнце греет безжалостно комнаты сквозь стекла огромных окон, а Юнги, стоя на балконе, целых три минуты обливается потом. Соль над губами собирается неприятной каплей, и когда он чувствует, что руки начинают постепенно загорать, он возвращается обратно в гостиную, чтобы найти себе чего-нибудь выпить. И замирает на месте. Блядский Хосок. В белой тонкой обтягивающей майке, в светлых джинсовых шортах и абсолютно голыми ногами, уселся на диване, словно принц и уткнулся в свой мобильник, как ни в чем не бывало. Его идеальная кожа светится, будто гипнотизируя к ней прикоснуться, а через тонкий слой верхней одежды видно две маленькие бусинки сосков. Наглец. Развратник. Просто огромный пиздец. — Хосок-а, — недовольно зовёт его Мин, усаживаясь рядом, — А тебе стилисты не говорили, что одеваться надо поскромнее? — Говорили, — бурчит парень, — а что? — поднимает голову недовольно парень, чтобы встретиться с кошачьими глазами, — хочешь меня переодеть? Предложение повисает в воздухе, легкие у Юнги начинают гореть без особого предупреждения и он опускает взгляд на длинные, крепкие , чертовски сексуальные ноги, пытаясь подобрать слова. Вариантов оказывается не так уж и много: либо он пихнет его абсолютно по-дружески в плечо и отшутится, либо возьмёт себя в руки и признается во всем, профлиртует. Глаза невольно поднимаются вверх, заставая дико приятную картину: Чон покраснел до миленьких ушей, а его ровные передние зубы прикусили полную нижнюю губу. Ошибка. У Юнги не было выбора. Ухмылка растет на его самодовольном лице и он наклоняется, слишком близко, чтобы низко, глубоко произнести: — Я бы предпочел поцеловать тебя, а затем полностью раздеть. Губы Хосока раскрываются, приглашают, в ореховых глазах пробегает возбуждённый блеск прежде, чем он тянет осторожное, неуверенное «пожалуйста». Большего не надо никому из них. Оголодавший до ласки Юнги набрасывается на него, словно лев на добычу и долго, отчаянно целует, руками касаясь везде, где только можно дотянуться. Но как только они чувствуют под собой тонкие, теплые ноги, внутри что-то разбивается, заставляя отстраниться. Юнги падает перед ним на колени – Хосок испускает изумлённый вздох. — Я так давно хотел это сделать, Хоба. Губы касаются загорелой мягкой щиколотки, осторожно целуют, пока Мин смотрит Хосоку прямо в глаза, взглядом осыпая его сладкой расплавленной карамелью. Щеки покрываются красным, а Юнги поднимается вверх, выше по собственной тропинке неуловимых поцелуев и останавливаются, когда достигают острой коленки. Она костлявая, небольшая и очень красивая. Кончик тёплого языка касается натянутой кожи и секундой позже, парень присасывается губами, чтобы оставить тёмный пугающий засос. В конце концов, так он хотя бы будет одеваться скромнее. — Юнги, — Мяучет Хосок, прижимая ладонь ребром ко рту. Он такой красный, такой сладкий, такой потрясающий, что зубы невольно впиваются сильнее, вызывая громкий протяжный вдох, — пожалуйста, не дразнись, Юнги. — Разве не ты тот, кто дразнится? — услужливый кивок головы показывает на джинсовые шорты, а кошачьи глаза недобро темнеют, обнажая припрятанные желания. О, Юнги с ним вдоволь повеселится. Он заставит его понять, почему же не стоит настолько оголяться в общежитии и заставлять его пускать слюни на каждом углу. Мягкие бедра Хосока слишком соблазнительны. Словно пролитый на пальцы мед, они золотые, непременно вкусные и безумно тёплые. Юнги касается их языком, пробует и, будто котёнок пьющий молоко матери, осторожно засасывает, продвигаясь вверх, оставляя за собой череду розовых, нежных засосов. Такие точно во вкусе Хосока — он любитель всего мягкого, миленького и приторного. Он любитель выпить какао вместо кофе и любитель поспать в обнимку с плюшевой игрушкой, нежели с подушкой. При этом всем, он огромный любитель грубого язвительного рэпа и горьких, выворачивающих душу сигарет. Но как оказалось, вдобавок он любитель гладкости собственной кожи, её открытости и грубой материи, трущейся об неё. С Юнги все намного проще – он просто любитель Хосока и этим, кажется, все сказано. — Гребанный ты, — рычит Мин в кромку его шорт, тычась в неё носом, — блядство, а не одежда. В таких только в стрип-барах выступать. Шея Хосока рдеет, он слегка испуганно расширяет глаза и едва ли пытается свести ноги вместе. Юнги вопросительно вскидывает брови, усиливая хватку на крепких мышцах. Неужели он… — Я угадал? — самодовольно спрашивает Мин, — Спорю, ты бы хотел, чтобы все смотрели на твою крохотную соблазнительную попку в маленьких шортиках и узком белье, не так ли? Чтобы ты танцевал в блестящих тряпках, которые стыдно бы назвать одеждой и чтобы много взрослых мужчин скидывали на тебя всю имеющуюся наличку. Не так ли, малыш Сок-а? Хосок всхлипывает, отчетливо и прямо. Юнги с честью и гордостью наблюдает за тем, как вся его грудь краснеет, а дыхание тяжелеет, каплей пота оставаясь над губой. Так мило. Мин ведь совсем ещё ничего не сделал, а его мальчик уже выглядит так, будто готов в любую секунду заскулить и, возможно даже, кончить. Не то, чтобы Юнги ему позволил. — Я думал об этом — неожиданно подаёт голос Хосок, полностью покрываясь горячим румянцем, — Если бы не карьера айдола, то… — То ты непременно стал бы лучшим стриптизером страны, — Юнги прячет ухмылку у его бедра, а затем осторожно целует – дразнится, показывая мнимую нежность, — Я не был бы удивлен, если бы даже в таком случае оказался бы у твоих ног. Слишком они уж мне нравятся. Пальцы осторожно касаются заметного бугорка под ширинкой и давят с оттенком любознательности, заставляя мальчика всхлипнуть отчетливее. Наверное, совсем незаконно то, каким уязвимым под его руками он может быть. Нечестно. Жутко нечестно, поэтому в груди у Юнги начинает раздуваться жажда справедливости. Мин давит ещё сильнее, все больше ощущая твердую плоть под рукой; и смыкает зубы на внутренней стороне чужого бедра, оставляя там ядрено фиолетовый засос. Было бы хорошо, если бы остальные парни его увидели – это избавило бы их от большинства наводящих вопросов и непонятливых взглядов, что безусловно хорошо – Юнги иногда бывает слишком лень, чтобы о чем-то думать и подбирать к друг другу слова. В этом лучше него разбирается Намджун. Этот чертов недофилософ перерэпер может даже о кошачьем лотке глагольствовать, дай ему волю. — Юнни, — мяучит его имя Хосок, раскрывая ноги шире, — пожалуйста, хватит издеваться. Я так чертовски тебя хочу. — Я заметил, знаешь ли. В голосе сквозит сладкая усмешка и Чон мог бы по-настоящему обидеться на него, если бы не был так возбужден. Он полностью уверен, что его боксёры липкие и влажные, а также в том, что сегодня, наверняка, и не стоило их надевать. Юнги просто сводит его с ума. — Мне нужно растянуть тебя, — самодовольно бормочет Юнги ему в кожу, касаясь её губами при каждом слове. Кленовый сироп чистой воды – Мин мог бы вылизывать её сто часов в неделю и ни разу не устать, — а потом мы решим, в какой позе я тебя трахну. Скорее всего, я уткну тебя носиком в подушку, приподниму твою хорошенькую задницу и буду вколачиваться в тебя так долго, чтобы ты забудешь, как дышать. — Пока ты только говоришь. Зря. Хосок жалеет о своих словах в тот же момент, когда Юнги поднимает на него свой дикий, голодный взгляд, не сулящий ничего хорошего. С огнём играть опасно, даже слишком, но Чон этого не понимает ровно до той секунды, когда Мин расстегивает его шорты и припускает их вниз, прямо на болезненные засосы, чтобы увидеть пятно смазки на серых, светлых боксерах. Розовые губы растягиваются в до безумия чеширской улыбке, заставляя беспомощно скулить. Невозможно терпеть такое откровенное издевательство. Юнги его возбудил, довел до болезненного стояка и теперь просто играется, с упованием наблюдая за тем, как Хосок медленно, крупица за крупицей, ломается у него на руках. Ублюдок. Человек, проживший с Намджуном тринадцать лет, определённо заслуживает звания худшего говнюка. Щеки сами по себе надуваются; Хосок отворачивается в сторону, не желая больше смотреть на эту дурацкую сладкую пытку. — Сними майку, — командует низкий голос тоном, не ждущий пререканий. Чон подчиняется, кофта летит на пол почти сразу же, — Надеюсь, ты не будешь дергаться и не заедешь мне коленкой по лицу Сок-а. Хосок не отвечает абсолютно ничего, как гребанная кукла без языка. Мин недовольно хмурится и поднимается выше, чтобы присосаться к правому соску и слегка укусить его, заставляя покраснеть. Руки сами находят твёрдый член и давят на него прямо через белье, поглаживают, дразнят, аккомпанируя тем грязным вещам, которыми Юнги бесстыдно занимаются сверху. Это восхитительно – у Хосока брови заламываются и пальцы слегка дрожат, когда он путается ими в чертовски мягких волосах Юнги. Так контрастно, что крышу сносит. Причём не только ему – Мин отзывчиво мычит, щёлкает языком по затвердевшему соску и, наконец, делает что-то абсолютно существенное – резинка боксер опускается вниз, обнажая спертому воздуху часть возбужденного, слегка влажного на кончике, члена. — Какая прелесть, — отрывается от своего дела Мин, — думаю, я мог бы тебе отсосать? Ты хочешь? — Что за дурацкий вопрос? Хосок на взводе, сжимая пальчики в тёмных прядях. Наверное, Юнги мог бы дать ему все и сразу, чтобы пронаблюдать за искренним блаженством в ореховых глазах. Но не будет. Вряд ли с таким вызывающим поведением Хосок это заслужил. — Значит, не хочешь, — заключает Юнги, тут же вставая на ноги. Чон выпускает прядь, мутный взгляд сменяется испуганно непонимающим, а искусанные губы тут же начинают дрожать. Хочет ли он попросить, чтобы Мин продолжил? Хочет ли он поумолять его своим карамельным голосом о мокром рте и настойчивом языке? В любом случае, это неважно – Юнги резко хватает его за за запястья и валит спиной на диван, чтобы удобно устроиться между его ног и, наконец, снова поцеловать. Вкусный, дурманящий – наркотик чистого листа. С каждым разом все больше и больше, а насыщения так и нет. Вряд ли такими людьми, как Хосок, вообще можно когда-либо насытиться – Мин готов целовать его вечность, наверняка, и две следующие тоже. — Я так тебя хочу, Боже, так тебя хочу, — цепляется за длинную шею Юнги, вылизывает, кусает. Рука лезет вниз, дальше и теряется в углублении дивана, чтобы что-то достать, — Скажи потом Намджуну спасибо за то, что он всегда готов к сексу с Сокджином. Мне даже не придётся от тебя отходить. Хосок, красный полностью Хосок, недоуменно опускает взгляд вниз и со всем существующим в мире стыдом, замечает одноразовый пакетик смазки и такой же презерватив. Он выглядит таким невинным и юным, что Юнги даже на секунду забывает ту часть Сайфера, которую тот написал – болезненно обжигающую и дерзкую. — Поцелуй меня ещё раз, Юнги, — нежно просит Хосок, обнимая его за шею. Реснички хлопают по розовым щекам, мягкие губы надулись в ожидании, а брови слегка поднялись, делая выражение лица парня детским и немного требовательным. Мин так сильно влюблен, что отвечает, сразу же припадая к чувственному рту и отбрасывая эти блядские шорты от греха подальше. Боже, вещи, грязные и дикие, которые он мог бы только сделать с этим звонким комком хныканья заставляют его член наливаться с новой силой. Он мог бы связать тонкие запястья, снятой ранее, белой майкой, прижать их к подушке и вылизывать-вылизывать-вылизывать абсолютно каждый доступный угол стройного тела. Он бы терзал его маленькие соски до гребанных ожоговых следов, вспыхивающих огнём от одного лишь взгляда на них. Он бы сосал его замечательный, влажный член с таким упованием и страстью, что Хосок бы ревел, как несносная собака, от гиперстимуляции и сорвал бы себе голос от двух болезненных оргазмов подряд. Он сделал бы ему самый лучший римминг в жизни, а затем оставил бы по всему телу ярко-кричащие засосы, хуже чем нынешние, и сделал бы сотню фото на телефон, чтобы показать их потом. Юнги бы его разрушил. И он разрушит, обратно пути нет, но займётся этим потом – когда они привыкнут к друг другу с новой стороны, и будут лежать на большой, мягкой постели вместо грубого серого дивана. Тёплый Хосок плавится под его руками, словно желтое сливочное масло. Он мягкий и податливый настолько, что не сопротивляется ловким пальцам парня, стягивающим с него белье и полностью показывая член в его простой обнаженной красе. Маленький – первое слово, что вспыхивает голове. Хосок, черт его дери, везде маленький: начиная от костлявых хрупких запястий, заканчивая умопомрачительно компактным членом, отзывающимся на каждый мимолетно брошенный взгляд. Мило. Мило даже чересчур – у Юнги сводит челюсть от желания поцеловать, ткнуться губами в темно розовую головку и пососать, словно сладкий леденец; но он не ведётся и плюет на собственную ладонь прежде, чем обхватить твёрдый орган одной только рукой. Горячий, нуждающийся и невероятно отзывчивый. Чон вздрагивает в его руках и слегка опускает веки перед тем, как откинуться назад, выставляя всего себя напоказ. — Пиздец, — хмыкает Мин, медленно двигая рукой. Пиздец и никак по-другому. Солнечный свет, пробиваясь через окно, обласкивает золотое тело своими лучами, согревает, оставляя на розовой коже соблазнительный глиттер. Дитя солнца – сын Аполлона, раскинувшийся прямо под его бледными руками. Губы раскрыты, опаляют воздух редкими вздохами, а бедра, бедра представляющие собой саму смерть, призывно раскрыты, приглашая устроиться между ними и слиться воедино. Юнги не может поверить, что так долго пропускал всю эту красоту. Он не может поверить, что с момента, когда они поселились под одной крышей и на протяжении нескольких лет подряд, он был так бессердечно слеп и глух. Теперь многозначительные взгляды Тэхена на него во время дебюта, все брошенные наугад касания лишь ради касаний Чонгука, все грязные притирающиеся словечки Чимина – все, наконец, встает на свои места. Они все были в него безбожно сильно влюблены. Кроме Намджуна с Сокджином, каждый из них страдал от боли в сердце по улыбке-сердечку Хосока, просто осознавая в абсолютно разное время. Так пиздецки глупо. В Чон Хосока, в Джей-Хоупа, в Хоби невозможно не влюбиться и абсолютно все это поняли на своей шкуре, как покоренные своим первым хозяином щенята. Юнги бросает взгляд вниз, на обнаженное загорелое тело, на собственную одежду, едва скрывающую стояк, на руку, обернутую вокруг некрупного ствола, на большие просящие глаза и чувствует, как в груди раздувается огромный пузырь из чувств. Он мыльный, скользкий и такой розовый, что всем существующим Барби при виде него пришлось бы завидовать. Юнги скулит. Независимо от себя, он тянется вниз и целует Хосока со всей только эмоциональностью, на которую способен. Сладко, нежно и осторожно, будто прикасаясь к хрусталю. Едва дрожащие пальцы скидывают с него чёрную футболку, заставляя оторваться на мгновение, а затем, с ощутимым благоговением оглаживают бледный, не тронутый загаром, торс. Хосок такой чувственный, такой ласковый, что невольно перехватывает дух. Боже, касаться его – самое настоящее благословение, данное свыше. Юнги атеист до мозга костей, но если кто-то ему скажет, что ради прикосновений к крошечному, любимому Хосоку, ему придётся принять религию, он начнёт учить молитвы в ту же секунду. — Юнги, — всхлипывает Хосок, перехватывая чужое запястье, — хватит мучить меня, пожалуйста, сделай уже что-нибудь. Разве Юнги может отказать? Перехватив чужие губы в настойчивом поцелуе, Мин раскрывает первый пакетик и покрывает пальцы скользкой смазкой. Клубника бьёт прямо в ноздри мощной лавиной. Как же отвратительно. Хосоку клубника не подходит – он заслуживает мимолетной ванили, не скрывающей его природный запах, а только лишь делающей его слаще. Клубника чертовски ужасна и Юнги теперь сомневается, что смотря на неё, не сможет думать о том, что Намджун с Сокджином трахаются именно под этот тошнотворный аромат. — Хоба, — стонет ему в губы парень, слегка отстраняясь. Так головокружительно близко, что Чон прислоняется своим лбом к чужому и прикрывает глаза, полностью отдаваясь ощущениям, — Ты такой красивый, детка. Я сейчас тебя растяну, хорошо? — Поторопись, — настойчиво просит его Хосок и Юнги больше не может ждать. Он растягивает его медленно и со вкусом, позволяя своим музыкальным пальцам творить чудеса с податливыми мышцами. Мягкие, восхитительно бархатные, они раскрываются под его напором, словно бутоны самых прекрасных цветов. Подобно ним, голос Хосока отскакивает от стен общежития и вырисовывается в новую музыку, заставляющую сердце неистово стучать, а голову настырно гудеть. Юнги знает это чувство. Это вдохновение. Пробирающееся в лёгкие, создающее новые биты для сладкого вокала, оно опутывает с ног до головы, заставляя дрожать. Мин ещё ни разу не прикоснулся к своему члену, вся нижняя часть одежды все ещё на нем, но ощущение головокружительного оргазма наступает все быстрее с каждой секундой. — Блять, Хосок, я тебя так хорошо выебу, что ты заплачешь, клянусь. Отчетливо высокий стон оглушает. Но внутренний тиран Юнги только горд – он добавляет ещё палец и нащупывает простату под подушечками, тут же начиная безжалостно об неё тереться. — Мой мальчик, мой бельчонок, — прикусывает кожу под подбородком Мин, оставляет красный засос, — сука, в следующий раз мы будем трахаться в студии, чтобы я записал твои стоны и сочинил новый трек. Я напишу песню, она будет играть из каждого блядского угла и только мы с тобой будем знать, на чем она основана. Скажи мне, что ты хочешь этого, малыш, ну же? Хосок всхлипывает в ответ. Все его тело трясется под умелыми руками Юнги, нет, печально известного продюсера Шуги, автора бесчисленного количества лучших треков, талантливого сонграйтера, использующего его тело, как инструмент для очередного шедевра. — Ю-Юнги, — задыхается он, отчаянно цепляясь за диван. Пальцы внутри него с нажимом бьют по комку нервов и на щеки падают слезы, предупреждающие развязку, — Юнги, пожалуйста, остановись, я сейчас кончу. Я не хочу, — дрожит он, теряясь в словах, — пожалуйста, Юнги, я тебя…с тобой, пожалуйста. — Я трахну тебя чуть позже Сок-а, — обещает Мин, прижимаясь к потному телу и вырисовывая языком незамысловатые фигуры на потемневшей от укусов шее, — Ты кончишь от моих пальцев, детка, а потом мы поедем ко мне в студию, чтобы я включил запись и вытрахал из тебя весь голос, договорились? — Но… — Сок-а, я спросил, — рычит парень, — мы договорились? Вдохновение берет вверх, облепляя своими щупальцами. Юнги не хочет его терять ровно так же, как не хочет оставлять себя с Хосоком неудовлетворенными. За двумя зайцами гнаться опасно, но черт его дери, если он не Мин Юнги, за всю свою жизнь прошедший столько дерьма, сколько никому в этом городе и не снилось. Хотя бы один раз он имеет право пойти на риск и забрать в свои руки все и сразу, не оставляя следов. Он опускается поцелуями вниз, прикусывает чувствительную кожу у пупка и тихо стонет, когда Хосок особенно сильно сжимается вокруг его пальцев, заключая их в ловушку. — Кончишь мне в рот, — приказ, не вопрос, и Юнги тут же обхватывает багровую головку губами, присасываясь к ней, словно младенец к груди матери. Хосок рассыпается звёздами на диване, все его конечности тянет от зудящего удовольствия, проходящего по венам. Так хорошо, слишком хорошо – привыкнуть к такому, скорее всего, невозможно. Рот Юнги вокруг него, пальцы выписывающие революционно прекрасные круги и так хорошо вбивающиеся в его простату – все это просто сводит с ума. Но предельный точкой становится совсем не стимуляция, а лисий, мутный взгляд Мина, Шуги, Агуста Ди – всех сразу, – буквально топящий его в обожании. Хосок чувствует себя любимым, он чувствует себя желанным, а потому и опускается в удовольствие, не стесняясь излиться солёной спермой в горячий, влажный рот. Перед глазами летают вспышки – это Юнги дразнит его болезненным наслаждением ещё немного, а затем наконец отстраняестя, чтобы оставить очередной засос на бедрах. — Боже, Хосок, — рычит он, — я так тебя оттрахаю, что ты три дня ходить не сможешь. В груди зарождается тёплое, беснующееся предвкушение.