Срящ полуденный

      Исходя из своего богатого личного опыта, Жан-Клод де Шамм не назвал бы голод худшей пыткой для вампира. Но в первую десятку он, конечно, входит.       Голод и жажда. Не то чтобы к такому можно привыкнуть. Однако, когда переживаешь подобное уже не в первый раз, волей или неволей вырабатываются какие-то приемы…       Жан лежал на полу и смотрел в потолок. Камеру он уже изучил во всех подробностях, сравнил «как было и как стало», оценил нововведения… Гадко, что уж. Конечно, хотелось бы впасть в анабиоз. Конечно, есть надежный способ. Голод и раны отлично могут отправить в забытьё. А уж возможностей нанести себе самоповреждения здесь более, чем достаточно. Полно их. Куда ни глянь. Практически все вокруг подмигивало Жану, ухмыляясь и маня возможностью отключиться — ценой некоторых мучений, конечно же.       Забыться и заснуть… «Но не тем холодным сном могилы». Увы. Свобода и покой, как же. Щас.       «Больше счастья я люблю свободу, или, скажем так, покой и волю». Увы, увы, ни того, ни другого за всю жизнь испытать так и не довелось. Счастье было, да, недолгое, но настоящее. Было счастье, с Ольгой. Краткий миг. Но было.       На счастье я, пожалуй, больше не претендую. А вот покоя хотелось бы…       Однако, внутри поднимался протест. Не, не то чтобы протест, но. Скорее, упрямое неприятие желания сдаться, отключиться. Это ведь гораздо проще, чем бороться. И даже проще, чем ждать. И уж тем более, надеяться. И куда легче, чем разобраться, понять, что это за очередные игры такие, наконец-то вступить в конфликт, и… выиграть?! Ну хотя бы выйти не… не попользованным. Как это обычно бывает.       Жан тяжко вздохнул. А может, все-таки?.. Близость решетки под напряжением делает вхождение в анабиоз весьма… доступным и стремительным. Можно даже сказать, искушает. Вполне возможно, намеренно искушает.       А это им зачем? Он вздохнул, встал и принялся ходить по камере. Бредихиной, конечно, не хватает сил и средств, а может быть, просто воображения для истинного злодейства. Но кое-что ей удается неплохо. Так что на самом деле нужно от меня Бредихиной?       Жан вставал, ложился, ходил, пытался полежать на койке, снова вставал, ложился на пол, сидел, скрестив ноги, пытаясь впасть во что-то сродни медитации… Все сильнее хотелось пить, жажда и голод смешивались в одно тянущее чувство мучительной нужды, тяги, неотступного, охватывающего все существо желания…

***

      …голод. Страшный всепоглощающий голод. Хуже холода, хуже страха, хуже отчаяния, хуже всего, испытанного доселе. Жан стонал и метался во тьме и тесноте ледяного подпола, в который его спихнул жуткий старик, не понимая ничего: ни того, что с ним случилось, ни того, что с ним будет, но, главное, не в состоянии избавиться от мучительной, буквально все его существо выкручивающей муки. Ему случалось голодать, и в детстве и в зрелости, и это было тяжело и крайне неприятно, порой даже мучительно, но такого!..       Болезненно обострившиеся чувства подсказали ему, что кто-то приближается к его узилищу. Тяжелые шаги страшного старика, и такой звук, будто волокут что-то тяжелое… Перед глазами Жана встала окровавленная туша. Неужели?! Голод, терзающий его нутро, подсказал отвратительно-притягательную картину: впиться в еще теплое мясо зубами… Если бы голод был хоть чуточку меньше, Жан бы ужаснулся клыкам, заменившим его зубы, но муки голода уже довели его до того, что он кусал и рвал собственную плоть, терзал своими же собственными клыками (о Боже, Боже, что со мной…) язык до состояния измочаленной тряпки, но эти терзания не приносили никакого облегчения…       С глухим стуком открылась дверь? крышка? подземелья, Жан уловил слабый свет, на фоне которого обрисовалась грозная фигура пленившего его ополченца, что-то застило просвет — и в погреб упало тело. Крышка снова захлопнулась. В нос ударил запах — сладчайший запах на свете! — запах свежей крови, Жан бросился к телу… Солдат застонал и отшатнулся от него, бранясь и призывая Господа по-французски.       …в конце концов он убил его. Не смог сдержать себя. И не его одного. Но прежде они все-таки поговорили, Жан даже попытался на ощупь сделать перевязку, хотя это было, конечно, совершенно бесполезно. Он пытался оправдать себя тем, что, в конце концов, его жертвы, его соотечественники, его боевые товарищи умерли бы всё равно, и он даже облегчил их муки, ведь смерть от кровопотери похожа на сон…       …он запомнил их имена. Имена их всех. И уже потом, много месяцев спустя, передал Бредихину — этому подручному упыря — стопку писем родным погибших.       Само собой, это не меняло ничего. Он убил восьмерых своих товарищей. Восьмерых несчастных… Его первые жертвы. Не последние, нет. Но самые… страшные. Тогда, в том подвале, он понял, что это такое на самом деле — быть упырем. Во что тебя превращает голод. И запомнил на всю оставшуюся жизнь.

***

— …на вашем месте я бы не особо рассчитывал на быстрый успех… Полуторолитровую бутылку воды ему дали заранее, и он успел выпить две трети, когда появилась Бредихина и швырнула ему сквозь прутья пакетик с кровью. Слегка рисуясь перед этой жабой, Жан неспеша прокусил его, и пил медленно, позволяя тонкой струйке понемногу течь в рот, смакуя вкус… Он сидел к Бредихиной спиной — чтобы жаба не видела, какой экстаз помимо воли проступает на его лице. Потому что это… нет таких слов, чтобы описать блаженство, которое ты испытываешь, утоляя голод… и то отчаяние, которое охватывает тебя от осознания того, что отказаться от этого наслаждения ты не сможешь никогда и ни за какие блага. Даже ради райского блаженства. Даже во имя избавления от адских мук.       Сволочи, какие же сволочи… — …так что же вы хотели, Ирина Витальевна?.. — Жан обернулся, облизывая губы.

***

— Матушка, так ведь они ж с ней не справятся! — шепотом взвыл молодой лис. Мог бы и не шептать, языка, на котором они вели разговор, никто не понимал. Даже младшие члены семьи. — Никакого опыта, даже просто человеческого! А она… — лис скосил глаза на Ольгу, — требовательная!       Лисица окинула графиню оценивающим взглядом, и потрепала сыночка за ухо. — Дурак. Эта тварь хоть и не так стара, да хитроумна, к ней надолго не присосешься. А молодая тебя пожалеет и ещё много лет кормить будет! Иди, иди! — она подтолкнула его к Аннушке. — Матушка, — в ужасе взвыл лис, — вы хотите меня тут оставить?! — Посмотрим, — прищурилась лиса. — Возможно, мы остановимся здесь. И тебе пригодится хорошая кормилица!       Лис переводил взгляд с Ольги на Аннушку в явных сомнениях. — Сначала закончу, — опасливо косясь на мать и стреляя глазами в сторону Ольги Анваровны, осторожно сказал он. — Нельзя оставлять за спиной неудовлетворенную женщину. — Верно, — кивнула лисица. — Тогда забери лишнего и поезжайте к ней в дом. Вернешься утром, и начнешь всё сначала.