raging ocean

Осаму с детства был странным ребёнком. Начиная с младенчества, заканчивая во взрослой, осознанной жизнью, которая увы повернулась не так гладко, как хотелось бы на данный момент. Но его вроде как абсолютно все устраивало, да и менять он ничего не хотел — не было сил да и затратно очень, мотивации нету. Кроме одной вещи. На первый взгляд совершенно непримечательной, ведь у детей такое бывает — друзья, образ которых они сами создают в голове. Любые образы, разный характер и другие предпочтения, кажется что почти каждый человек в свои юношеские годы использовал свой разум дабы развлечь себя сам, или же приукрасить скудный серый мир, пока что не сильно беспокоивший его, он уж точно принесущий кучу бед в последующие дни, будь на то желания или случайность, не отвертишься от мировой судьбы, которая принужденно прописана в необратимом жизненном сюжете. Будто ты книга, а судьба — твое перо, которое сначало мягко скользит по бежевой листовой бумаге, оставляя тексты с красивыми каллиграфическими посланиями, которые так приятны глазу, хоть в них и есть несколько помарок — но нету идеальных вещей. И в один момент все чернила заканчиваются, но бесконечный двигатель продолжает свою работу, начиная бегло очерчивать, царапать и рвать бумагу острым концом, слова которых уже не так ярко прописаны, и будто с каждым движением угасают, придавая бумаге незаконченный вид начатого дела. Но в жизни Дазая, чернил будто не было с самого начала. Мальцом он был активным, взвенчатым и упрямым, но точно не капризный или слишком навязчивый, нет — Осаму с детства был очень смышленным и будто выходил за рамки детского общества, переворачивая понимания его родителей и сверстников с ног до головы, и всегда оставляя за собой будто яркий след надежды. Он мог часами смотреть одну передачу, будто не из-за скуки, будто он действительно интересовался каким-то ничуть не занимательным шоу, но сам пытаясь внимкая в смысл и следить за потоком сюжета. Мальчик мог легко что-то пересказать, находил на интересующий других вопрос мгновенный ответ, даже особо не мешкаясь. Прямой и понятный ответ для детского разума. Куча детей всегда просили нужные советы именно у этого гения, и всегда получали то, что хотели, зачем пришли и для чего задали его. На вид Осаму был достаточно веселым и дружелюбным дитем, жизнерадостным во всех пониманиях — будто ценитель жизни, у него даже имелся старый потрепанный фотоаппарат времен дедушкиной настойки, которым с удовольствием пользовался юноша, таская его в своем кожаном кармане, который с легкостью помещался туда. Фотографировал каждый цветочек, каждое мгновение, хотел запечатлеть этот момент навсегда, он был таким беззаботным, что одним своим видом мог внушить людям мотивацию к чему-то, и за ним с удовольствием следовали. Но к сожалению, все было не так красочно. Никогда не было. Мальчика мучали ранние галлюцинации в виде страшных силуэтов, склонившихся над его кроватью, прожигая взглядом его спящее выражение лица, но как же сильно мальчик чувствовал присутствие каждого из них, как сильно билось его сердце от одно лишь мысли снова встретиться с ними лицом к лицу. Это были не выдуманные им друзья, нет, он никогда не задумывался даже о таком, он просто не хотел видеть никого, они сами пришли к нему в ночи, оглушая скрипучим воем и неразборчивой речью. Это не друзья, и сколько бы Дазай не пытался объяснить это его негодующим родителям, все было тщетно — никто ему не верил, все отмахивались склоняясь к привлечению внимания со стороны маленького ребенка. Но Осаму не нужно было внимания, он и так получал его от своих сверстников, которых всегда привлекали его удивительные знания. Ему не нужна была жалость, он лишь хотел узнать причину постоянных преследований. Кто это, почему они приходят к нему каждую гребанную ночь, и так пронзают взглядом, разрывая Дазая своим острым как кинжал взглядом. Все было для него таким болезненным, иногда казалось что морщинистая рука пробегала но его спине, вызывая дорожку муращек и противное ощущения реальной руки на своей коже, и каждый божий раз, все было таким неожиданным, и страх преследовал его, разум внушал что: ˊˊвсе реальное, поверь в это.ˋˋ и он принимал это как за его «я» которое просто взяло облик вампира или городского волка, и теперь бегает за ним. Кому скажет — не поверят, да и засмеют небось.

***

— Мама, мама! — маленькая ручонка опустилась на размякшее запястье бледной как скелет женщины, которая лежала на холодном полу. Ее лицо было закрыто черными как хвост кошки волосами, платье было мокрое, прилипшее к телу, от чего выделялись его выпиравшиеся кости грудной клетки, по которым можно было провести рукой и настиж насытиться ощущениями тяжелой костяшки под кожей. Рядом с телом лежала бутылочка с какой-то жидкостью, половина которой уже переливалась в тусклом свете сжимающегося помещения. Стены давят. Несколько серебристых слезинок падает на лицо матери, но она не открывает глаза, не реагирует никак, будто бы ее ничего не интересует. Она никогда не проснется.

***

В первый же день Осаму подрался с каким-то мелким и рыжим уебком, решив так его и прозвать. Тот мальчик был настолько низкий, что его макушка ели как доходила до груди брюнета, а первый каждый раз отрицал, скидывая все на его возраст. Но Дазай не верил в эту хрень, ведь он сам был развит не по годам, и такие замечания — для него некий эйджизм, а сам парень просто мелкий и грубый тип, от которого лучше держаться подальше, а то завяжется еще одна драка, и тогда они так легко не отделуются. Обоих наказали, отправив их на исправительные работы — то есть отдраивать все здание целых две чертовы недели! Вот кому это надо, как не работникам детского дома? Чувство, будто они и ждут момента шалости ребенка, который по крупному облажался, и единственное прощение — уборка. Если Чую и раньше заставляли мыть все комнаты и коридоры, наказывая его за слишком агрессивное поведение, которым он постоянно окружал людей, да и он не редко попадался на глаза брюнету, а тот лишь подмигивал будто насмехаясь, а рыжего это так бесило, что сразу давал мочалкой по голове, от чего уже оба были покрыты грязной водой, перемешанной со средством для мытья полов. Но Дазай почему-то всегда молчал, и не докладывал персоналу о поступках Накахары — хотя мог, но не поступил так подло, хотя и отношения у них были… так себе. Впервые он встретил сверстника, который ну уж никак не ввелся на его удивительные умственные способности, а на очередную лекцию лишь недовольно рычал и к черту пригонял того со своей комнаты, приказывая больше не появляться в его личных покоях, что Осаму послушно проебывал, не воспринимая это как просьбу или приказ в его случае. И каждый раз строил такую рожу наивную, что голубоглазому так и хотелось влепить с ноги в это смазливое личико, но тот держал себя в руках, хоть и было сложно сделать это, в принципе сложно держать свой гнев, когда за тобой по пятам ходит какая-то высокая и надоедливая шавка, каждый раз, каким-то магическим образом оказавшаясь прямо около именно его столика. Напрашивается вопрос: Какого черта этот придурок такой назойливый?!

***

Гнев наконец-то взял над рыжим вверх, и Осаму это прекрасно понял — выхватывать сигарету из рук курящего человека очень опасное действие, особенно когда он элементарно пытается привести свои мысли в порядок, прибегая к таким никотиновым манипуляциям. — Что за черт, блять? — кричит рыжий, одним резким движением отпихивая дазая от себя, по ощущениям на целый километр, а на деле — на пару сантиметров. Его опять, сука, побеспокоили. В его заслуженный перекур, который успешно разъебали об пол, и опять этот прилипала. — Успокойся, сейчас все — резкий и болезненный удар прилетает брюнету прямо в челюсть, заставляя сигарету выскользнуть из его пальцем, бесшумно падая на скошенную траву. Боль приходит не сразу, хоть и удар был быстрым, но жжение ощущается спустя десяток секунд, прежде чем пацан жалобно стонет, стискивая зубы. Взгляд сразу поднимается на своего противника, и глаза сразу подхватывают ярость. Зрачки до такой степени сужаются, что выстраивают полосу, разделяющую голубые глаза, в которых будто по звоночку вспыхивает огонек. Оттенок становится до жути мрачным, и привычный океан окрашивается в грязную болотную воду, придает чувство настоящего страха в сознании Дазая. Глаза так быстро меняют свой первозданный вид, что Осаму может считать себя счастливчиком — вот так, за долю секунду поймать изменение радужки, перемену настроя самой бушующейся ярости, что это зрелище настолько абстрагировано и такое, черт возьми редкое, что Дазай то ли от жуткой зудящей боли широко распахивает глаза, то ли от этого удивительного зрелища. Он так сильно поражён, он так сильно очарован этим, что несмотря на весь страх, который он сейчас испытывает, он не может отвести взгляд, будто этот огонек в глаза его так манит, заставляя оценивать его взглядом, будто ища наблюдателей. И Дазая будто возвращают в реальность глухие воем — рыжий ведь не успокоился. И он решает пойти на риск. Не попробовать успокоить его, ведь у него просто не получится. — Чуя. — Дазай продолжается держаться за свою челюсть, нежно подхватывая подбородок нижнего, и заставляя их глаза будто слиться воедино. А после, пока рыжий не успел ничего предпринять, нет, пока до него не дошла вся абсурдность ситуации, наклоняется к его уху, и растягивает каждую чертову букву — Ты такой красивый, когда злишься. — а потом как баран со смехом убегает прочь, оставляя Накахару в оцепенении. Ступор, он сразу не отреагировал, ведь все что он мог делать — стоять на одном месте и сверлить асфальт взглядом. Такая тактика всегда работает, особенно в случае Чуи, ведь сейчас преобладает только гнев, преграждая путь другим эмоциям, тем самым ослабляя его реакцию на переменчивость, от чего все произошедшее до рыжего доходит только когда он успокаивает себя. Что за чертовщина сейчас была? Он это серьёзно, или снова его пиздобольский флирт? *** — Найдут ведь. — приглушенно говорит Чуя, когда забинтованная рука накрывает его рот, приказывая молчать. Воняет всякими средствами для мытья, старыми тряпками, досками, алкоголем — короче, смесь ебанноготмультфрукта. Неприятно бьет по ноздрям, от чего хочется просто выбежать из этой комнаты и вдохнуть свежего воздуха. Комната уборщицы — не лучшее место для первого поцелуя. — Если будешь громким — найдут. А так можно ведь говорить шепотом, а не во весь голос. — Осаму опускается до мочки уха, лаская ее теплым дыханием — совсем не тем, который сейчас витает в помещении, холодный и неприятный. — ты ведь знаешь, что тут очень тонкие стены. — Знаю. Поэтому, что бы ты не делал, не смей заставлять меня срывать голос, или еще хуже — злиться. А то обещаю, мать твою, я тебе так сука врежу, что малым не по.- Осаму накрывает губы Чуи в грубом движении, от чего тот прикусывает свой язык, и прерывает свою незаконченную угрозу. Губы мягкие и приятные, когда они медленно, будто сначала лишь пробуют вкус, внимательно всучая, изучая столь желанное блюдо, особо не торопя процесс, но все выглядит таким, сука, интимным, хотя это обычный поцелуй — первый, если быть точнее. Первый у рыжего, ведь Дазай всех девчонок не боись по несколько раз засосал, а может они делали что-то большее, чем поцелуи — но это не то, о чем Чуя хочет думать, ведь так будет легче, перед ним уже опытный человек… это уже слишком. Ощущение такие смешанные, но живот скручивает, неужели это и есть чувство бабочек в животе, которое с приятной больно захватывают весь желудок Накахары, делая из него гребанного мазохиста, будто заставляя его полюбить это ощущение, он ведется. Нет, правда, ему нравится. Хоть и Дазай надоедливый ублюдок, но по каким-то неизвестным причинам он отдает поцелуй ему. Того, кого ненавидел с самого детства. Того, кого презирал, кому завидовал в постоянном внимании со стороны остальных, но он не думал, что вместо других, внимание на него обратит именно этот брюнет. Губы медленно поддаются движению, сначала не так охотно, и даже не правильно, но Дазая это не особо смущает и вовсе не мешает. Он двигает губами будто в танце, время от времени чуть прикусывая нижнюю губу, слыша недовольное рычание, но ничего кроме этого больше не происходит. Они становятся быстрее, Накахара подхватывает темп, и его губы уже идут навстречу, ласкаясь в страстном моменте, в том желании, будто его губы — все, что имеет значения. Будто они находятся не в противной дамской комнате с ужасным трепетающим запахом, а в самом настоящем горящем доме. Тела становятся слишком душными, горячими и такими податливыми для новых ощущений, и рука забинтованного приподнимает серую, мятую рубашку рыжего и легким движением проходится ногтем по гладкой коже, поднимаясь выше, будто он скользит по льду который постепенно таит прямо под его руками, превращаясь в лужу. Когда пальцы обхватывают бок, и притягивают немного ближе, Накахара ощущает легкий поцелуй в шею, а после еще и еще, Осаму мажется по всей длине, не оставляя даже мелкий участок сладкой шейки не расцелованной. Пробегает кончиком языка по кадыку, слыша испускающий вздох где-то там, сверху, издаваемый тем самым рыжим уебком, которого так ласково прозвал Дазай при их первой встрече. И Накахара, будто пьяный на всю голову, позволяет так далеко зайти, не сопротивляется и даже не матерится — так спокойно стоит, на своих дрожащих ногах, и даже ничего толком сказать не может — вырываются лишь мычания, а предложения не склеиваются воедино. Дазай ухмыляется, самой наглой улыбкой, заводя вторую руку под его рубашку, на этот раз придерживая выгнутую спину, пробегая подушечкой пальцев по спиному мозгу, лаская кожу, вычерчивая каждый дюйм, будто пытаясь нарисовать его с помощью ощущений, таких грязных, но таких реальных. Его кожу засасывают, и оставляют яркий засос. Только после этого коричневая макушка поднимается вверх и снова оказывается прямо перед голубыми глазами. Теперь взгляд другой — не мрачный, а наоборот, будто сияет. Будто в нем появился блик, который очищает уже спокойный океан в цвете глаз. Зрачки расширены, но совсем немного, показывая именно то, чего хотел Дазай. Ту красоту, которую он хотел увидеть в этом взгляде — ох, он так сильно влюбился в него, и та сама доля секунды, изменение — каждый божий раз, он пытался его поймать, лишь бы оцепенеть от столько божественной красоты. — У тебя чудесные глаза.