the carpet is a pity

Парень устало потирает переносицу, приподнимая рукой очки и садясь поглубже в кресло. Закидывает ногу на ногу, слегка вытягивая носок. Этот день, откровенно говоря, как-то не вышел. Встал не с той ноги, черная кошка перебежала, да хоть проклятие на него наслали, но сегодня все с неимоверным успехом бесило и валилось из рук. Даже сейчас тихое, приглушённые жужжание больше напоминало противное свирбение соседкой дрели и резало мелкой наждачкой уши. Неужели нельзя сделать так, что бы оно работало тише на пару тонов, а желательно и вовсе бесшумно? Александр вовсе снимает мешающиеся окуляры, откладывая их на стеклянный кофейный столик с тихим стуком, и пару раз клацает по небольшому пульту – неприятный звук и вправду становится менее раздражающим, если захотеть, можно даже подумать, что мелодичнее. Но зато появляется недовольное сопение снизу и шуршание с которым пушистый ворс ковра трётся о кожу. Парень неопределенно взмахивает рукой, покручивая в длинных пальцах этот джойстик и призывая к тишине. Ему бы подумать пару минут и, наконец, успокоится: перестать хмурить брови, поджимать губы и вертеть злополучную пластиковую коробочку. Но этот чертов звук, оставшийся на подкормке сознания все ещё капает холодной водой на макушку, и юноше кажется, что он чувствует вибрации в воздухе. Александр не выдерживает – нажимает на одну из кнопок, прерывая поток нескончаемого жужжания, а вместе с ним и сопения. На него смотрят с долькой какой-то обиды, и, поймав этот взгляд, он лишь усмехается, мысленно благодарю судьбу, что сам сейчас не находится на ковре, а восседает на своем импровизированном троне. Возможно, кое-кто был прав, говоря, что аристократичные привычки именно из Саши вытравить не получится, каким сильным не был бы яд. Его манеры пережили холодные и голодные зимы, бесконечную вереницу смертей, коммунизм и Москву с его вечно недовольным лицом, что в роли наставника, что начальника. Глупо надеяться, что какой-то плохой день сможет наконец хоть что-то поменять. Нет – он все так же сверкает холодным серебром, приподнимая голову и улыбаясь лишь уголками губ. Человек перед ним тяжело и рвано вздыхает и жмурится, переминаясь с ноги на ногу. Блаженная тишина не дарит долгожданного спокойствия. Александр запрокидывает голову, всматриваясь в потолок и нетерпеливо постукивая указательным пальцем по пластику, чувствуя, как на пульт недовольно косятся. У Кости тяжёлый взгляд. Порой на столько, что даже отточенные временем принципы и привычки приходится оставить. Думать, пока на тебя так смотрят тяжело, тяжелее только догонять постоянно ускользающую мысль в попытке понять, а что именно ты сейчас чувствуешь. Это точно не радость – у этого особый привкус, и каждый раз ощущая его, парень ненадолго зависает, пытаясь распробовать. Каждый раз как в первый. До Александра доносится приглушённый страдальческим вздох и он, словно получив такой необходимый ему пинок, наконец хватает эмоцию. Это опьянение. Такое тонкое, что не сразу и поймёшь, от куда оно взялось. Его буквально ведёт от этой вседозволенности, пьянит похлеще Итальянского вина. Кажется, это чем-то напоминает давнюю молодость. Парень хмыкает, пытаясь распробовать, как можно чётче, запомнить это. «Собеседник» улавливает изменение и теперь смотрит ещё недовольнее, тяжело дыша. Александр улыбается сам себе, чувствуя мелкие мурашки на загривке от такого пристального внимания. Ему хочется больше: услышать шумное дыхание, ругательства сквозь зубы, возможно, тихий стон. Больше этого хочется только увидеть, как вечно серьезный и непоколебимый приятель просит, подкатывая глаза от удовольствия. К своему стыду Петербург признает, что не в силах противится своим желаниям. - Как день прошел? – Александр оказывается совсем рядом, устраиваясь между разведенных ног и довольно улыбаясь, словно пригревшийся на солнышке кот. Быстро пробегает кончиками пальцев по мягкой верёвке, что удерживает чужие руки за спиной, и поднимается выше: оглаживает ладонью плечо, игриво щиплет под ключицей и, вслушиваясь в чужое дыхание, обвивает шею, слегка надавливая большим пальцем на кадык. Второй рукой зарывается в волосы, пропуская сквозь пальцы двухцветные пряди. Прихватывает отросшие на затылке и тянет, заставляя ещё больше оголить шею. Что-то яркой вспышкой мелькает в его взгляде от этой картины, и он замирает, пытаясь как можно лучше запомнить образ любовника. Чувствует, как натянуто и медленно дергается адамово яблоко под большим пальцем, ловит чужой взгляд и к своему стыду понимает, что сам сейчас задохнётся от возбуждения, что снежным комом свалилось на голову, а ведь даже не его шею обхватывает чужая рука. Он тычется поцелуем в лунку между ключиц, пока уже двумя руками зарывается в чужие локоны, массируя кожу. Костя сжимает губами небольшой пластиковый шарик и жмурится - пытается сохранить свою отстранённость, не дышать слишком громко, лучше и вовсе не смотреть на Сашу лишний раз. Александр царапает загривок короткими ноготками и теребит в пальцах попавшуюся ему застежку. Кажется, мучается с ней только для вида. Константин не выдерживает – раздражённо пыхтит, сжимая зубами чертов кляп до тихого треска. Он из раза в раз все пытается убедить себя, что до скрежета ненавидит эти три стадии принятия: лживое спокойствие, в которое, кажется, не верит даже он сам, тихое раздражение, грызущее своими поцелуями и руками и некое смирение, потому что с таким, лживо-высокомерным, Сашей просто невозможно. С ним в априори не получается долго упираться, в таких случаях – особенно. Екатеринбург чувствует, как Александр широко лижет, проводя линию на шее, и слегка прикусывает кадык. Константин страдальчески думает, что не вынесет ещё один фетиш, особенно, если он связан с его шеей. - Ну так? – Петербург слишком довольно мурчит, зацеловывая над ключицами, и наконец-то слышится тихий щелчок. Он аккуратно откладывает ленту, мимолётно оглаживая скулы, и снова тянет за волосы, припадая к шее. - Не поверишь – было просто прекрасно до того момента, как у тебя началась ломка, - Костя сжимает челюсти, тихо матерясь от очередного мягкого укуса, и чувствует, как неприятно тянет скулы. Он все ещё не может понять для себя, принимает ли эту идею с кляпом во рту или нет. Нравится ли ему вся ситуация в целом, пожалуй, отдельный вопрос. - У меня не ломка. - Ну да, просто соскучился. - Именно, - Александр кусает чуть сильнее прям под подбородком под тихое «сука» сквозь зубы. Вообще, Екатеринбург не матерится, только если мысленно, параллельно с этим представляя, как сжигает какую-нибудь церковь и душит своего прямого начальника, или вот так – пока Саша мягко гладит и целует, переменно кусая. Александр отрывается, с тихим восхищением смотря на еле заметный след. Костю хотелось зацеловать всего, кусать до блеклых отметин зубов, которые сошли бы уже к утру, вынудить попросить поторапливаться. В первый раз Костя посмотрел непонимающее, слегка склоняя голову к плечу и хмурясь – явно не понимал от куда взялась такая идея и предложил не тащить «европейщину» в дом. Пожалуй, на тот момент действительно было рановато приобщать любовника к подобному, не тогда, когда все разом почуяли конец строгого режима и подались догонять упущенное. У них только выяснилось, что помимо честных рабочих завода есть ещё и короткие мини юбки, малиновые пиджаки и клубы на каждом углу с заграничным алкоголем. А, ну и то, что «секс» - все же не выдумка мелочных европейцев, что пытались совратить и уничтожить мир. А потом вдруг появилась это просьба завязать со всем «весельем». Александр точно не скажет, когда она прозвучала впервые, может быть, даже раньше, чем его собственное предложение – где-то в промежутке между пьяным угаром и новой порцией чего покрепче. Но это стало неким компромиссом: Костя отбирал один способ забыться и должен был предложить другой, но лишь при условии, что ему самому понравится. Проблема, пожалуй, была лишь в том что у кое-кого проблемы с выражением чувств «через рот», а Саша уже вошёл во вкус. - Саша, - Екатеринбург выдыхает почти по буквам, надеясь, что хотя бы в этот раз все не так критично. В ответ ему звучит только по-издевательски заинтересованное мурчание и мягкая вибрация капсулы внутри. Мысленно он спорит сам с собой не поздно ли уверовать в какого-нибудь бога? Потому что его железобетонные нервы потихоньку рвутся, как струны на гитаре, и рано или поздно он все же не выдержит. Когда он вообще взял этот пульт? Разве он не остался в кресле? Петербург же находится где-то в прострации, и Константин сомневается, что он вообще трезвый, потому что такие глаза у любовника бывают только под наркотой – не иначе. Или он уже сам проецирует свои ощущения, приравнивая их к опьянению? Александр спускается к груди, целуя мышцы, вновь проводит широкую полоску языком и снова спускается мягкими полу укусами, как бы невзначай прибавляя мощности на вибраторе и наконец-то отбрасывая пульт подальше. Костя все же тихо стонет и жмурится, ощущая касание чужих губ на низ живота. Его тоже ведёт от этой чертовщины: от чужого сверкающего взгляда, от рук и губ, от вибрации внутри, от самого Саши в целом, от того, что он, ещё полностью одетый, почти лежит, касаясь теплым дыханием члена. Екатеринбург кусает щеку изнутри, пытаясь молчать. Ещё немного. - Саш, - Константин давится воздухом, когда чувствует лёгкий поцелуй в головку, и мысленно все же читает молитву, но не богу, а одной нечисти, что сейчас расположилось у него на бедрах. - Да-да? – у Саши голос почти спокойный. Почти, потому что именно таким голосом он очень много раз доказывал партнеру свою трезвость и все равно прокалывался. И главное довольный ещё такой. Это ведь не у него вибратор в причинном месте, не о его член трутся щекой, опаляя горячим дыханием, не его дразнят, не позволяя лишний раз и шевельнутся. - Саш, развяжи, - Екатеринбург нетерпеливо перебирает пальцами, разгоняя кровь по онемевшим рукам. Просто спустить эти чёртовы веревки и наконец позволить ему действовать, направлять. Подцепить чужой подбородок и поцеловать, толкаясь языком в чужой рот, кусая губы в маленьких трещинках до крови, слизывать теплые капельки с металлическими привкусом, нависнуть сверху и до приятной боли укусит за плечо, потому что Петербург просто невыносимый. - И что же мне за это будет? – Костя ловит взгляд серебра уже не такого холодного, не похожего на искрящийся снег – скорее на что-то горячее и текучее. Парень с каким-то злорадством говорит сам себе, что партнеру не лучше. - Саш, пожалуйста, - он чувствует, как Сашины руки на его коленях дёргаются на секунду, сжимая сеть сильнее и впиваясь в кожу до красных полумесяцев. А потом губы к губам, и Константин признает себе, что ради этих ощущений ему не жаль онемевших от мягкой веревки рук. Александр целует как-то заполошно: пытается пройтись по кромке зубов, тычется в нёбо, сплетается языками и тут же отрывается для судорожного вдоха. С предплечий наконец-то спадают джутовые путы. Костя почти что рычит, тянет любовника ближе, перехватывая инициативу в поцелуе, пытается успокоить, переплетая с ним пальцы. Вот только Петербург, кажется, от одного этого «пожалуйста» накрыло окончательно – он забирается сверху, трётся плотной тканью штанов собственным возбуждением и все цепляется свободной рукой за Костю, перебегая от волос до бедер и обратно. От этого Уралов сходит с ума окончательно. Он нащупывает за спиной у Саши пульт и, выключив чертов вибратор, что набатом отдавал по последним крупицам терпения, закидывает куда-то. Прижимает задыхающийся Петербург к мягкому ковру, кусая за плечо прям так – через ткань. Александр подаётся бедрами на верх, сцепляет лодыжки за спиной и все целует, толкаясь языком в чужой. Костя каким-то чудом расстёгивает злополучные пуговицы на рубашке и сжимает голый бок, притирается собственной грудью, и толкается бедрами, проезжаясь собственным возбуждением по Сашиному. Брюки он расстёгивает сам дрожащими пальцами и они в четыре руки стаскивают из вместе с нижним бельем. - Ты..? – голос неестественно хрипит и Костя задыхается на середине вновь припадая к губам. - Готовился, - он кусает шею вплетая руку в двухцветные локоны, пока любовник все так же на ощупь находит на столике смазку. Когда Екатеринбург входит, они на секунду зависают. Загнанно дыша, смотрят друг другу в опьяневшие страстью глаза. Короткая передышка в попытке не свихнуться. Саша сильнее сжимает ногами по бокам, подтягиваясь и толкаясь навстречу. Им много и не нужно: возбуждение дошло до ручки. Костя двигает скользкой рукой по члену в такт своих толчков, пока Петербург выгибается в спине, подмахивая бедрами. Оргазм накатывает волной, накрывая обоих так, что в глазах, кажется, темнеет, все звуки перекрываются лишь их загнанным дыханием. Костя медленно сползает в бок ложась на испорченный ковер и прикрывая веки. Интересно, сколько придется отвалить за химчистку и как объяснить, что именно они на него пролили. Саша аккуратно переворачивается на живот, утыкаясь щекой пушистый ворс, все ещё не открывая глаза и пережидая мелкую дрожь. - Хочу курить. - Ты бросил. - Я не выдержу второго захода, - Костя саркастично усмехается, пряча взгляд в сгибе локтя, потому что он тоже. - В прихожей на тумбочке. - я бросил, - Петербург окончательно расползается по полу, не желая подниматься. Может, таким образом и правда можно избавиться от зависимостей.