я убил в себе ребенка, запинав его ногами

Ложка слишком горяча, поэтому нужно подуть. Почти как в детстве, когда мама тебя кормила вкусным супом: ложечку за маму, ложечку за папу, за бабушку, дедушку и так бесконечно. Только вот сейчас несколько иначе: ложечку для эйфории, для того, чтобы обдолбаться и забыться. При варке в столовой ложке зажигалка становится все более горячей, и если огонь потухнет, то обжигаются пальцы, когда пытаешься заново зажечь зажигалку, проводя пальцем по колёсику. Воняет жженной пластмассой и металлом. Ненавижу этот запах, он преследует меня всюду, но и он не мешает. Затем я беру шприц, всасывая раствор. После того, как весь раствор оказывается в шприце, я перетягиваю руку обычным ремнем, затем беру шприц так, как удобно мне; после нескольких попыток найти вену, я наконец-то попадаю и ввожу содержимое в вены. Одно дело сделано, а следующее чуть проще: нужно всего лишь лечь и ждать минут тридцать – сорок. – Эй, дыши. Глубже дыши! – пощечина немного отрезвляет. А мне и хочется дышать, пока твоя красивая рука меня бьет. Нет, я не мазохист. Просто твои ладони кажутся слишком сексуальными, большими и непропорциональными с твоими тонкими, изящными запястьями. – Слушай, – хрипло начал я, облизывая пересохшие губы. – Я привлекаю тебя как парень? Ну или там хотя бы как девушка? Ты приподнял бровь и ничего не ответил, да и мне сейчас ответ не так важен. Мне сонно и беспокойно одновременно, невзвешенная доза героина начинает давать знать о себе. От героина вставило нихуево: тело не слушается, веки тяжелые, картинки плывут, а во рту как-то горько. Все как в тумане вижу, да и вставать не хочется. Ты что-то мне рассказываешь, а я все слушаю, слушаю и слушаю, хоть и не слышу – в ушах будто вода. А перед глазами пролетают моменты о том, как мы с тобой в конце октября под одним одеялом лежали, как ты растирал мне руки и что-то на ухо шептал. Тогда еще отопление не дали, а было очень холодно и мы боялись насмерть замерзнуть. Мне захотелось еще раз пережить ту ночь. И меня начинает трясти. – Кажется я отъезжаю. – Не отъезжаешь ты, не отъезжаешь… – сказал ты мне, прижав меня к себе, – Все будет хорошо. Не отъезжаю я, но утром ты проснешься с мертвым телом. Со мной окоченевшим, уродливым и с синими сухими губами. Матрас и постельное белье провоняет моей глупой, собачьей смертью, и тогда ты, закрыв мне глаза скажешь: – вот сейчас ты привлекаешь меня и как парень, и как девушка. Позже позвонишь в полицию и сообщишь о мертвом моем теле. Моя мама будет очень сильно плакать, как и твоя. Полиция приедет и увидит тебя красивого и висевшего посреди маленькой комнаты. Твои стеклянные глаза были открыты и смотрели на меня, но уже с таким безразличием ко всему и ко мне тоже. Стул, на котором ты стоял перед тем, как повеситься, валяется неподалеку от твоих висячих ног. Тебя снимут и вместе со мной увезут в морг. Нас не похоронят вместе, и мы не обретем вечный покой, да и забудут о нас в скором времени, будто и вовсе не существовало.