Страшно век прожить бесцельно

      

                    

"....Миллиарды осколков в груди

      Освещают дороги в пути.

      

      

И всё как будто в прошлом.

- "Ты больше не живёшь там," -

Я себе внушал.

      

Верил -

Нет отражений больше,

И что я не заложник

В городе зеркал.

      

С кровью,

Очищенною ядом,

Мне здесь уже не надо

То, что я так искал..."

(Слова взяты из текста песни:

Эсам - Город Зеркал)

* * * С прозрачного серого неба валит мелкий снег. Первый в этом году для всех. Последний для него. Ровно через час или два, что по меркам терпеливо чего-то ожидающего всю свою жизнь и ни к чему по итогу не приходящего Эндемика будет совсем скоро, нечастые белоснежные вкрапления перерастут в полноценный шквал снегопада - покрова, сыплющегося из глубокой пасти небес снежными пушистыми комьями. Температура поднимется на несколько градусов по Цельсию, потеплевшим в городе влажным воздухом станет легче дышать. Наступит новый день. Он всмотрелся в холодную пелену и не смог увидеть границу, где облака переходят в ночную чернь. Пригород К. за долгую муторную ночь диких гонений и пустынных бессмысленных рассуждений потерял в глазах мужчины абсолютно все черты своей прежней живой привлекательности, бурного драйва и былой горячей стремительности непреходящих впечатлений. Он помнил, что во времена его далёкой, а теперь - бесследно прошедшей молодости, которую он провёл в так страстно полюбившемся ему городе, - здесь нигде и никогда нельзя было сыскать ни секунды уныния и той печальной тоски, которую наблюдал сейчас как нельзя отчётливо. Он не был меланхоликом и, более того, не назвал бы себя склонным к пессимистическому расположению духа, но вяжущий привкус так несвойственного ему чувства безнадежности на языке отчего-то так и хотелось назвать именно меланхолическим, а не как-то иначе. Город отозвался тишиной и покойным отсутствием движения. Улицы казались мёртвыми, и даже выцветший с наступлением осени густой парк в паре километров отсюда отказывался стонать натужным скрипом ветвей иссохшихся пихт, тронутых порывами ветра. Он любил этот красивый парк. Там всегда было так спокойно, умиротворенно. И в целом хорошо чувствовалось все, что лежит на душе - ничего не упустишь. В этом месте можно было провести пару часов один на один с самим собой, разобраться во всем и найти выход из любой ситуации, какой бы она ни была, какой бы ни казалась неразрешимой, - все становилось проще и элементарнее пережить. Настолько тихая, по-своему располагающая к глубоким размышлениям, обстановка витала там летними долгими вечерами. В данный момент времени, не торопясь просыпаться и сбрасывать сонный стелящийся туман с верхов небоскрёбов, город впитывал в себя ночь, тяжело переходящую в ранние утренние сумерки и начинающую болезненно заслонять все проявления начинающегося наступления рассвета. Мегаполис чётко застыл в бездвижном напряжённом молчании. Серая равнодушная гладь многоэтажек спального района будила старые воспоминания. - До чего же хорош ты в это время суток, город К..., - Старая писательская привычка сокращать все имена нарицательные до первой заглавной буквы укоренилась в нём за долгие годы её использования настолько сильно, что он не сразу осознал смысл собою же сказанного. Исковерканное слово всегда режет уши окружающих при произношении вслух, именно поэтому Эндемик старается использовать этот способ как можно реже в своей речи, однако будучи написанным на бумаге... Короткое педантичное "К.", выведенное его строгим, скурпулезно мелким аккуратным почерком и в конце подкрепленное идеальной косой точкой, если повезёт и рука не дрогнет предательски, - в таком случае, без сомнения, оправданно радует глаз, а сразу после вызывает неоднозначный отклик смешанной тёплой гордости, ностальгии и приятной тоски глубоко в груди. Прекрасный город. Порывистый выдох, издевательски прозвучавший как смешок, вырвался в пустоту и осел на морозном воздухе. А как же может быть иначе? Город К. всегда был таковым - ничего не поменялось, хотя столько дерьма случилось за все эти годы, за которые он, Эндемик Эрт-Хельмунд, гордый человек с пылающим сердцем и огромными стремлениями, вошёл в тесный контакт с ним, поселившись в его недрах. Их отношения, - человека и возлюбленного им полиса, - казалось бы, просто обязаны были изрядно подпортиться, но ожидания не оправдались. Более того - с грохотом потерпели поражение, тем самым доказывая на собственном примере: бывают на свете такие неопровержимые вещи, что на практике оказываются гораздо, гораздо нерушимее даже самого прочного камня. Несмотря на всё, что ему когда-то пришлось пережить в этом по-своему запоминающемся и колоритом бетонном мегаполисе, он продолжал любить его. Пусть тот и отнял у него то, что впредь нельзя вернуть обратно. Пусть тот и является одним из пунктов, одной из точек невозврата, - метафорически являясь скорее не концом пути, а его тупиковым участком, где все рассыпается в пух и прах, - где Эндемик спустя время забудется всеми. Даже самыми близкими. Даже его маленькой дочерью. Штефан. Милая, прекрасная девочка, что носит традиционно мужское имя. Не он его выбирал. Наверное, поэтому оно ей так идеально подходит. Идеально ассоциируется с её очаровательным взрывным характером типичной пацанки. Пацанки, что в будущем обязательно превзойдëт его. Как же хорошо, что она не переняла ни одной его плохой склонности. В отличие от него, она не будет заниматься хуйнëй всю свою жизнь. Рано или поздно она забудет его, человека, что заменил ей родного отца-пьяницу и вырастил, дал ей будущее. Он забудется всеми. Как будто его и не существовало вовсе. Пусть этот город и останется навеки тем местом, где из тысячи безликих людей планета снова потеряет своего очередного разочаровавшегося в себе носителя, он будет таить в себе теплящийся уголëк привязанности к нему. Пока способен на это. * * * Он долго смотрит прямо вдаль, игнорируя пробирающий до озноба ледяной ветер, и не двигается. До рассвета остаётся не так скоро, поэтому он решает - время ещё есть, он успеет несколько раз покурить. Благо, что перед выходом он был в достаточном уме, чтобы не забыть самый главный атрибут любой своей вылазки в город, - табак, - и забрал с тумбочки заготовленную заранее новенькую пачку Taboo System. Крепкие сигареты. Как же он их обожает. Блестящий, пока ещё в целлофановом покрытии плёнки, красивый картонный бок TS, виднеющийся в кармане плаща под рукой, призывно привлекал внимание насыщенным кирпичным оттенком. Он обещал гарантированное расслабление, самое настоящее опустошение головы от лишних мыслей. Эндемик и сейчас не мог устоять перед слабостью. Ему это было необходимо, а тягу курить он имел всегда, сколько себя помнил. Он выжидает подходящий момент. До одури хочется закурить, но что-то назойливо скребется в мозгу и не позволяет ничего сделать. Что за чёрт? Чёртов невроз. Чёртова зацикленность. Чёртов холод. С большим усилием переборов оцепенение, он без желания цепляется взглядом за что-то невидимое вдали и прослеживает кривую дугу столкновения крыш с небом воспаленными, за пару бессонных ночей окончательно почерневшими из-за лопнувших сосудов, глазами, и почти ничего не различает в белесой дымке улиц. Не отрываясь от раскинувшейся панорамы огромного города перед собой, пришлось прислушаться к тому, как организм реагирует на происходящее. Некоторые моменты позабавили. Например, этот: как ни странно, однако он заметил, что сопровождающие его на протяжении целого года намеренной игры в "нормальность", нервные, вполне себе убедительные веселье и беспричинная радость сейчас медленно пропадают, уступая место какой-то ненормальной серьёзности, мрачности, холодному расчету и ледяному безразличию. Полному равнодушию. Сейчас отнюдь не то время, когда стоит продолжать строить из себя счастливого идиота - срок вышëл, назначенная год назад дата наконец-то наступила, и он готов с чистой совестью отдаться порыву, в один-единственный шаг оборвав череду трагических событий. Событий, которые и привели его сюда, в центр его мира, его вселенной. Его первой любви. Он вытягивает сигарету, чиркает колесиком зажигалки и медленно подходит к краю пропасти, закуривая. Нужно отвлечься, пока он не выжег себе мозги абстрактными рассуждениями. Снег под ногами похож на битое стекло, а дым успокаивает. Снизу веет холодом похуже, чем здесь; ледяные лапы октябрьского ветра жадно притрагиваются к лицу и запускают когти в растрепавшиеся чёрные волосы, но выбирать не приходится. Это даже отрезвляет. Рука сама собой вытягивает вслед за сигаретой промерзший от динамика до динамика телефон - металлический корпус больно обжигает пальцы. Мужчина, перебарывая лёгкий укол дрожи в мышцах, включает запись и, не находя в себе ни единого отголоска хоть какой-то внятной мысли, молчит. Смотрит на город, продолжает молчать достаточно долго и возмутительно, чтобы затем выключить пустую запись и стереть её. Все манипуляции для пущей убедительности сопровождаются раздраженными телодвижениями. Куда делось его легендарное в своей выдающейся обильности красноречие, так излюбленное многими его почитателями из сводок дачи интервью, и которым он сам был не прочь поблистать в любой подвернувшийся случай? Чтобы уметь говорить так, как он, нужно по меньшей мере продать душу самому Сатане, не иначе. Некоторые зовут его гением. Он образован, начитан и может делать то, чего другие не могут. Он уже не так молод, как раньше, но всё ещё любит подолгу говорить на сложные, никому не нужные, темы. Как раньше, когда дышать полной грудью было несравнимо легче, а не спать до утра - круто. Талант, особое умение, да вот сейчас это рискует обернуться катастрофическим ничем, бесследно исчезнув в максимально неподходящее для этого время. Интересно. В чем же заключается его талант? Какой же идиот. Конченый ублюдок, мудак, эгоистичный кусок дерьма. Он улыбается сучьей, неприятной и до боли в мышцах злобной улыбкой, беззвучно прокатывая на языке эти бестолковые оскорбления. Испытывает удовольствие. Сигарета пускает горьковатый привкус в его рот. Порою бывает полезно обматерить самого себя за всё хорошее и не слишком хорошее. По крайней мере, в его случае это абсолютно заслуженно и справедливо. Пожалуй, так. Черт побери, так дело не пойдёт. Нужно сосредоточиться. Снова сделать попытку. Ледяной ветер обмораживает руки - кожа красная на разбитых костяшках, холод устраняет жжение на них. Ему нужно оставить после себя хоть что-то. Что-то, доказывающее добровольный уход из жизни решившегося человека, а не банальное прекрасно спланированное убийство. Ему надоело всё. Имеет ли он право на собственный выбор? Свобода слова - неотъемлемое право каждого человека. Свобода выбора - то, что загоняет человека в яму. Его же его выбор привёл сюда. На десятый этаж, откуда можно видеть весь город, как на ладони. Всё сходится. Запись началась. - Ведь действительно. Кто я такой, и что я из себя представляю? Я... Скажем так, полный несгибаемой уверенности человек, который, тем не менее, моментами все же отчаянно пытался убедить самого себя в неправильности собственного решения, будучи переполняемым страхом. К сожалению, ничего не вышло. И вот я здесь. Ему никто не помогал. От хмуро сведенных к переносице бровей сразу заклокотало где-то в висках. Нет, нельзя винить в своих проблемах людей, никак почти не касающихся его персоны. Они - случайные спутники на узкой и прямой, как стрела, тропинке, а не профессиональные гиды по достопримечательностям лабиринта чужой души. - И далее: какие у меня ценности? Что мне дорого? Пожалуй, оставлю эти рассуждения на лучшее время, потому что я сам не знаю, какие у меня могут быть ценности. Одни нелепые принципы, да и только. Только шизофреник способен верить в то, чего на самом деле нет. Он сам выбрал для себя этот путь, отгородившись от окружающего мира. Частично была виновата болезнь. Но главным виновником был и остается он один. Это казалось справедливым. В его медицинской карточке ведь и правда стоит диагноз. Расстройство шизофренического спектра. * * * Он смотрит в небо и подводит про себя итоги своей жизни. Сначала расплывчато, степенно и неясно, а затем понемногу распаляясь, увлекаясь, превращая мысль в звук, в свою очередь заставляющий напрягаться голосовые связки. Уже лучше. Так, это хорошо. На случай, если ему отшибëт все мозги и он потеряет память, - точно пригодится. Аудиодневники никогда лишними не бывают. Но ему не нужно, чтобы отшибало мозги и наступала амнезия. У него совсем другие ожидания от падения в пустоту. От мысли о нескольких секундах пребывания в невесомости захватывает дух. Появляется предвкушение - он испытает вкус свободы, чувство полёта. Никогда прежде не приходилось ему ощущать такое одухотворение. Хотелось сделать всё быстро, но нужно было терпеть, выдерживать такт. Он привык делать всё стильно. Он привык оставлять определённый след. Идеально строить планы. Всё контролировать. И сейчас он не намерен оставлять без должного ублажения свою натуру перфекциониста. Он говорит вслух, начиная новую звуковую дорожку, и делает полноценную аудиозапись. Решение не сдерживаться, не думать и не стараться подавлять возникающие из ниоткуда будто чуждые ему мысли действительно помогает построить слова в предложения, а предложения - в связный текст. И правда: проще всего оказалось не сдерживать рвущиеся наружу мысли, а озвучивать их. Мысли, будто бы принадлежащие не ему, а кому-то другому. Собственный голос неприятно хриплый, прерывистый; он моментами переходит в сиплые тона и становится до омерзения похож на гаркающий лай смертельно больного пса, разъяренно бросающегося на случайных прохожих в бешеном иступлении подранного дикого зверя. - Запись номер шесть. Буду вести запись в том формате, в котором работал множество раз до этого. Я в данный момент нахожусь на территории бывшего банка в центре К., время приблизительно составляет пять-шесть утра, не позже и не раньше. Скоро наступит рассвет. На улицах ни души: пустынно и одиноко на площади внизу. Вокруг жуткий мороз, идёт первый снег, дует ледяной ветер. И мне совершенно не холодно. Где-то далеко взвыли массы воздуха, наталкиваемые на скалу небоскрёбов в мощном движении и рассекаемые об их острые режущие края. Звон дребезжазщих стёкол дополнял симфонию. - Итак, а теперь к делу, - Он прочистил горло и продолжил с небольшим усилием, - Скорее всего, это моя самая последняя запись на сегодняшний день - это если рассматривать по фактам, учитывая высоту постройки и время, когда настанет рабочий день у людей... Эрт-Хельмунд прервался, скользнул быстрым взглядом по сапогам. На них налип снег. - Мне надоело постоянно видеть определённую связь в вещах, совершенно не имеющих между собой ничего общего. Да, и кстати про патологию, раз уж на то зашел разговор. Я как-то читал в статье, что пациенты начинают избегать фиолетового и жёлтого цветов по той причине, что боятся этого сочетания оттенков. В принципе фиолетовый и жёлтый вызывают у человека некоторое подобие паники, ожидания опасности. Не совсем уверен в этом, потому что у меня ничего подобного не наблюдалось ни до начала лечения, ни после того, как я бросил пропивать ежедневную дозу, в среднем положенную мне. Выходило не слишком эстетично: скорее комично, а он не был мастером комедии. Зато получалось по-настоящему в духе этих глупых эпических вестернов с прозаичным печальным концом, который по обыкновению своему истолковывался зрителем исключительно как хэппи-энд. Нет, не для протагонистов он был печальным - таковым был исход большинства злодеев кинолент подобного жанра. Антагонистам полагалась справедливая быстрая смерть. Плохие парни умирают почти всегда, в большинстве случаев. Что бы они ни делали ради достижения перспективы тихо и незаметно кончить жизнь, как все нормальные люди, - в престарелом возрасте где-нибудь у себя на веранде, будучи по горло замотанными в плед. Безболезненно и быстро. То есть, умереть своей смертью, а не быть застреленным главным героем или полицией. Почти всегда антагонистам приходится несладко. Нет, даже не "почти" - они обязательно умирают. У них нет и шанса тихонько заснуть последним сном в комфортной обстановке и больше не проснуться. Они подыхают на потеху зрителю. Жалко и быстро. А затем - торжество, овации, позитивная концовка. Großartig, treffend und äußerst erfolgreich! По какой-то причине эти кощунственные мысли вызвали приступ воодушевления, заставивший его руку дрогнуть в веселом движении. Какой стыд и срам! Главные герои, - что в книгах, что в фильмах, всë одно!, - не умирали, даже имея дыру в плече или, например, в животе размером с чайное блюдце. Следом возник интересный вопрос. Кто же он в этой игре: главный положительный герой-спаситель из старых американских мультфильмов, или же злобный безумный гений-мизантроп, сошедший со страниц заклишированной рукописи опытного сценариста? Протагонист или антагонист? Какая судьба уготована ему? Ответа он не знал. Сравнивать свою жизнь с какими-либо жанрами и героями было превратно: не хотелось заключать себя, а уж тем более - свою насыщенную, полную взлётов и падений, сложную историю существования в тесно ограниченные рамки литературных направлений. Он, честно признаться перед самим собой, гордился всем тем в своей жизни, чего смог достичь и добиться своим трудом, что успел сделать и какое наследие смог после себя оставить будущим поколениям для глубокого ознакомления. Он думал о выпущенных в свет книгах. Всего он выпустил четыре книги. Три из них - романы. Его произведения, пошлые, мрачные, полные слишком громких высказываний и малообсуждаемых в обществе порицаемых тем, никуда не денутся - книги будут покупать, распространять и обсуждать дальше, по накатанной схеме. Его имя, вернее, творческий псевдоним, не забудется по крайней мере ближайшие полвека точно, если повезёт. Но, с другой стороны, а имеет ли это значение конкретно для него самого, автора книг, в данный момент, когда он буквально смотрит в пустоту и чувствует, как она манит его ступить вниз, в самые её недра? Имеет ли это право существовать? Очевидно, практичнее всего будет тактично промолчать. - А если судить здраво и чисто гипотетически оставить шанс на нелетальный исход - значит, эта запись тоже последняя, потому что к концу вечера я едва ли приду в себя даже при всем мастерстве и ловкости рук наших местных врачей. Исход будет один - я в отрубе, освобождён от земных забот и полностью беспечен. Надеюсь, надолго. Впрочем, о чем это я? Не вижу смысла об этом говорить: в зависимости, разумеется, от того, сколько это продлится - вечность или же пару суток в коматозной горячке и бреду, - для меня это уже не будет иметь значения. С разбитым черепом не составит труда стать инвалидом без крупицы разума в мутных тупых глазах. Как у мёртвого барана. Не имеет значения. Говорить все, что было на уме, с ледяным холодным отношением к сказанному, - однако совершенно не понимая, что только что сказал, и практически сразу же забывая об этом, - было приятно. Правильно. Единственно возможно. Он говорит ровно, вдумчиво, с выцветшим выражением будничного разговора с самим собой, подолгу делая паузы и, как он заметил, практически не соблюдая свой главный принцип - говорить как можно громче и чётче. Он был превосходным оратором. Язык его не слушался в тот момент, открывать рот и делать вдох было физически непосильным занятием, а все внутри его лёгких горело огнём. Так, как будто ореолы насквозь пропитались и смазались гипотетической "кровью" с гипотетической примесью гипотетического, но так паршиво воняющего на всю округу и сейчас забивающего Эндемику все обоняние "запаха" испарений "бензина". Тоже гипотетического. Относительно. Где-то протек топливный бак - догадался он. Вкус сигарет совершенно не чувствовался, настолько сильно воняло химикатами. - О Феликсе хотелось бы и не вспоминать вовсе, но он, будучи моим давним другом, личным психотерапевтом и просто чересчур впечатлительным нудным человеком для меня вот уже на протяжении около десяти лет, наверняка этого не оценит. Я уверен, что ты прослушаешь все мои записи и сделаешь соответствующие выводы, Доктор. Помимо того, что было тяжело дышать, по-прежнему сохранялось стойкое ощущение, будто вонь бензина усиливается. На языке осела горечь. Через время она сменилась ощущением, будто в его глотку, полную бензина, кто-то кинул заженную спичку, из-за которой его лёгкие так мучительно начали сокращаться в расслабленной после дозы табака грудной клетке и иссыхаться заживо. Было больно, но терпимо. Он говорит и сам себя не слышит, но его болезненно оглушает каждое окончание всех до единого слова. Или же, - мелькнула неожиданная догадка, - это были его мысли, они звучали в голове, а рта и вовсе не пришлось ни разу открывать. - Сколько себя помню, я его никогда не слушал, даже когда это было необходимо - просто сесть и выслушать, не перебивая. Жаль, что я редко это делал. Поскольку это принесло бы свою пользу, пусть не здесь и сейчас, но обязательно когда-нибудь потом... Он снова замолчал. А потом продолжил, чувствуя, что его начинает заносить: - Я никогда не отличался терпеливостью, был импульсивен и не умел слушать. Однако Ф. правильно говорил мне тогда, когда его руки ещё не были заняты китайской лапшой быстрого приготовления, что пахла свежими яичный желтками, а сам я ещё не начал слышать глухой стук за стеной и одновременно откуда-то сверху. Словно издалека, но при этом над самым ухом. Это не было похоже на ремонтные работы. Словно кто-то по крыше клиники в кольчужных железных сапогах бегал туда-обратно. Я подумал тогда, что этот несчастный человек, должно быть, бегал непременно в тяжёлых сапогах с острым вздернутым вверх носом, таким, который недавно видел на ярко-алых, практически отдающих в кислотный апельсиновый, дамских туфельках в какой-то до странного заплеванной, наверняка уже давно переставшей быть как когда-то прежде чистой, витрине неизвестного мне нового бутика на развилке по дороге домой. Думал, что нужно вновь пройти мимо него и узнать название. Я думал... Название магазина он не узнал. Холодящие звуковые образы, которые ему тогда мерещились наяву, нельзя было забыть. Они нагоняли тоску. Он вспоминал тот день, когда встретился на приёме со своим психотерапевтом. - Я... Я был занят мыслями про то, что у Штефан скоро день рождения, а я не настолько изверг и кусок дерьма, чтобы не подарить ей на праздник именно то, что она хочет. Доктор обратился ко мне. Я, кажется, потерял мысль и посмотрел на Феликса. Он не отвечал, только издал мычащий звук, который я сперва принял за искаженный вариант его дежурной фразы как примерного психолога, что-то наподобие "Как ты себя чувствуешь сегодня?", но несколько показалось странным, что он спросил это у меня, совершенно не открывая рта. Мы сидели в его кабинете, вилка отвратительно звонко отбивала такт о край кружки - он явно издевался надо мной. Я тогда был раздражен, а ничего, кроме нарастающего шума в стенах, не мог разобрать. Он мне что-то говорил. Долго и напористо, словно пытался вбить мне в голову информацию насильно. Эндемик задумчиво пожевал губу: - Ах да, точно. Помню, что его слова я воспринял слишком близко к сердцу, мне стало неприятно и тяжело продолжать без движения сидеть на месте, руки снова затряслись, я стал похож на дерганого. Если изъясняться человеческим языком, то просто: на человека с невротичными хаотичными микроповадками, понятными только Доктору. Маска спокойствия и привычной мне холодности начала рушиться - Феликс, кажется, задел меня за живое. Но сейчас я как никогда четко осознаю, что он был прав. И это самое изумительное. Он сказал мне, что если я чувствую боль и разочарование, раз уж я могу в данный момент испытывать какие-либо окрашенные и четко сформированные эмоции, пусть даже и негативные, то это значит, что я все еще жив. Что я могу называть себя живым, скорее всего так он и сказал, - половина услышанного от него за те два часа, что он рассказывал мне о многом, утонула в памяти, почти ничего не осталось. Что же он ещё говорил? Я не углублялся в подробности. Его тихий размеренный голос имеет удивительное успокаивающее воздействие на меня - в отличие от грубого хрипящего тембра моего он обволакивающий и мягкий, в какой-то степени девственно-нежный, женственный, какой, должно быть, и должен быть у человека, никогда не зажимавшего промеж зубов сигарету. Меня всегда удивляло, как в тридцать три года можно обладать настолько несформированным подростковым голосом. Откровения столь личного характера внезапно перескочили, прерванные чем-то неизвестным - плëнку зажевало кассетой. Его голос перерос в скрипящий полушепот: - Я ничего не чувствую. Я ничего не чувствую. Ничего не чувствую, хотя должен. Меня это должно пугать. Но мне плевать, - Очередная сигарета коротко моргнула перед лицом, подоженная огоньком зажигалки. Затяжка не облегчила его головную боль. - Я ничего не чувствую ещё с тех пор, как Ф. наконец перестал раздражающе стучать зубьями вилки по кружке и приступил к цели моего визита, отложив перекус, который я прервал, на ближайший час как минимум - понятия не имею, как долго пробыл на приёме у него. Кажется, не так уж долго, поскольку дождь не перестал идти - в окне я не увидел и доли тех изменений погоды, о которых тогда многообещающе упомянул Р., предвкушая скорую поездку на море. Я видел, как у Р. светились глаза при разговоре об этом. Он был просто невероятно, сногшибательно, удивительно счастлив и не имел ничего общего с тошнотворно ужасной погодой этой осени, как назло заставшей меня в клинике. На тёмной поверхности потухшего экрана телефона отразились его светлые глаза, воспаленные мешки под ними и мертвенно бледное, повсюду очерченное рассеявшимися тенями, изнуренное лицо. Пристальный взгляд был очень тяжёлым, колючим и резким, и заключал в себе то болезненно-страстное выражение, какое имеют люди, безнадежно больные падучей болезнью. - Я не чувствую ни страха, ни обязательного в момент самоубийства отчаяния, о котором с каким-то напускным приторным тоном вселенского ужаса рассказывают чудом спасшиеся после неудачной попытки уйти из жизни; я не ощущаю ни даже пустоты, как не чувствую и холода в пальцах, хотя вот уже около часа без какого-либо движения стою на самом краю пропасти, - должен заметить, что на руках кожа сильно покраснела, будто растертая спиртом, и уже словно бы начинает покрываться нездоровыми синими пятнами обморожения... Вероятнее всего, мне просто кажется. Как сказал Гальего Банди: "Любое неаккуратное движение, один рывок - и я сорвусь вниз. В далёкую пустоту, где я наконец стану свободен от тяжёлого бремени, давящего на мои некогда мускулистые широкие плечи." Такое имя носил один из персонажей его книги - Гальего Банди. Бравый храбрец, застрявший в карусели событий. - До чего же это странно. Я уверен, мне снова не будет холодно... Он на секунду прервался, застыл взглядом на занимающейся заре, мрачно скривил насквозь измерзшие на ледяном воздухе и полопавшиеся до кровавой корки губы. Мысли в утомленной голове текли медленным плотным и тяжёлым потоком тёплого киселя, а сгустки более плотных путались во всеобщем хаосе сознания, и Эрт-Хельмунд с трудом передвигал эти комья с одного на другое место, стараясь заглушить и те, и другие. Не хотелось ни думать, ни разговаривать, отчаянно не хотелось ничего слышать вокруг себя. Не хотелось существовать в принципе. Эндемик опустил голову и взглянул на ровную, выбеленную снегом, чистую от машин и людей гладь площади далеко у себя под ногами. Было пустынно - город ещё не проснулся, начиная с немецкой пунктуальностью входить в ритм стремительной городской жизни только ближе к полудню. Через пару часов на улицу выйдут первые утомленные вечной работой серые силуэты людей - трудоголики, они встают гораздо раньше остальных. Затем, примерно через четверть часа или чуть позже, многоэтажку прорвëт, лестничные площадки наглухо забьются людьми, до крыши будут долетать отзвуки глухого шума шагов, запираемых дверей и лязга ударов по бетонному покрытию подъездов. Он даже сможет отдалённо слышать чужие разговоры в суматошной звенящей тишине улицы - тут, на уровне десятого этажа, вакуум подавлял все звуки бушующего ветра, возникающие в небе, поэтому было прекрасно слышно всё, что происходит внизу. Конечно, он сможет отсюда слышать деятельность людей, но исключительно с одной только поправкой - если сам на тот момент будет в состоянии слышать. Слышать, видеть, чувствовать и понимать. Но Эндемик не собирался становиться счастливчиком, каким-то неведомым образом выжившим после падения с такой высоты. Ему на секунду стало жалко тех людей, которым выпадет возможность первыми наткнуться на его распростертый, принятый в объятия ледяной земли, бездыханный труп. Он не сомневался, что это будет жутко, панически страшно и просто отвратительно, - особенно если хлынет кровь. А на белоснежном снегу она выделяется слишком насыщенным бордовым цветом, непозволительно сильно, практически переходя в чернь при остывании. Интересно, а кто-нибудь будет рыдать? Нет, не по нему, а просто из-за эмоций и паники. Он представил картину, как женщины встают кружком вокруг него, трясут руками, хлопают по коленям, стараются не наступать на разбросанные повсюду кровавые пятна и громко охают, ахают, затем начинают поднимать гам. Мужчины тем временем смирно стоят чуть в стороне, за их спинами, тихо прикуривают и молча делают своеобразный жест печальной скорби по покойному, качая головами и оскаливая зубы. Её тут же сменила другая картина: машина скорой помощи прибывает на место происшествия, оповещая о своём появлении пронзительным треском мигалки, и двое санитаров расталкивают людей, кидаются к телу. Обнаружив отсутствие сердцебиения и зарегистрировав летальный исход, его увозят в машине. Эндемик сбил пелену внезапно разыгравшегося наваждения, запоздало моргнув. Было не ясно, что он при этом ощущал, кроме понимания того, что своим опрометчивым поступком скорее всего травмирует особо впечатлительных. Остальным и дела быть не должно. Впрочем, нет, все это так нелепо. Глупо. Что он значит для всех этих людей? Он просто писатель, перегоревший в творчестве и не нашедший способа выбраться из продолжительного застоя. Много людей ежедневно умирают. Он не сделает открытие, если скажет, что и это абсолютно нормальное и обыденное явление в обществе. Жалость мгновенно прошла - наступило скептическое ожидание чего-то - он не знал, чего. Взгляд сам собой невольно зацепился за одиноко бредущую по улице худую сгорбленную спинку, скорее всего, молодой девушки. Легкая курточка на ней топорщилась во все стороны, тонкие ножки быстро перебирали по асфальту. В руках была связка из тряпок. На миг показалось, что это Мария-Никко, а в авоське лежит годовалая Штефан. Он с неожиданным остервенением отогнал эти мысли и призвал себя очнуться - она живёт на другом конце города, а Штефан уже давно стала взрослой девочкой. Пару месяцев назад ей исполнилось девять лет, а вчера вечером он перевёл все оставшиеся деньги до копейки на карточку её матери - они ему больше не пригодятся. -Штефан, дорогая моя, милая красавица, знай, что я никого и никогда так сильно не любил, как тебя. Ты - лучшее, что случалось в моей жизни... Он так любит её. Он вспомнил вчерашний день. Когда Эндемик, бесконечно долго и часто обнимая её вчера вечером на протяжении нескольких счастливых часов, не смог удержать порыва чувственной нежности к этому маленькому созданию и на чистых отеческих эмоциях поцеловал её в пухлую щечку, она так забавно засмеялась, словно от щекотки, что что-то в груди у него начало ныть. Она так очаровательно щурила свои большие чёрные угольки глаз, так непохожие на его собственные глаза, что он чуть не разрыдался при всей своей стальной выдержке и чудовищном самоконтроле. Ему было больно понимать, что всё это он потеряет. Уже потерял. Почему он так хочет её сейчас видеть? Бороться уже нет никаких сил. Он заехал к бывшей жене, чтобы тайно попрощаться с дочерью, а в итоге только ещё сильнее развил в себе привязанность к ней. И на фоне этого почти забыл о той душевной боли и мучениях, что сопровождали его всё время. Всегда. По возвращению в гнетущее одиночество квартиры всё вернулось обратно. Снотворное давно перестало помогать. Долгую бессонную ночь он провёл в удушающей кошмарной атмосфере собственного сознания, что заключило его в тюрьму строгого режима и без перерывов било по самому сокровенному, что у него есть - здравому уму и способности ясно воспринимать реальность. Приступ окончательно заставил его отбросить всё сомнения и вынести решение. Невозможно жить в непрекращающемся кошмаре, в котором просветов с каждым днём становится всё меньше и меньше. - В том, что сейчас произойдёт, нет твоей вины и вины твоей матери. Мария-Никко, я благодарен тебе за всё, что ты делала для меня. Мой поступок, безусловно, будет для тебя шокирующей новостью и принесёт много страданий, и в этом выражается вся низость и подлость моего решения, за это я хочу попросить прощения. Однако я не могу иначе. Я эгоист, по натуре своей человек крайне жестокий и лишённый совести, но даже я не могу понять, каким образом люди продолжают жить в этом бессмысленном, умопомрачительном в своих нелепости и ненормальности мире. Он никогда этого не понимал. Он всегда был отстранён от людей. И был слишком одержим тягой всё контролировать. Рассуждать по поводу того, на каких принципах строится существование всего человечества в целом. Психология мало помогала. Тут нужно было что-то гораздо более глобальное и всемогущее, что-то, что ему было недоступно. Он не знал об этом - продолжал искать выход из тупика, в который загнал себя по неосторожности когда-то давно. Не нашёл. Вечные гонения и десятилетия изнурительной борьбы с устрашающим неизвестным подкосили его психику и повергли в нынешнее состояние, когда он оказался готов сдаться и бросить всё. Он честно обещал себе быть стоиком, игнорировать любые недостойные его порывы и слабости, держаться, творить и находить радость в мелочах. Как оказалось, единственное, что было способно насытить его хищное обжорливое естество, - самовыражение через книги. Но и желание писать бесследно пропало. Он гнался за чем-то неясным всю свою жизнь. Это привело к тому, что он просто обломал зубы в своих слепых заблуждениях и обзавёлся запущенным невротизмом. - Люди. Большинство людей, населяющих планету, - беспросветные глупцы. Каким образом они оказываются способны существовать, вести какую-то социальную жизнь и воспитывать детей, не имея чёткого представления о том, для какой цели они существуют в принципе? Как же можно жить без хотя бы примерного представления, способны ли они в принципе непосредственным образом воздействовать на действительность своим существованием, и при этом находить в жизни источник удовлетворения для себя? Я так не могу. Я знаю, что думаю не о том, о чем должен думать нормальный человек. Любой другой на моём месте забил бы на это и дальше бы занимался действительно полезными и приносящими ему удовольствие делами. Он не должен был вообще начинать снова вспоминать об этом - боль в висках стала ещё сильнее, но ему было плевать. Внезапно захотелось выговориться, до конца выложить всё мысли, что не давали ему покоя так долго. - Я знаю, что не должен фиксироваться на подобных рассуждениях, на которых никогда не найдется ответа. Не должен воспринимать их слишком серьёзно, не должен в исступлении стараться находить ответы на постоянно возникающие в моей голове сложные вопросы про смысл жизни. Смысл жизни - чушь, мусор. Давно известно, что каждый придумывает его для себя сам, и живёт этой иллюзией до самой смерти. Увы, у меня не получилось этого сделать. Эндемик огладил кончиками пальцев зажигалку, а затем, поборов навязчивое желание разбить её о бетон под ногами, с пылкой горячечностью зло вынес сокрушающий вердикт: - Не отрицаю: я, сука, я сам извëл себя, а не обстоятельства. Блять, да это же очевидно, что у меня нет никаких глобальных проблем, кроме проблем придуманных. Всё мои реально существующие проблемы решаемы. Шизофрения - лечима, при помощи рационального лечения и психотерапии можно добиться продолжительного периода ремиссии. Творческий кризис - явление приходящее и уходящее, я вполне могу скоро вновь начать писать и издавать романы. Да даже чёртово положение с эгодистонической половой ориентацией не так уж и безвыходно, как я привык считать, даже это я в состоянии пережить. Глубокий вздох болью отозвался в пересохшей от нервного возбуждения глотке. Он воззвал себя к спокойствию и продолжил: - Я - больной человек. Даже я сам иногда не вполне хорошо понимаю, что говорю, о чем думаю и что делаю. Я до сих пор уверен, что поступаю правильно. И я не желаю сожалеть абсолютно ни о чём. Единственное, что меня гложет, так это только прошлое и бессмысленно прожитая жизнь. Это мучительно - ничего не добиваться при всех своих стараниях и великих надеждах на успех, всегда проигрывать в попытке собрать картину из несостыкующихся друг с другом изуродованных частей одного общего большого пазла, где головоломка случайно оказалась наглухо испорчена - смята неаккуратными руками младенца и навсегда исколечена простым детским любопытством. Я не должен думать про всё это, не должен приводить эти абстрактные малопонятные ассоциации. У меня не получается. Болезнь жрёт меня изнутри. Возможно, есть другой выход, другой способ решения моих проблем, но я буду лишён способности видеть предполагаемые перспективы даже в том случае, если им ткнуть мне в упор и настойчиво пытаться доказывать абсурдность жесткости и непоколебимости моей извращенной принципиальности. Он на секунду смутился того, как жестко и безэмоционально теперь звучит его голос, и коснулся мочки левого уха в успокаивающем жесте. Если он выживет, то обязательно уничтожит всё аудиодневники, которые у него есть. Стало невероятно тошно от себя и внезапного приступа инфантильности, настигшего его пару минут назад. Он жалуется, да еще кому?! Всем тем, кто будет прослушивать записи? Так ведь? Так низко он ещё никогда не опускался. Случайное прикосновение обжигающего холодом серебряного кольца к коже челюсти отрезвило его и вызвало муражки по позвоночнику. У самого уха коротко звякнула серьга-кольцо - отцовское наследие. Эндемик носит кольцо в мочке с молодости вместе с рваным шрамом, с того самого момента, как по-старинке прокалывал уши с товарищем собственными руками при помощи зажигалки, иглы и лошадиной дозы терпения - боль была адская, когда раскаленный металл пронзил плоть, а затем прижëг место прокола. Что-то пошло не по плану и он чуть не разодрал себе ухо иглой. Остался шрам от ожога. Это было давно. Ностальгия. Тогда было так хорошо быть неопытным недальновидным пацаном и не испытывать от этого никаких неудобств. Было приятно творить херню и искренне наслаждаться этим, не боясь последствий. Девушка на дороге продолжала свой путь по дороге, направляясь к жилым домам. Ничего себе. Он почти забыл про неё. Эндемик вперил равнодушный взгляд в запинающегося на дорожных трещинах человека. Идет так, будто бы она тяжело больна. Или как если бы её избили. Неизвестно откуда возникший интерес не позволял отвлечься, сверлил мозг. Он представил лицо Штефан и согревающее тепло в её тёмных красивых глазах. Он хотел снова её увидеть. Повтор. Зажевало плетку мыслей, и он вернулся туда, откуда начинал: Почему он так хочет её сейчас видеть? Ответ пришёл сам без предупреждения, губы озвучили его в перерыве между затяжками: - Потому что ты любишь её и беспокоишься за её мать, бессердечный ты мудак. Она, девушка внизу, куда-то явно спешила, а Эрт-Хельмунд потерял её из виду сразу же, как только она скрылась за дальними коробками гаражей. Ладно, нужно прекращать этот спектакль и немного размяться - всё тело незаметно переставало слушаться его, холод плохо воздействовал, особенно на потерявшие чувствительность конечности. Он потëр ладони друг о друга, - руки немного согрелись, - затем с каким-то горячим удовольствием щелкнул костяшками пальцев, растягивая затекшие суставы. Стало глухо и пусто на душе. Докуренная сигарета отправила последнее облачко дыма в воздух, мелькнула вспышкой красного уголька и наконец-то погасла в свободном падении где-то между четвёртым и пятым этажом. Он проверил: пачка была пуста. Возможно, с рассветом потеплеет. Он высоты не боялся, поэтому самодовольно выпрямился, вынес ногу вперёд так, что нос сапога опасно повис в невесомости, и только потом расправил обтянутые тонкой тканью плаща плечи. Выбросив смятый в руках блок, несколькими тяжёлыми хлопками порывисто стряхнул с одежды налипший снег. Снег наверняка был и в волосах, но Эндемик решил не трогать голову - снежинки наверняка запутались в прядях и просто-напросто теперь их не вытрясешь. Возможно, не стоило записывать голосовое. Возможно, ему вообще сейчас не стоило что-либо говорить. Рассуждения давались пусть и легко, но все же это было несколько неуместным способом занять время. Бестолковым. Сомнение, что телефон вряд ли останется цел после всего, пересилило слепую надежду на обратное, и он смирившимся жестом убрал его в самый глубокий карман. - Даже не представляю, как будет себя чувствовать Доктор, однажды обнаружив у меня эту запись. А он обнаружит. Скажет, что я снова поступил по-своему, ничуть не изменил своим привычками, а потом горько посмеется. Жаль, что я этого не увижу. С иронической горькой усмешкой его лицо становится невыразимо глубокомысленным. Он не заметил, как невольный смешок вырвался из его скованного холодом горла, напоминая какой-то сиплый хрип. Чудовищно начинало драть глотку. - А было бы забавно... Он все еще не ощущал холода. Желая убедить какую-то глубоко скрытую часть себя, отказывающуюся поверить в это, Эндемик расстегнул пуговицы на начинающей постепенно неметь груди, с неудовольствием отмечая свои деревянные негнущиеся пальцы, и снял плащ. Чёрные рукава взметнулись в стороны под порывом ветра, словно пиратский флаг, и мужчина поспешил прижать одежду к себе, спрятав под локоть. Плотная шершавая ткань приятно грела ладонь. Оказалось, что ничего и правда не произошло: он не ощущал холода. Не чувствовал даже его, даже блядская температура обходила стороной его осязательные рецепторы. Не говоря уже про какие-либо человеческие эмоции и остальные рецепторы. Он стал совсем как бесчувственная ледяная машина. Эндемик пришел к этому выводу и посмотрел в белеющее небо: пелена плотнеющего снегопада становилась всё непроглядней. Пришлось надеть плащ обратно - по самолюбивой привычке в нём взыграло желание сделать всё красиво. Этот строгий стильный черный плащ был любимой вещью гардероба писателя, потому что идеально подходил к его образу высокомерного харизматичного мыслителя со слишком длинным языком и бардаком в голове. Он слишком хорошо в нём выглядел. Он так устал. - Неужели я теперь официально могу называться мертвым, исходя из твоей логики, Доктор Махорадзе?... * * * Перед тем, как его ослепил и полностью захлестнул взрыв болезненной пустоты, через оглушающий свист рассекаемого воздуха и шелест растрепавшихся по лицу волос он услышал в собственной голове: "Когда я летел с тридцатого этажа, то осознал, насколько любил вечером сидеть с маленькой дочерью в её комнате, слушая, как она заливается счастливым смехом..."