Нельзя.

      — Спи-спи…       Саша открывает глаза и сталкивается с предутренней темнотой; она сливается с синими и красными огоньками машинной магнитолы. Цифры собираются в единое пятно, но время различить получается: 04:30. Час дьявола закончился, потому олицетворение зла и засыпает: сначала просто кладёт голову брату на плечо, а потом таинственным образом сползает к нему на колени, само во сне того не замечая.       Места на заднем пассажирском сидении для двоих не так уж и много, но распределить его получается: Олег прижимается к двери — так даже удобнее для того, чтобы прислонить голову к стеклу, а Саша каким-то образом умудряется держать ноги на земле и ещё спуститься вниз.       Неудобное положение последнего пробуждает его самого. Затекает шея, но усталость приукрашивает это чувство мышечной болью и испугом из-за резкого выхода из царства Ада-Морфея.       Олег не спит, хотя очень хочет. Мучает головная боль от этой недобессоницы, которая не может сдаться даже дремоте. Олегу, может быть, даже хуже, чем Саше. Но разве это важно?       Почти на автомате жертва снимает плотный, искусственный, защитный покров, выстроенный ей самой же, и снова позволяет пронзать своё тело стрелами.       Когда Саша обеспокоенно приподнимает голову, Олег почти что шепчет два одинаковых слова, впуская в салон долю братской или нет нежности, и тоже почему-то начинает переживать. Из-за переутомления идея помочь Саше Олегу приходит в голову с опозданием, приблизительно через минуту.       — Сними кроссовки, Саш, так будет легче…       Привычную тишину в салоне прерывает звук падающей на автомобильный коврик обуви. Саша делает всё вязко, медленно и тяжело. Это на него не похоже. Куда же делась эта неестественная торопливость?       Он поджимает ноги под себя, снова кладёт голову на колени Олега. Всегда такой сильный, правильный, необоснованно идеальный сейчас показывает как физическую, так и духовную слабость. Но Олег в искренность выставленной напоказ боли поверить не может. Разве что хочет погладить по голове, но мысленно осекается, даже не подняв ладонь.       — Ты, наверное, меня ненавидишь.       Саша не спит, а лучше бы занимался именно этим. Олег молчит недозволенно мало, в моменте убивая необходимую паузу. Он сразу принимает решение о том, какой ответ дать. Снова отключает сердце, оживляет мозг — уже научился делать это по щелчку покрытых мозолями пальцев. Лимит боли давно оказался превышен, и чтобы не сойти с ума от переизбытка страданий, пришлось развить умение мыслить только на бытовом-равнодушном уровне.       — Обсуждать такие вещи в машине — плохая идея.       О том, о чём хотел поговорить Саша, поговорить казалось невозможным. Олег прекратил этот разговор настолько быстро, насколько мог. Кроме них и их хорошего друга водителя, по совместительству оператора Битвы, свидетелем этого допроса-выяснения не мог быть никто.       Только проблема была не в этом.       Саша, кажется, впервые всё понял, так Олегу показалось. Саша набрал воздуха в лёгкие, а после освободил их — да, это называется вздох. Но в этом звуке-действии поселилось что-то ещё. Олег, ловящий быстро сменяющиеся пейзажи за окном, смог схватиться за этот вздох почти что на автомате. Что случилось? Что произошло?       Если Сашу забило чувство вины и замучило одиночество, то Олег в это ни за что в жизни не поверит. Врать всё-таки хорошо в тот момент, когда ещё можно что-то исправить.       Теперь исправить ничего нельзя.

✕ ✕ ✕

      Привезти исчадие ада в квартиру, в которую Олег переезжал, чтобы от него же спастись — забавная ошибка. Ещё веселее признавать, что такой поступок — идиотская замена в игре, которую заранее получилось проиграть. Всё просто: они снова делят одну кровать, Саша снова спит мёртвым сном, Олег снова раздражённо задёргивает шторы.       Сколько не пытайся ограничивать свободу свету, давать волю тьме и наоборот — всё напрасно, когда в любое время суток ты, не открывая глаз, чувствуешь, как ладонь, отяжелевшая от эзотерических украшений, небрежно задевает измятую простынь. Длинные эстетичные пальцы на этой ладони можно покрыть поцелуями, а ещё их можно сломать, а ещё между пальцами можно выжечь:       Да, Саш, я тебя ненавижу. Почему, когда ты мне нужен, тебя никогда нет рядом? Почему ты крутишься только вокруг себя одного? Так же нельзя. Хотя бы потому что мы родные братья.       «Хотя бы потому что мы» обращается в температуру тридцать девять и два у Олега, которая поднимается до такой отметки на следующий день. Десять минут беганья в одной футболке по холодному ночному лесу — результат — внезапная простуда, которая будит Олега ноющей головной болью и ознобом. Он просто хотел помочь ребятам с аппаратурой, а организм не захотел искать силы для борьбы с болезнью.       На этот раз Саша издевательски оказывается рядом. Он закладывает то самое роковое «хотя бы потому что мы братья» в зелёные ментоловые леденцы и рассасывает, а потом и Олега заставляет. Шесть слов медленно растворяются на языке, и в тишине рождается что-то хуже, чем было, когда двое молчали.       — Езжай домой. Я сам как-нибудь вылечусь.       Олег не сомневается: надо взять в руки молоток и забить даже самые неподатливые гвозди. Сашу почему-то такой расклад не устраивает, он чему-то удивляется, о чём-то волнуется и опять делает по-своему. В совсем необустроенной квартире появляются лекарства, несколько видов чая, два теплых пледа и какая-то неподдельная забота. Саша просыпается за ночь несколько раз, меняет тряпки с холодной водой, мучает кнопку безртутного градусника.       Случается чудо, в которое тяжело поверить. Саша сосредотачивается не только на себе.       Олега всё это только пугает, но очень скоро он перестаёт возражать. За единственную возможность быть кому-то нужным проще ухватиться. Пускай всё, что происходит, не по-настоящему, пускай Саша хоть завтра опять исчезнет. В воспоминаниях-карточках останется тёплое внимание, и когда будет невыносимо тяжело, вымышленные красивые картинки приятно будет пересматривать.       Температура спадает на третий день, а кашель только усиливается. Простуда переходит в грипп: до последнего обходиться без антибиотиков не получается. Саша, похоже совсем не переживающий о том, что может заразиться, всё ещё остаётся рядом. Олег даже с заложенным носом чувствует, как запах старой квартиры занимает место в новой.       — Тридцать шесть и девять.       А ещё Олег чувствует, что в этом голосе уже нет страха сделать что-то не так. Первые два дня любой жест выдавал обеспокоенность владельца, на третий день владелец стал самим собой. Раздражающее пищание градусника, этот холодный голос и… Нависающий сверху силуэт. Силуэт того человека, которого в этой квартире вообще быть не должно.       Целоваться по-настоящему — заразиться. Олег с удовольствием передал все возможные болезни Саше, если бы имелась такая возможность. И этого всё равно было бы мало для того, чтобы объяснить: тяжело снова начать нормально жить, когда человек, от которого ты пытаешься сбежать, вместо того, чтобы попросить прощения и поговорить, властно стягивает край воротника твоей футболки в сторону.       Саша — гений всегда и во всём, поэтому и выбирает вариант-спасение: покрывать шею, ключицы бесполезными поцелуями. Столько следов от себя может оставить только он и их общий враг — контроль.       — Ты хотя бы голову закинул для приличия…       Как же Сашу заткнуть? Молчание — не золото, но источник выдуманного раскаяния, которого ждать не стоит.       Ты хотя бы заткнулся для приличия…       Нет. Стоп. Приличия?       — Какого приличия? — еле разборчиво произносит Олег, ладонями упираясь в уже выученные плечи. Об их красоте забыть тяжело.       Их ухмылки становятся почти что одинаковыми, вот только таится в каждой разный посыл.       — О котором вечером будешь рассказывать маме…       Олег не сдаётся, сдаться ещё больше, чем есть, просто некуда. Он всё-таки закидывает голову и параллельно действительно задумывается над вечерним созвоном с мамой.       Если бы тогда хоть кто-то знал, смог помочь, остановить, хоть что-то изменить…

✕ ✕ ✕

      — Блять, Олег, клянусь, я не понимаю, что со мной происходит…       Зато Олег понимает. Он сидит на бортике ванной и уже не пытается остановить кровь. Если посмотреть на её количество на кафеле, руках и одежде, то может показаться, что на лице нет носа. Саша постарался хорошо, и способ «поддержать холодную бутылку воды их холодильника, потому что ничего другого в новой квартире не нашлось» явно не помощник.       Главное, что мечту исполнил. Брат всегда должен помогать брату. Если у Саши оставалась такая острая необходимость разбить лицо Олегу ещё со съёмок, то зачем ему теперь искать бесполезные оправдания.       Может быть, сказать спасибо за то, что инструментом был кулак, а пострадавшим только нос? На кухне же много недавно купленных ножей. Всего одним можно спасти две души.       Саша долго роется в неразобранных коробках с вещами в поисках того, что может помочь, потом суетливо собирается в аптеку. Осознание произошедшего накрывает дурную голову слишком поздно.       «Я быстро!» — звучит голос из коридора, почти что сливаясь с хлопком входной двери.       — Можешь вообще не возвращаться…       Звучит голос из ванной, почти сливаясь с Олегом, который решает, что теперь кровь можно попробовать и глотать.