Slow down

Ночь. Тихая, нерушимая тревогами. Бурная и яркая жизнь продолжалась в таверне, где потные мужчины, уставшие люди или просто ночные гуляки заливали в себя крепки напои. В ночном городе аль-Хайтам наслаждался тишиной, дарованной отсутствием Кавеха. Тот пил в какой-то таверне со своими друзьями, наверняка совсем позабыв о нём. Шелестящие страницы книги были единственным источником звука. В ней некая кровавая история о маньяке, который оказался очень умён и изобретателен, убивал жертв жестоко и беспощадно. Аль-Хайтам не особый фанат такого жанра, но для разнообразия решил прочесть. Это была страница двести пятьдесят шесть, но сюжет затерялся где-то двадцать пять страниц назад, когда началось новое убийство. Аль-Хайтам не был впечатлительным, но влияние поздней ночи и отсутствие Кавеха наводили на некоторые мысли. Как он там? Рано или поздно Кавеху придётся вернуться домой, идя по тёмным переулкам, которые, может, таили в себе опасность. Хайтам не сомневался в его силе, но было странно тревожно за соседа. От этих мыслей в груди тяжесть нарастала, и просто хотелось, чтобы дверь распахнулась, и вошёл Кавех, вновь с намерением его раздражать. Лучше это, чем тревога. Потому что Кавех рядом, живой и невредимый. Аль-Хайтам всегда беспокоился за него, но никогда об этом не признается. Ни себе, ни другим. Это странно, глупо и самонадеянно. Потому что чувства имели какую-то необъяснимую причину, вовсе не дружескую, не соседскую. Когда Кавех слишком близко или их руки соприкасались случайно, внутри, словно поселялся анемо слайм, что начинал летать по всему организму. И от этих головокружительных полётов у самого Хайтама начинала кружиться голова, и усиленно билось сердце. Аль-Хайтам изо всех сил старался сосредоточиться на книге, лишь бы не думать о Кавехе, который наверняка не думал о нём самом.

/ /

Примерно через час, когда высокая белая свеча расплакалась и стала огарком, распахнулась тяжёлая дубовая дверь. В проёме предстал Кавех, весь растрёпанный, пьяный. Когда он поднял голову вверх и взглянул на аль-Хайтама, то улыбнулся дерзко. Сердце Хайтама жалостливо сжалось, заныло. Кавеха было жалко, его хотелось обнять, прижать к себе. Но аль-Хайтам в этом никогда не признался бы, лишь тайно желая ему всего самого лучшего и сочувствуя. Всё, на что он оказался способен, это взглянуть в ответ из-под насупившихся бровей осуждающим взглядом. Аль-Хайтам захлопнул книгу оглушительно громко, что Кавех недовольно поморщился. Тяжёлой поступью секретарь направился к архитектору. Кавех смерил его насмешливым взглядом и попытался встать уверенно, облокотившись о дверной проём. ― Соскучился, Хайтам? ― с нетрезвой улыбкой дерзил Кавех. ― Почему ты так поздно? ― твёрдо спросил аль-Хайтам. ― Ну, задержался чуть-чуть, тебе-то какая разница? ― поинтересовался Кавех, резко отталкиваясь от дверного косяка. Такая резкость пьяному телу никак не помогла, и в глазах потемнело. Пошатнувшись, Кавех стал падать, но крепкие руки аль-Хайтама поймали его. Нос архитектора уткнулся в крепкую грудь, и Хайтам, прикрыв глаза, надеялся, что стука его сердца не слышно. ― Хайтам, ― слегка сжав грудь, от чего аль-Хайтам опешил, начал Кавех. ― У тебя такая классная грудь… Аль-Хайтам постарался не усмехнуться странным словам соседа. ― Ты пьян, тебе нужно лечь спать, ― уговаривал Хайтам, подводя Кавеха к кровати. ― Я не хочу спать, ― в пол силы отпихиваясь, заявил Кавех. ― Я тебя хочу. Аль-Хайтам держался. До этого. Но шок, который он испытал, чуть не заставил его выронить Кавеха из рук. Противоречивые чувства забушевали в груди. Одни говорили, что это всё глупые пьяные рассказы, другая же вся в любовном безумстве кричала, что случилось признание, что алкоголь развязал язык. Урони аль-Хайтам Кавеха, может тот отрезвился бы, и тогда секретарь смог потребовать ответов. Но оставалось лишь усиленно стиснуть зубы и продолжать осторожно направляться к кровати. На стенах танцевали тени. Они были высокие, таинственные. Тени знали всё каждый шаг, каждый вздох, и все тайны они бы хранили с молчаливой покорностью. ― Хайтам… ― продолжал Кавех, наконец, освободившись из цепких рук. Бледные пальцы архитектора потянулись к лицу аль-Хайтама. Хайтаму захотелось сбежать, оттолкнуть пьяного Кавеха от себя и потребовать нужных объяснений. Он терпеливо сжал губы в тонкую линию, стараясь не подавать вида, что волнительно покусывал их. Кавех ласково взял лицо аль-Хайтама в свои руки и притянул к себе. От него пахло алкоголем, но разум туманился вовсе не от этого. ― Хайтам, ― повторил Кавех, поглаживая большим пальцем щёку. Аль-Хайтам отчаянно пытался противиться себе, но глядя в глаза Кавеха на такой близости, готов был поверить всему, что он скажет. Ему не хотелось быть доверчивой овцой, тешиться неоправданными надеждами. Но чем дольше продолжался зрительный контакт, тем больше аль-Хайтам чувствовал чужое сердцебиение. Сильное, громкое, казалось, что сердце Кавеха искало путь к его собственному, такому уже обезумевшему. ― Хайтам, ― тихонько прошептал Кавех. И поцеловал аль-Хайтама. Напористо, старательно, но нежно. Это была отчаянная попытка на ответ. И аль-Хайтам ответил на неё с таким же напором. Блаженство. Нечто выше, чем небеса, чем благословение архонтов. Непостижимое, высокое, желанное. Грудь, как чаша, переполнилась всевозможным. Нежностью, вожделением, влюблённостью. Хайтам о таком никогда не мечтал. Но сердце билось в такт поцелуям, то медленно, то вновь ускоряясь. Руки прижимали к себе, совсем не желая отпускать. Если отпустить, то вдруг аль-Хайтам проснётся и всё, что окажется у него в руках, так это дрянная книжка? Он чувствовал себя нужным Кавеху. В том, как тот льнул к аль-Хайтаму, цеплялся за ещё одним поцелуем. И от этого становилось тепло-тепло, мягко-мягко на душе. Почему аль-Хайтам считал, что не может нравиться Кавеху? Он об этом никогда не говорил, изредка смотрел странно, когда считал, что Хайтам не видит. Но аль-Хайтам видел и упорно не хотел принимать, что такое возможно. Реальность лучше, чем любые фантазии. Кавех стоял с аль-Хайтамом около кровати, упорно не желая отпускать. И Хайтам и рад следовать каждому его знаку. Он ослаб, поддался. Аль-Хайтам сейчас был готов исполнить всё, что сказал бы Кавех. Но тот молчал, лишь осторожно потянул секретаря на себя, опускаясь на кровать. Аль-Хайтам отстранился, но хваткие руки Кавеха не хотели его отпускать, обившись вокруг шеи. Хайтам взглянул на архитектора и замер в трепете. Восхищение заполнили его до краёв, хотелось выплёскивать чувство поцелуями и нежными касаниями. Никто и не спорил, что Кавех красив. Но захотелось заспорить, чтобы всем это доказать, чтобы каждый понял, прочувствовал красоту. Пшеничного цвета волосы рассыпались по некогда заправленной постели. Некоторые волоски тыкались в рубиновые глаза, но осторожным движением аль-Хайтам убирал нарушителей покоя. В глазах Кавеха отражался Хайтам. Излишне серьёзный, от чего-то встревоженный, но выражение его лица медленно расслаблялось. Глаза выдавали наличие алкоголя в организме Кавеха, но смотрел он честно, в его взгляде читалась каждая мысль. А мыслей в пьяной и отуманенной влюблённостью голове мало. Лёгкая, нежная улыбка не исчезала с губ Кавеха. Он был доволен. Кавеху нравилась некоторая смущённость аль-Хайтама, которая не вязалась с его обычным поведением. Он гордился собой, что довёл до такого скупого на эмоции и чувства секретаря. Эту улыбку хотелось целовать, потому что аль-Хайтам был уверен, что стоит коснуться её, ― и станешь самым счастливым человеком в мире. Хотя, нет. Хайтам уже стал самым счастливым. Поцелуй. Нежный, глубокий, погружающий в безумство. От чего так кружилась голова? От множества чувств, которые при всей умелости Хайтам не смог бы описать? От поцелуев, которые становились всё откровеннее? От нежных пальцев Кавеха в волосах, что мягко массировали голову? Причинно-следственные связи не имели смысла. Связь лишь одна ― сотканная из красной нити, связывающей сердца. И обвязывала она их крепко, до кровоподтёков. Аль-Хайтама многие считали холодным. Что ж, отчасти они правы. Руки у Хайтама холодные, от касания их к тёплой коже Кавеха появлялись мурашки. Осторожно пальцы подбирались под белую рубашку, чтобы снять. Когда она оказалась, откинута на пол, Кавех не почувствовал холода. Рядом с аль-Хайтамом почти всегда жарко. Тем более, когда тот продолжал целовать Кавеха и всё более уверенно изучать тело. С восхищением, словно ему дозволили дотронуться древней статуи, аль-Хайтам касался Кавеха. Точно вылепленный руками умелого скульптора весь красивый, точёный. Пальцы щекотно прошлись по рёбрам. Кавех на это издал непонятный звук возмущённый, а может наоборот, крайне довольный. С интересом аль-Хайтам дотронулся до розовых вставших от холода сосков. И вот тогда от Кавеха звук донёсся вполне определённый. Тихий вздох, но в голову бил не хуже, чем оглушительные стоны. Хайтам перекатывал между пальцев соски, вслушиваясь во вздохи Кавеха. ― Перестань, ― собравшись с силами, приказывал Кавех. Как ему не подчиниться? Когда Кавех такой податливый, жаждущий. Когда все недомолвки, споры можно оставить позади. По крайней мере, сейчас. На этот час. На время, когда после всё можно объяснить алкоголем и влиянием томной ночи. ― Разденься тоже, а то это несправедливо как-то, ― продолжал повелевать Кавех. И, конечно же, аль-Хайтам подчинился. От того, как заворожённо смотрел на него Кавех, у Хайтама кружилась голова. Чем больше оголялась кожа, тем сильнее мерцали рубиновые глаза. И мерцание это кололо кожу, оставляло на ней следы. Аль-Хайтаму дурно от взглядов Кавеха. Он не знал, что с этим делать. Аль-Хайтам никогда не представлял, как далеко можно заходить. Всё в тумане. Дотронуться, провести, задохнуться от вида. Довести, замереть, продолжить. Аль-Хайтам был умён, но разуму не подвластно всё. Они оба раздеты. Обнажены, оголены как нерв, где не тронься ― везде вздох, приглушённый стон. Внизу всё колом стояло, требовало внимания. Лёгкое касание к члену, перерастающее в хватку, и Кавех застонал так громко, что аль-Хайтам не мог сдерживаться. Нечто интересное было в процессе мастурбации Кавеху. Кроме дикого желания, трепетное чувство удовлетворения. Аль-Хайтаму не нужно, чтобы дотрагивались до него самого, чтобы получить безмерное блаженство. Требовался лишь внимательный взгляд, прикованный к члену, который скользил в руке. Кожа бледная, маняще блестящая от влаги. Её хотелось слизать, а потом лизать, лизать, пока Кавех не застонет так громко, как может и не кончит. От этой мысли рука сжалась сильнее, активнее задвигалась, и архитектор в отчаянии сжимал пальцами то простыню, то сильное плечо Хайтама. Аль-Хайтам остановился, вызвав удручённо-облегчённый стон Кавеха. Но ему не время расслабляться. Чужой язык прошёлся по всей длине, особое внимание уделяя сочащейся головке. Горько-солёно на языке, но от вкуса не противно, лишь больше горячо и интересно. Но Аль-Хайтаму не дали повторить это ещё раз. Дрожащая рука архитектора упёрлась ему в голову, отталкивая, а после послышался и голос. ― Не стоит... ― тихо прошептал Кавех. Напоследок лизнув головку, аль-Хайтам разогнулся. Он возвышался горой над Кавехом, который смотрел на него всё также дерзко, пропуская в свой взгляд лишь каплю слабости. ― Ну, чего ждёшь? ― спросил Кавех, поглядывая на аль-Хайтама, изредка соскальзывая вниз. Он облизнулся. Хайтам потянулся к тумбе, стоящей рядом. Оттуда он достал небольшую баночку с кедровым маслом. Когда-то аль-Хайтам использовал его… Для экспериментов. Он надеялся, что опыт всё же остался. Баночка легко поддалась, открылась, и из неё повеяло лёгким кедровым запахом. Приятно. Но лучше пахло от горячего тела Кавеха. Пальцы поместились в холодную, вязкую субстанцию и тогда архитектор напрягся. По правде говоря, аль-Хайтам тоже был напряжён. Пальцы слегка коснулись кожи бледных ягодиц, и Кавех прикрыл глаза. Внизу невыносимо стянуло при мысли о том, что будет происходить. ― Скажи, если будет неприятно, хорошо? ― негромко сказал аль-Хайтам, шире раздвигая ноги Кавеха. Туго. До невозможности. Осторожно пальцы проникали внутрь. Кавех был напряжён. Он до ран кусал губы и жмурил глаза, почти не дышал, и Аль-Хайтам остановился. Лёгкие поцелуи в щёку, чтобы Кавех расслабился. ― Не будь таким нежным, а то тошно, ― и архитектор старательно делал вид, что ему плевать. Но он млел, давая толкнуться дальше. Заботиться о Кавехе ― нечто удивительное и почему-то приятное. Пальцы мягко проникали внутрь, лаская чувствительную точку. Сначала Кавех морщился, теперь же тихонько вздыхал. Аль-Хайтам стимулировал его член, чем вызывал ещё больше звуков. Нарочито медленно, чтобы поиздеваться, ведь непросто же так столько времени Кавех издевался над его нервами. И тихие вздохи превращались в хныканье, доставляющее аль-Хайтаму большое удовольствие. Своё возбуждение становилось невыносимо терпеть. Чувство мягких растянутых стенок и твёрдой плоти в руках заставляла низ наливаться свинцом. Тягучее удовольствие было прекрасным, но аль-Хайтам был не в состоянии больше ждать. Когда грудь Кавеха стала вздымать всё чаще, и вскоре перед глазами должны были замерцать звёзды, Хайтам остановился. Несдержанный, недовольный стон. Будь аль-Хайтам слабее, подчинился бы и ему и довёл дело до конца. ― Не останавливайся, ― прорычал Кавех, обладая силой, чтобы не жалобно хныкать. Что ж, в какой-то степени аль-Хайтам подчинился ему. Он осторожно взял бледные бёдра в ладони и развёл их в стороны. Томительно ожидание, задержка в замешательстве. Ещё шаг ― тогда путь и впрямь окажется необратимым. Невесомое касание и перед глазами меркло всё. Только лицо Кавеха, которое замерло в предвкушении. Аль-Хайтам двинулся вперёд и ощутил растянутые стенки. Несдержанный стон заполнил комнату, за ним ещё и ещё, в такт толчкам. Аль-Хайтам сжал простыни, что казалось, сейчас они порвутся. Хотелось сжать Кавеха, но оставить синяки на его великолепном теле было бы варварством. Аль-Хайтам летел в бездну. Ощущение и чувства поглощали его без остатка, сдавливая нутро до громких стонов и жалкого хныканья. Кавех держался за его плечи, наблюдал, как менялся в лице Хайтам и тихонько посмеивался. Его серьёзность смешила. ― Расслабься, ― шептал Кавех почти в губы, стараясь не нарушить интимности. Горячие руки архитектора коснулись лица аль-Хайтама, чтобы притянуть к себе и поцеловать. Вместе с поцелуем усиливался такт толчков. От этого всё больше звуков, хлюпающих, развратных, сладких. Постанывания Кавеха нравилось хватать губами, хотелось высечь их в памяти. Тяжело сдерживаться, чтобы не сделать больно, когда сосед хватал Хайтама за плечи, сжимал, молил ускориться и быть грубее. И он повиновался, как цепной пёс, толкался сильнее, глубже, с каждым разом сильнее предчувствуя разрядку. Плевать, что будет завтра, кем они останутся друг другу. Разъедутся, разойдутся или станут единым целым раз и навсегда ― о, архонты, как же на это безразлично. Аль-Хайтам жил этим моментом: тем, как хорошо было внутри, как блестели пальцы от сочащейся влаги. Он жил Кавехом, его несдержанными звуками, чертыханьем, его красотой. Уже не в силах терпеть, он задвигался ещё быстрее, усерднее надрачивая Кавеху. Член болезненно пульсировал. Хайтам гортанно застонал и после нескольких толчков кончил, а за ним Кавех, закусив губу и сжимая его плечи до синяков. Всё медленнее двигаясь, чтобы не доставить дискомфорта, аль-Хайтам вскоре вышел. Рука его была перепачкана, от чего он довольно её облизнул. Горько-солоноватый вкус на языке и на Хайтаме смущённый взгляд Кавеха. Медленный поцелуй, усталый и сонный. В нём больше чувств, чем во всех иных. От поцелуя в груди всё меньше стихало возбуждение, и вновь возвращалась нежная влюблённость. Аль-Хайтам отстранился с некоторой неохотой. Губы Кавеха он никогда не устанет целовать. Хайтаму нравилось смотреть в рубиновые глаза напротив. Чем глубже он в них вглядывался, тем сильнее видел ответные чувства. И Кавех не прятал глаз. Ему не хотелось сдаваться и говорить что-то трепетное. А оно и не надо. Аль-Хайтаму же хотелось рассказать много, впервые за много месяцев. Но он ограничился несколькими словами, от которых сердце Кавеха грозило выпрыгнуть прямо ему в руки, а лицо и уши архитектора залились краской. И Кавех отвечал Хайтаму что-то, то ли наигранное «ненавижу», то ли правдивое «люблю». Они оба знали ответ и без слов. Догорала свеча, а ночь набирала обороты.