Синдром спасателя

Баттерс не появлялся в школе уже три дня. Три сумасшедше долгих дня, за которые вполне можно было повеситься от разрывающих голову мыслей. И Кенни бы даже сделал это, не знай он, какие в итоге будут последствия. Он повесился бы ещё будучи ребёнком, не от тревоги за Стотча, нет. Из-за этого ублюдского, прогнившего города, в котором ему довелось выродиться. Из-за тупых жителей, из-за несправедливости, из-за всего того дерьма, что пришлось пережить за семнадцать лет. Будь у Кенни возможность, он сдох бы ещё при рождении. Отлучка Баттерса от школы обычно составляла максимум четыре или пять дней, хотя отец порой окончательно лишался ума и держал его в комнате намного дольше. Однажды Баттерс вернулся в школу спустя месяц с гипсом на руке, сел за парту и промолчал всю учебную часть. На вопросы учителей он даже не поднимал головы, незаслуженно получая колы, и ни у шкафчиков, ни в столовой не перекинулся и парой слов с одноклассникам, даже проигнорировал подколки Картмана, которые были особенно (и необоснованно — у Эрика просто было хорошее настроение) едкими. И в тот же вечер пришёл на крышу, в красках описывая, как втыкал бы Стотчу старшему иголки под ногти и пинал ногами, если б был чуточку сильнее. И храбрее, в этом и заключалась вездесущая проблема. То есть, не он, конечно, Вик, но после прошедших событий оба персонажа наконец стали для Маккормика одним целым. Баттерс не был безумцем или злодеем даже в масштабах их города (так хотелось думать самому Кенни) — он всего лишь жалкий и, что ужасно, обделённый вниманием ребёнок, которому не хватило и капельки любви в этом грёбанном мире, чтобы быть счастливым и верно играть отведённую ему роль. Они все были обделены ей с рождения, любовь не передавалась даже с молоком матери, но Баттерс явно вырос на искусственных заменителях под названием «садизм», щедро вскармливаемым Стивенсом под соусом родительской заботы. Кенни не находил себе места. Он готов был выть и лезть на стены от стыда и беспокойства: о да, проницательность его и в этот раз не подвела. Не стоило ему говорить о симпатии. Тоже мне, поддержка — ляпнуть что-то недобросовестно глупое, к тому же, ужасно эгоистичное! «Ты мне нравишься» — а почему же не «Давай поцелуемся»? Чего ты, Кенни, хорошая же поддержка, прям чувствуется сила в этих словах, а главное, проявленная забота. Чёрт возьми, сколько ещё раз ему нужно облажаться перед Стотчем? Тем не менее, была не единственная причина поглощающей мысли тревоги. Внешне это никак не проявлялось, но количество выкуренных сигарет и бессонных ночей, проведённых под домом Вика, весомо могли сказать о том, на каких русских горках он успел прокатиться в своей голове. Свет в спальне Баттерса не включался даже по вечерам, можно было подумать, что на втором этаже дома и вовсе никто не жил, и от подобных догадок неприятный холодный ком подступал выше по горлу к кадыку. А если с ним что-то случится? А если это «что-то» уже случилось? Что тогда делать? Куда бежать, у кого просить помощи? И разве ему кто-то бы помог? К концу этой импровизированной пытки Кенни перестал быть похож на человека, не то чтобы до этого он выглядел получше, но сейчас вымученный вид заметили даже его друзья, радар опасности которых едва ли двигался с пометки в нуль. — Ты в порядке? — участливо спросил Марш, запихивая в шкафчик выпавшие обёртки от батончиков. — Выглядишь неважно. — Господи, Кенни, найди уже себе подружку, — обиженно тявкнул Картман, с особой злостью хлопая дверцей шкафчика, не своей, Маккормика. Он всё ещё бесился с того, как легко отмахнулся Кенни от идеи покидать петарды в мусорные баки после уроков. Нет, конечно, было бы весело наблюдать, как пакеты, ошмётки еды, презервативы и прочий мусор разлетаются как при бомбежке, распугивая прохожих, но сейчас в маленькой черепной коробке всплывали вещи куда пострашнее, а в закромах разума гнили самые жуткие предчувствия. — Весь до смерти издрочишься. Банального (и невнятного) «Пошёл нахуй» хватило, чтобы жирдяй поджал губы и отвернулся, донимая шуточками уже закатившего глаза Брофловски. Стэн наконец закрыл шкафчик, его обсессивная привычка коллекционировать мусор так и не ушла с младшей школы, что, собственно, никому кроме его подружки, Тестабургер, не мешало. — Приятель, ты чего? — спросил он, мягко кидая ладонь на плечо. Стэн был высоким, к тому же, капитаном школьной сборной по футболу (настоящему, американскому, не «сопливому для нытиков», как любил выражаться Эрик), но всё равно едва ли равнялся ростом с Маккормиком. Возможно, Кенни просто невольно тянулся к солнцу, ведь в вечно снежном Южном Парке тепла было столько же, сколько и уважения между его родителями. Вполне достаточно, чтобы не замерзнуть насмерть, хотя и этого уже было с излишком. — Что у тебя случилось? Стэн не смог бы его понять, даже если тот бросился б в колени с разрывающим изнутри криком — он слишком долго сидел на эмоциональных качелях с Венди и привык к постоянному внутреннему напряжению, сбиваемому лишь бутылкой и ссорами по-пьяни. Последние три года их отношений превратились в вечные расставания и побеги друг от друга, но на предложения разойтись раз и навсегда друг лишь неопределённо отмахивался. Возможно, он действительно к ней привязался, а может, он просто трусил перед девушкой как персоной. Лютая она была, изредка, конечно, но порой клинило страшно. Впрочем, Кенни не хотелось вставать на роль психолога и здесь, уж слишком много он на себе тянул. — Забей. — коротко ответил он, едва ли дружелюбно смахивая руку с плеча. Похлопал по карманам в поисках своей истёртой пачки, но так и не нашёл. — Займёшь сигаретку? Марш нырнул в нагрудный карман куртки и вытянул фиолетовый пластмассовый портсигар — подарок от Венди на прошлый день рождения, поковырялся в нём и тяжело вздохнул. — У меня только с травкой. — виновато заключил он, почти не замечая, что парочка ругливых друзей уже уходила в сторону кабинетов. — Сойдёт. Кенни спрятал находку (прибрал две штуки на всякий случай) за уши, накинул капюшон и шаткой походкой двинулся к выходу из школы. Баттерса тут не было, а значит, здесь ему нечего делать.

***

Стотч объявился через пару дней, спустя практически неделю после их ссоры на крыше. Но не в школе, где Кенни намеренно долго искал его, и даже не у себя дома, где следовало его ожидать. В тот роковой вечер родители вновь ругались. Прошло четыре года с момента, как Кевин ушёл из дома и пропал, и мать с отцом до сих пор собачились на этой почве, обвиняя друг друга в уходе старшего сына. Они громко кричали несвязным, понятным только им языком, а когда дело доходило до драки, переворачивали дом с ног на голову, да так, что порой казалось, будто в гостиной прошёлся ураган, а не два бухих взрослых затеяли потасовку. В такие дни особенно часто летали не заточенные, но всё ещё острые ножи, коих в доме бедняков было категорически много. Едва ли Карен успевала заснуть, чтобы не слышать той дряни, что поносили эти желчные создания, и хвала всем богам, сон у неё был крепким. В тот роковой вечер Кенни развлекал себя одолженными у друга косяками, порножурналами и размышлениями о бесполезности и цикличности жизни, которой он успел перенасытиться ещё в десять лет. Мягкая эйфория разливалась по всему телу, в комнате нещадно воняло табаком вперемешку с характерным травянистым ароматом, который не спутаешь ни с чем (хотя Господи, чем только там не воняло), а грудастые блондинки вызывали лишь наивную ухмылку. На секунду расслабленный мозг отпускал недельные терзания по поводу друга, позволяя утонуть в какой-то общей ватной отчуждённости и старом-добром чувстве обострённого восприятия мира, когда казалось, будто ты на пороге открытия очередной теории заговора; но тут, когда помимо хмельных воплей в гостиной Кенни смог расслышать что-то ещё, что-то донельзя странное и нехарактерное привычному шуму бедного района, среагировать должным образом не удалось — парнишка лишь растерянно улыбнулся. Одурманенное сознание подкидывало разнообразные картинки с огромным грибом-взрывом, сносящим этот гадский город с лица карты Штатов, жонглировало ими, игралось, и вот, когда показалось, словно над домом прогремел самый настоящий бум, слух невольно различил стук в дверь. Парень почти подпрыгнул от неожиданности и тяжёлыми путаными шагами направился ко входу. Маккормику понадобилось чуть больше времени, чтобы собрать обрывки, пойманные расфокусированным взглядом, в цельную картину. На пороге стоял Баттерс. Лохматый, без куртки, с бегающим взглядом на огромных синяках под глазами и — Господи Боже — запёкшейся кровью на штанине. Выглядел даже хуже, чем сам Кенни, успевший заморить себя голодом и бессонницей; рубашка явно была застегнута наспех, волосы были не первой свежести, как и лицо: исхудавшее, бледно-серое, по линии подбородка шла только начавшая заживать тонкая, глубокая царапина. От Баттерса так и разило опасностью, не внутренней и его личной, вовсе нет, она исходила откуда-то снаружи и была направлена на него как на горного оленя, с минуты на минуту ставшим ходячей мишенью для браконьеров. Крики взрослых за спиной совсем перестали звучать, погрузив Кенни в вакуумную пустоту. На мгновение можно было поверить, что где-то вдалеке грохотали предсмертные выстрелы, но те были лишь плодом разыгравшейся фантазии. Такое состояние вполне можно было спихнуть на травку, но сейчас казалось, будто трезв он был настолько, что вполне мог бы сдавать кровь донорам. Блять, что такое случилось с Баттерсом за эту сраную неделю? — Прости меня. — только и сказал мальчишка, параноидально оглядываясь и сжимая белые ладошки в замок столь крепко, что можно было проглядеть тонкие синие сосуды на них. Кенни, едва ли думая, рывком затащил Стотча в дом, хлопая входной дверью и прикрывая того от ругани взрослых, а когда путь до спальни был пройден, вздохнул и прикрыл хлипенькую дверь в комнату, пусть, толку от неё было мало: прямо посередине зияла огромная дыра, сквозь неё ещё доносился шум из гостиной, и даже что-то можно было увидеть, но сейчас это было неважно. Важно было лишь одно — Баттерс, его состояние, его мысли, его страхи. Что с ним? В порядке ли он? Что произошло? Кенни вяло кивнул в сторону сложенных на полу матрасов, имитировавших кровать, и жестом указал не шуметь. На матрасах спала Карен, завернувшись в дырявое одеяло, тихая и безмятежная, словно маленький ангел, единственный лучик, проглядывавший сквозь серые, водородно-тяжёлые тучи города. — Ты как? — выдавил из себя Кенни, роняя себя на пол около кровати и приглашая Баттерса присесть рядом. Нет-нет, не на пол, ему можно (и даже нужно) на матрасы. Баттерс тихонько присел на самый краешек, глубоко вздыхая. На самом деле, Маккормика страшно мутило. Казалось, вторая сигарета явно была лишней, в желудке распространялась тошнота, скручивая живот и невольно заставляя согнуться пополам, но на это было плевать. Он-то переживёт, не из такого дерьма вылезал. Тема взаимоотношений в семье была табу в их общении, но теперь Стотч просто не мог молчать. Он пришел к нему, Кенни, не к Картману, не к тому парнишке на год младше, с которым он так хорошо общался в детстве (имя так и не всплыло в памяти), не к кому-то из одноклассников, он притопал на своих двоих к дому Маккормика, даже после всего, что тот наговорил ему. Он ненавидел всех до единого, но выбрал одного, кого мог ненавидеть меньше. Баттерс шмыгнул носом, скорее по привычке, и опустил ещё напуганный взгляд на бедро. Кенни проследил за взглядом, вновь пытаясь сфокусироваться. На штанине была дыра, в том самом месте, где уже чернело подсохшее пятно, и сквозь дырку не было видно той чудесной фарфоровой кожи, какой обладал мальчишка. Нехорошие мысли обхватили голову тугим обручем. Не может быть… Кенни приблизился, опуская ладони на худые колени и пропуская пальцы в дыру, которой не должно быть в этом месте (будь он капельку трезвее, до него бы уже дошло). Стотч невольно ойкнул и дёрнулся, когда холодные пальцы коснулись раны, и Кенни, уже порываясь дорвать эту сраную штанину, чтобы подтвердить догадку, поднял полный беспокойства взгляд. Что за чёрт?.. Баттерс уловил его и тут же отвернулся, закусывая губу. На глаза уже навернулись слёзы, хотелось поделиться всем тем, что с ним случилось, но страх, почти животный и полный отчаяния, сковывал связки, не позволяя даже спокойно вздохнуть, не то, что говорить. В его голове всё происходящее искренне считалось несправедливым и неправильным, будто он решил отречься от самого бога, пусть жестокого и тщедушного, но Творца. Таковым он себя видел — пугливым грешником, посмевшим перечить своим созидателям, а после и вовсе сбежать, уйти от тех, кто дал ему право на жизнь и заберёт её, если понадобится. «Это всё отец...» – мучительно пронеслось в голове Маккормика. Единственная относительно трезвая и верная мысль за этот вечер. Стотч опустил голову на колени, касаясь разгоряченным лбом всё ещё лежавших на штанине пальцев Кенни, и обхватил собственную голову руками, словно готовый получать удары судьбы, которые ему прилетят. — Я просто ужасен… — прошептал он, пальцами сжимая волосы на затылке. — Я чудовище. Они не простят. Меня ненавидят… Нет, Кенни был неправ — Баттерс действительно умирал. Не физически, конечно, то была его прерогатива. Стотч погибал иным образом: казалось, будто плавилась и булькала, словно пластмасса в печи, его душа. Она разлагалась и брызжила кислотой, оттого-то Баттерс злился. Оттого он сбегал, крутился вокруг Картмана и баловался таблетками — в бессознательной попытке разрушить себя. Где-то в груди вновь неприятно защемило, а глаза невольно подёрнулись дымкой. Баттерс не шутил — ни разу из того, что говорил, ни тогда, на крыше, ни сейчас. Он годами получал ненависть заместо родительской опеки и научился ненавидеть в ответ, без разбора, всех подряд, и львиную долю ненависти он питал к самому себе. Господь, ну почему так происходит? Почему хорошие люди должны страдать? Чьи грехи они должны искупать, если за чертовски короткие шестнадцать лет своих грехов они нахвататься не успели? Кенни не верил в бога, ни в христианского, ни в любого другого, хотя однажды ему довелось с ним встретиться, но мальчишка успешно счёл подобное полётом детской фантазии. По крайней мере, Кенни не верил в ту всесильность, кою приписывают богу верующие, однако сейчас готов был молиться всем известным создателям, чтобы очистить беспокойную душу Баттерса. Так было нечестно. Несправедливо. Так просто нельзя. — Вик, — хрипло начал Кенни, невольно обращая на себя внимание парня — Баттерс и правда умер где-то под кроватью его маленькой комнаты-клетки, остался лишь Виктор. Тот лишь взволнованно поднял голову. — Мы уедем отсюда. Этим утром. Вернёмся к тебе, соберёшь сумку… Баттерс запротестовал и закачал головой, не в силах что-то сказать. Маккормик перехватил хрупкие дрожащие ладони, зажимая их меж своих. Он никогда не представлял, что мог позволить себе что-то подобное в отношении мальчика — касаться белой и холодной, словно стеклянной кожи своими вечно грязными руками было чем-то недопустимым — но сейчас воспалённый каннабисом мозг требовал тактильности. Не из какого-то похотливого внутреннего желания, Кенни просто не умел поддерживать словами. — Тебе надо вернуться, — повторил он, сжимая почти девчачьи ладошки. — Мы проберёмся ночью. Возьмёшь самое необходимое, утром сядем на первый автобус до Денвера, а там поедем по штатам. У меня есть немного денег, этого не хватит на двоих, но на первое время… — Я правда тебе нравлюсь? — прошептал Стотч, не сводя измученных глаз, заставляя Кенни замолчать. Излом бровей как никогда говорил о том, что при любом ответе Баттерс будет недоволен. Он был не так воспитан, чтобы поверить в подобную глупость: ну кто в здравом уме мог его полюбить? — И ты даже… Сможешь поцеловать меня? Маккормик облизнул пересохшие губы. Поцеловать? Даже в самых извращённых мечтах он не видел Вика, там всегда были пышногрудые девушки в обтягивающих майках — верхушка похоти и разврата. Такому мальчишке как Стотч не было места среди грязных фантазий перед сном, сальных шуточек и пошленьких подкатов. Баттерса не хотелось завалить в постель — его хотелось освободить от боли, предостеречь от дурного исхода, спасти. Кенни хотелось громко расхохотаться — ну что за идиотизм? Нравится ли ему Баттерс? Едва ли Маккормик мог ответить: в холодном лабиринте собственных чувств он заблудился очень давно, предпочёл закопать их как тушку отжившего последние секунды на дороге питомца; он был почти уверен, что если выйдет на задний двор с лопатой, непременно найдёт их — крохотные, сухие эмоции, его жалкие попытки жить и колючие, давно позабытые слёзы, царапающие пальцы при попытке стереть их с щёк. Кенни хотелось громко смеяться в ответ, но больше всего — заплакать. От собственного бессилия перед роковой, выжигающей нутро Судьбой, от трепета перед Стотчем, от того, что такой никчёмный паренёк как он смог кого-то искренне полюбить. Не просто «кого-то» — того, кто больше всего этого заслуживал. «…Синдром спасателя. — однажды прошептала Карен, почти засыпая в ворохе серых подушек. — Ты не спасёшь его, если он тебе не позволит.» Кенни кусал губы. Он должен был заверить Баттерса, что тот в безопасности. Должен был проверить внезапно затихших родителей и ворочающуюся Карен, должен был нырнуть в шкаф и выудить свою последнюю заначку, несколько десятков долларов, должен был хотя бы на секунду обдумать всё то, что сейчас происходит, но вопреки всем здравым «должен» Кенни потянулся за поцелуем. От губ Лео веяло жаром и горечью, и это, удивительно, даже его красило. Он покорно выдохнул в губы и самую малость чмокнул в ответ, совсем по-детски, но этого хватило для оглушительного взрыва в двух черепных коробках. Теперь пути назад не было — они сбегут этим же утром, подальше от семьи, от школы, от поглощающего всё мирское города, сбегут от убийственной чёрной воронки, в которой пропадают людские души. Теперь всё было решено. Кенни невольно отряпнул. Стотч выглядел ужасно умилительно: с прикрытыми, почти зажмуренными глазами и невинно вытянутыми трубочкой губами. И всё же, что-то иррациональное сквозило в их дурацком детском поцелуе. Разве Баттерс не достоин большего? Вик испуганно вздрогнул и почти подскочил на месте, когда Кенни поднялся с пола (коленные чашечки предательски хрустнули, нарушая взволнованную и, между тем, почти умиротворенную идиллию), и понадобилось чуть больше минуты, чтобы расшатанная психика мальчишки пришла в норму. Маккормик покорно ждал, казалось, его ожидание почти вошло в привычку, но он готов был ждать хоть целую вечность, если дело касалось безопасности Стотча. Любое движение, каждый взгляд, неосторожный вдох казались донельзя нелепыми, но не становились хуже. Маккормик коснулся чужого плеча, почти невесомо, ужасно нежно, ощущая, как тонкая кожа под рубашкой покрывается мурашками. Маленькие бледные губы Баттерса, обычно стянутые в тонкую полоску нервозности, сейчас казались неестественно розовыми, такое часто бывало, когда невольно кусаешь губы в порыве мыслей, их и сейчас хотелось немного прикусить — о боги, Кенни, протрезвей уже наконец! Снизу Стотч казался ещё меньше, чем мог. Мальчишка глядел исподлобья, напряжённый и сконфуженный, явно не от недавней ссоры с родителями, и Господь Всевышний — происходящее почти казалось тягучим сладким сном, который не хотелось прерывать пробуждением. Маккормик даже был готов поверить, что его светлоокий паренёк вдруг станет фантомом, растворится в душной грязной комнате и дымом уйдёт на улицу через огромную щель в окне, и наступит холодное серое утро с тянущим стояком в джинсах и всечеловеческой усталостью, однако этого не происходило. И хуже того, тошнота в желудке явно напоминала о реальности творившегося в стенах этой спальни. Кенни покорно наклонился, рассеянно глядя сквозь ресницы, не решаясь по-настоящему поцеловать Вика, но тот, словно бросаясь в омут с головой и отрекаясь от прошлой жизни, схватился за чужие предплечья и рывком потянул на себя, сминая сухие губы напротив своими. «Вау» — звоном в ушах осело в воздухе, без попыток разобраться в том, была ли фраза произнесена вслух или звучала в ребячьих головах. Если б бог был всесилен, он ни за что на свете не позволил бы двум мальчишкам поцеловаться — познаний в области религии явно не доставало, но это Маккормик знал наверняка. Если б бог был — их двоих сейчас бы ударила молния, или весь мир разверзся, и сам Дьявол вышел бы пожать руку. Сейчас Кенни, ещё ссылаясь на пьяный угар, был уверен — утром их не будет в городе.

***

Утро в Южном Парке никогда не считалось частью города. Остывшее и пустое, словно земля после долгой кровавой битвы, когда человеческие страсти прятались в отсыревших тёмных уголках и пыльных улочках, оно размеренно ступало по главной площади и убаюкивало уставшие измученные головы. Ему даже не сопротивлялись — замершие, словно мраморные кладбищенские ангелы, человеческие горести не прятались по закоулкам в надежде напасть следующей ночью, они покорно падали в объятья холодного утра, растворяясь в нём пусть не навсегда, но на приличный срок. Баттерс дрожал, уже не из страха перед собственным домом: виной тому был морозный утренний воздух и слишком душная, контрастная и долгая ночь. Нет, дальше невинных, изучающих поцелуев дело не дошло, но и этого с лихвой хватило, чтобы вскружить светлые мальчишеские головы, опьянить их и сподвигнуть на неразумные поступки. Маккормик оглядел тянущуюся вдаль пустую дорогу, сутулясь и поправляя лямки рюкзаков — по одному на каждом плече. Он не успел попрощаться с городом. Ни прощальный чмок в лоб сестры, ни мысленный мат-плевок в окна Стотчей, пока Вик тихонько собирал вещи внутри, ни беззаботное «Прощайте, друзья» в общий чат не дало ему того облегчения, которое ощущаешь, когда уходишь из гнетущего, чудовищного места на поиски своего дома. Но и прощаться почему-то не хотелось. Он знал — рано или поздно, но Южный Парк доберётся и до него, куда бы они не сбежали. Этот городок сожрёт твою душу даже через океан, через сотни — тысячи лет, хочешь ты этого или нет. Но сейчас это было неважно. Впереди ждала долгая дорога в Денвер, мучительные попытки осесть и прижиться, работа, маленькая обшарпанная квартира, рядом с тем, кому это больше всего нужно. Да, возможно, Южный Парк однажды возвратит к себе беглецов, но где-то в груди теплилась надежда, что его когтистые лапы нескоро схватят их. Быть может, лишь тогда, когда костями они слягут в родную землю. Маккормику хотелось, чтобы тот раз стал окончательным. Вик слабо, но тепло улыбнулся, переминаясь с ноги на ногу и жмурясь от ещё стрелявшей от ножевой раны боли в бедре. Совсем скоро синяки и порезы заживут, все до единого. От них останутся лишь маленькие белые шрамы: воспоминания, которые больше не будут болеть. Он справится с этим, Кенни был в этом уверен. Они вдвоём явно переживали события и похуже. Южный Парк не славился хорошими людьми, хотя кого это волновало — всего двое навсегда уйдут и найдут своё место под солнцем.