Последствия самоубийства

      Мне стало нравиться молчать. А причина тому, что я подсел на сильный наркотик. Вот только проблема заключается в том, что у моего наркотика есть голос, смех и бездонно-голубые глаза. Имя этого человека, что приносит мне столько боли — Арсений и он мой лучший друг. Казалось бы, друзья не должны приносить в жизни друг друга страдания, однако, сам Попов вряд ли даже догадывается о моих проблемах, и он точно не виноват, что я влюбился в него по уши. Иногда мне его отвратительно мало, что парой нехватка Арса перерастает в дикую ломку, что приносит невыносимую боль, терпеть которую уже просто невозможно. Пусть мы гуляем довольно часто, но в последнюю неделю, мне стало чуть ли не физически больно находиться рядом с ним. Поэтому сейчас я сижу в своей квартире и практически не выхожу на улицу чуть больше четырёх с половиной дней. Игнорирую все сообщения, ведь не хочу Арсения даже читать. От каждого предложения, от каждой улыбки хочется почувствовать на своём теле чужие сильные руки, ощущать как он будет зарываться носом мне в волосы или как нежно и ласково он будет целовать мои губы. Мы с Арсением дружим уже более семи лет, но, когда он два года назад сказал, что влюблён в девушку с параллели, меня будто прошибло током. Я сделал вид, словно это ничего не значило и меня это совсем не задело. На самом деле, это разбило мне сердце.       Арсений — это то, что не лечат таблетками. Такие чувства так просто не вылечить — их помнишь годами. Когда с ориентацией я давно смирился, но с невзаимными чувствами к парню-гетеросуксуалу — нет.       Слёзы сами текут рекой. Пытаться вытереть их руками бесполезно, поэтому я лишь смиренно прикрываю воспалённые веки, вспоминаю тебя. Твой нежный, чуть хриплый баритон, твои венистые руки, обьятия в которых чувствуешь себя максимально в безопасности. Становится немного легче. Но не настолько сильно, чтобы перестать думать об одной навязчивой мысли, что не даёт покоя. Всё чаще хочется взять лезвие от бритвы и вскрыть себе вены. Всё просто потому, что слаб, просто потому, что задолбало каждый день начинать заново, просто потому, что слова застряли в горле и говорить с ним больше не о чем. Я помню каждую деталь на лице Арсения, но всё равно каждое утро смотрю на него, листая галерею, что была забита его фотографиями.       Это слишком больно. Больно думать, что единственный человек, ради которого можно жить, любит другую. Больно осознать себя никем и ничем в этом мире. Просто пыль в этом огромном мире, где полным полно эгоистов, которые ни за что не признаются, ни себе не другим, кто они на самом деле.       Резко встаю с кровати, прерывая свои мысли и иду на кухню. Нужно успокоиться и выдохнуть, попить воды и станет легче. Должно стать легче. Всегда становилось. Но в полутёмной кухне, в первую очередь мне на глаза попадается не графин с водой, а небольшой кухонный нож, видимо оставленный мною на столе. Нервно облизав губы, медленно подхожу чуть ближе и так же аккуратно беру ножик в руки. Словно загипнотизированный, я смотрю как при свете луны, на лезвие отражаются бледные блики и филлигранно провожу большим пальцем по лезвию ножа. Образовывается небольшой порез, из которого начинают медленно капать капельки крови. Указательным пальцем, я лишь размазываю кровь по большому пальцу, смотря на это с каким-то садистским удовольствием.       Поморгав несколько раз, я уже увереннее держу рукоятку ножа и иду обратно в комнату, залезаю в прикроватную тумбочку и достаю заранее написаную записку, в которой написана всего одна фраза "Умер от любви". Положив записку на эту же тумбу, я сел посреди своей кровати в позу лотоса, занёс нож над своей левой рукой и замер. Прошло наверное минуты три, но моя кисть всё ещё была чиста, за всю свою жизнь не сделал ни единого пореза, а сейчас собираюсь с мыслями, чтоб сделать первый и последний в своей жизни.       Сделав глубокий вдох, я сделал первый порез, совсем неглубокий и тонкий, словно на пробу. И это было не так больно, как ожидалось. Хмыкнув от растерянности, я сделал ещё один надрез и ещё один, и ещё... Потеряв счёт во времени, я очнулся, когда вся моя левая кисть была исполосована, казалось, что сотнями порезами. Ужаснувшись, я поменял руки местами, чтоб проделать с другой примерно тоже самое, но когда я сжал нож в покалеченной руке, меня пронзила настолько сильная боль, что стало тяжело не просто дышать, но и сидеть в принципе.       Дыхание тяжёлое, загнанное, словно бежал десять километров без остановки. Когда я брал нож в руки, я не думал, что будет настолько больно, и не понятно — морально или физически. Может дело в низком болевом пороге, а может в хуёвом моральном состоянии, но рука с ножом, что был уже полностью залит кровью, начинает дико трястись и правую руку порезать так же глубоко не удаётся. Левую руку резко пронзает такая невыносимая боль, что нож соскальзывает с ладони и падает на только что постиранное белое постельное бельё и заливает его красными пятнами. Перед глазами пляшут тени, а в голове промелькает лишь одна мысль, что пора остановиться. Нужно позвонить в скорую или Арсу — они помогут, но слишком поздно. Руки уже не слушаются, а перед глазами всё размыто. Слёзы и отчаяние не дают нормально дышать. Лучше б я скинулся с окна, чтоб не чувствовать весь этот спектр эмоций. Я прикрываю глаза и слушаю только биение своего сердца. На фоне словно кто-то стучит в дверь, а после какие-то крики, но мне уже плевать. Наконец наступает блаженная темнота.

***

             Открыл глаза и в лицо мне ударил белый свет. Первая мысль, что посетила меня после пробуждения: "Я ещё живой, блять?". Но, когда глаза привыкли к свету и я смог различить в какой реальности я сейчас нахожусь, я всё понял без слов. Рядом с моей койкой стоял взволнованный Арсений в белом халате и о чём-то говорил с врачём. Когда они оба заметили, что я уже проснулся, резко замолчали, что немного меня напрягло.       — Тошик, как ты себя чувствуешь?—голос был хриплым и мягким, а выглядил он словно побитый котёнок. Вот приспичило ему именно в этот день прийти ко мне домой, ключи то у него от квартиры были, сам давал на всякий случай.       — Вроде... Неплохо, — свой сиплый голос ещё узнать нужно было. Если прислушаться к своему телу, то всё действительно довольно неплохо, запястья слегка ноют, но это терпимо.       — Ты просто не отвечал на сообщения довольно долго и в университете не появлялся. Я волновался и решил проверить, а ты... — фраза так и осталась незаконченной. Ну, а как подобрать слова в такой ситуации? У него на глазах чуть не умер друг. Это осознание, заставило сглотнуть ком вины и пройтись по телу неприятными мурашками, — Я позвонил преподавателям и сообщил о случившемся. Чтоб они знали, где тебя не было всё это время. Прости, что без твоего согласия, я..       — Всё нормально, — переребивая, произнёс я, — Ты поступил как нужно.       — Тошик... — грустным тоном начал Попов, но врач, аккуратно положил руку на его плечо, тем самым мягко его перебивая.       — Прошу прощения, скоро подъедет психолог, и перед этим парню стоит немного передохнуть       — Нет, — довольно резко прервал я врача,— мне не нужен психолог, я вменяемый       — Послушайте...       — Я же могу отказаться? Я совершеннолетний! — видимо я выглядил настолько жалко в глазах Арсения, что он решил сам договориться про мою выписку за дверью моей палаты, за что ему огромное спасибо.

***

      На следующий день меня выписали, во многом благодаря Арсению. И сейчас идя по улице, с уродскими повязками на руках, думаю о том, что лучше бы я действительно сдох. Ощущение, словно каждый человек в толпе знает про твою попытку самовыпила, не самое приятное. Чувство дискомфорта с людьми только увеличилось, а страх встречи с объектом своей любви привышал все допустимые нормы.       Зашёл внутрь училища, все глаза любопытных студентов уставились на меня, причём они не смотрели мне в глаза, их внимание привлекали лишь белый бинт у меня на запястьях, отчего хотелось спрятаться где-то на краю всего мира, лишь бы этого никто не видел.       Натянув рукава своей толстовки по самые кончики пальцев, я ускорил шаг. Гнетущие мысли съедали меня по кусочкам, а люди вокруг словно подкрепляли догадки про то, что все давно уже обо всём знали. Это даже нельзя было догадками назвать, так как только я проходил мимо какой-то группы студентов, они сразу же начинали перешёптываться, все глазели на мои руки, будто хотели увидеть там все ответы на их вопросы.       Забежав в туалет, не выдержав такого напряжения, я сразу же стал умываться холодной водой, чтоб хоть немного привести себя в порядкок. Отряхнув руки, уже собравшись уходить, я обернулся и вздрогнул всем телом от неожиданности.       — Арс? Что ты здесь делаешь? — шёпотом спрашиваю я, и только сейчас понимаю как же убого сейчас выгляжу. Рукава толстовки закатаны по локоть, чтоб не намочить бинты и обе искалеченные кисти были открыты Арсению для детального осмотра, разве что повязка мешала Попову полностью рассмотреть масштаб трагедии, хотя иногда мне казалось, что он видит меня насквозь.       — Тебя искал, если быть уж откровенным,— он подходит на шаг ближе нервно поправляя свою чёлку и даже это мимолетное движение выглядит максимально элегантно, по-арсеньевски.       — Хочешь поговорить? — догадываюсь я, поджимая губы, стараясь не смотреть Попову в глаза, что было гораздо сложнее, когда он стоял на расстоянии плевка от меня и пристально смотрел своими голубыми океанами мне в душу, словно пытаясь вытащить оттуда всю гниль.       — А ты думаешь не стоит?       — Ты видел записку, да? — после недолгой тишины интересуюсь, после чего поднимаю на него свой грустный взгляд. От этой безысходности плакать хочется, и было бы гораздо проще убежать от разговора, но Арсений был в полушаге от меня и явно бы не дал этого сделать.       — Да, — просто отлично, великолепно. Как оправдываться в таких ситуациях?       — Круто, — хотя ничего крутого в этом нет, — ты сохранил мне жизнь. И ради чего? — прозвучало слишком грубо, не знаю почему, я не злился на него, но со стороны наверное выглядело совсем наоборот, судя по тому как он нервно начал крутить единственное кольцо на безымянном пальце.       — Чтобы подарить тебе новый смысл жить, — спокойно произнёс Арсений, достаточно уверенно смотря в мои глаза.       — Прям здесь? В грязном туалете университета, где каждая собака сутулая теперь знает про это, — я поднял запястья на уровень своего лица буквально на секунду, чтоб Попов понял о чём я говорю, и так же быстро опустил обратно, пряча их за спину. Говорить о своём попытке самоубийства всё ещё нет никакого желания, особенно с Арсом.       — Да, Тошик. Прямо здесь, — после произнесённой фразы, неожиданно тепло улыбнулся. От удивления я на секунду потерял дар речи и именно это Арсению и нужно было.       Попов смазано прикоснулся к моему подбородку, медленно поднялся к щеке и нежно поправил мою чёлку. Только сейчас я посмел себе выдохнуть. Все движения были наполнены невероятной лаской и это было настолько неожиданно и приятно, что казалось еще чуть-чуть и я не смогу сдержать свой визг. Оставив руку на моей груди он торжественно спросил:       — Станешь моим парнем, Антошик?— и светился так ярко-ярко, словно только что вкрученная лампочка, а я стоял и думал, что я самый счастливый человек на этой планете.

***

      — То есть ты считаешь, что если чего-то очень хочется, то это нужно сделать? —тихо переспрашиваю, не переставая трогать свою повязку на руке. После ситуации в университете, Арс уговорил меня уйти с пар и видимо за компанию пошёл со мной. Дойдя до парка мы сели на лавочку и просто около часа говорили обо всём и ни о чём.       — Конечно, — спокойным голосом говорит Арсений, нежно беря моё тощее, исколеченное запястье и сцепляет наши пальцы так, что чувствуется тепло его руки.       — Я хотел покончить с собой, — как бы невзначай напоминаю Арсу, в надежде, что он и так поймёт, что я имею ввиду.       — А хотел ли ты этого на самом деле, Тошик? — мягкий голос и милое прозвище вызвали непрошенный табун мурашек. Теперь хочется спрыгнуть с моста не так яро как пять минут назад. И действительно, столько переживаний и мыслей разной степени тяжести из-за одного человека. Такого не значительно, но такого идеального для меня... Даже слишком идеального. Может я думаю об этом на эмоциях и на самом деле это не так, однако именно в данный момент, моей душе спокойнее всего. Именно сегодня можно считать моим вторым днём рождения, и всё благодаря одному и тому же человеку. Вчера я готов был умереть из-за него, а сегодня я уверен в завтрашнем дне вместе с ним. Я поднял глаза на Арса и посмотрел уже чуть более уверенно в его небесные очи.       — Как я по-твоему буду выглядеть, если прям сейчас у всех на виду в парке, тебя поцелую? — растянул улыбку и тихонько прошептал Арсению эту фразу чуть ли не в самые губы. Попов лишь слегка приоткрыл свои бледные губы, чуть наклонив голову вправо, медленно переводя вгляд с глаз на мои уста и обратно.       — Счастливо, — наконец находит ответ Арс, облизывая вмиг пересохшие губы.       — Глупо. Зная, что люди не любят гомосексуализм, буду чувствовать себя как минимум неуютно и слегка нелепо.       — Глупо ты будешь выглядить, если откажешься от счастья из-за мнения других. Не прогибайся под общество, пусть общество прогибается под тебя, — после короткого монолога, Арс нежно касается моих губ, заставляя сердце в груди биться чаще. Тихий стон непроизвольно вырвался из моей груди, отчего кончики ушей покраснели, а руки аккуратно легли на чужую шею, усыпанную родинками, и стали нежно поглаживать чуть загорелую кожу. Элегантные длинные пальцы Попова уже нагло полезли под мою толстовку, пока я нервно кусал его губы, в надежде, что он не исчезнет как мираж. И он не исчез. Как только воздуха стало не хватать, нам пришлось оторваться друг от друга и вот Попов всё ещё сидит перед мной в своей растянутой серой футболке и чёрных облегающих кожаных штанах, которые уже являются отдельной любовью для меня.       — Я не приду сегодня на пары, Сюш. Ладно? — чуть отдышавшись, прижимаюсь носом к его щеке, а после мягко опускаюсь ниже, ведя кончиком по скулам ниже к шее и где-то рядом с ключицей останавливаюсь, оставляя нежный, настолько легкий, что почти не ощутимый поцелуй.       — Хорошо. Но к психологу я тебя всё же отведу, прости. Так нужно для твоего же блага, — я лишь тихо угукнул куда-то в шею и прикрыл глаза, пытаясь абстрагироваться от внешнего мира и утонуть лишь в одном человеке, — Всё будет хорошо Тошик, я обещаю, — именно в эти слова хочется верить больше всего. Сейчас, в этом месте и в это время, я готов верить только одному человеку. Голубоглазому бестию, что нежно сейчас поглаживает меня по спине, изредка целуя куда-то в макушку.