everlasting cirlce

Seafret — Everlasting a-ha — Memorial Beach

«вы знаете сериал «американская семейка»? это правда веселый сериал, я смотрю его с енбоком кккк»       Феликс прячет улыбку в карамельном шарфе.       В последние пару недель отношения между ними действительно немного налаживаются. Боль и огорчения нескольких прошлых месяцев, едва удержавшие его от необдуманных поступков, постепенно вытесняют маленькие, почти незначительные обрывки фраз, мельком брошенные взгляды. Минхо назвал это «оттаиванием». Долгим, мучительным оттаиванием.       Но, как водится, есть множество «но».       Он все еще чувствовал себя униженным и был обижен на Чанбина, но отсутствие внимания, которое было неотъемлемой частью их отношений, жутко угнетало. Это ни в коем случае не льстило ему; он настолько привык к тому, что они так много времени проводят вместе, сросся с этой мыслью, что просто не мыслил себя без хена. Они, блин, жили в одной комнате.       Еще хуже было то, что он узнал кое о чем.       Узнал в день, когда он испек брауни, чтобы угостить ими стафф и друзей.       Друга.       Эрика.       И то, чем закончился вечер, плавно перетекший в ночь.       Феликс предпочитал не думать об этом. Тотальная глупость, которая была совершена на далеко не трезвую голову, и о которой он пожалел уже, кажется, миллиард раз, не давала свободно дышать даже в одиночестве. Он даже почти отказался от затеи расслабиться с Енджэ, снять напряжение и хоть на несколько часов выбросить из головы терзающие его чувства, но затем все решилось само собой.       Он даже не знает, как вышло так, что он подслушал разговор Чанбина и Минхо. Он даже не помнит, где именно это произошло — в гримерке ли, в уборной, в коридоре? Слышал ли это кто-нибудь из чужого персонала, чтобы продать информацию сасэнам? Все детали остались за бортом воспоминаний, стерлись за ненадобностью, оставив колючее «Мы с Хевон все еще вместе».       Безумством было верить ему, когда он сказал, что собирается порвать с ней. Феликс почувствовал себя тогда одураченным, обведенным вокруг пальца. Будто его чувства для Чанбина ничего не значили, хотя это было далеко не так. Боль и обида, не прошедшие за десять дней, с новой силой ударили по нему, разбили в пух и прах слабую надежду, и заставили пойти на этот безумный поступок.       Енбок вернулся в общежитие под утро. Пьяный, разбитый, отгоняющий мысль об очередной записи какого-то шоу, которая начнется через пару часов. Цепкий взгляд Минхо, встретивший его в прихожей, был красноречивее любых слов.       — Я надеюсь, он хотя бы не сделал тебе больно, — шепотом сказал старший и, получив в ответ отрицательный кивок, потрепал его по волосам.       Минхо удивительным образом всегда обо всем знал. Не иначе как расставил жучки по всей общаге и каждому поставил прослушку в телефоны. Шутки шутками, но его молчаливая поддержка, вовремя подставленное плечо всегда спасали от пропасти, в которую Феликс с каждым разом заглядывал все глубже. Им не нужно было даже разговаривать, чтобы младший чувствовал себя на капельку лучше.       Но все это было в прошлом. С тех пор утекло достаточно воды, чтобы заполнить ею опустевшую дыру в груди, оставленную поступками Со. С Хевон он расстался спустя две недели после того злополучного дня. Чаще стал находиться рядом. Меньше времени проводил в студии, работая над музыкой в их комнате, пока Феликс с Джисоном смотрели на нетфликсе диснеевские мультики.       И абсолютно ничего не предпринимал. Может быть, выжидал подходящего момента, а, может, ждал шага от Енбока.       Его ложь — вынужденная ли, сказанная ли просто для того, чтобы Ли действительно бросился к нему в объятия, — прожгла дыру в области сердца. Енбок всегда знал, что Чанбин смотрит все его трансляции (в записи или в прямом эфире — неважно), поэтому подбирал для них соответствующие песни. Все они так или иначе были о разбитых сердцах и вранье, и он был уверен, что Со сам или с помощью более продвинутых в английском языке мемберов посмотрит лирику композиций и сделает выводы.       А затем Минхо посоветовал ему посмотреть совместную трансляцию Хенджина и Чанбина от десятого октября.       Он сначала отказывался, мол, зачем ему смотреть «на их рожи», а потом, пусть и неохотно, но запустил повтор лайва.       Чанбин писал песню. Он услышал лишь слово из двух слогов, восходящую квинту, которая тут же отозвалась внутри певучей трелью. Даже не зная наверняка, а ловя только неопределенные намеки от Минхо, он понял, что она о нем. И выражение лица старшего в тот момент…       Ох.       Скребущиеся на душе кошки ненадолго спрятали свои острые коготки, замурлыкав. Впрочем, пока рано было делать выводы. Зная, с какой кропотливостью и излишним перфекционизмом Чанбин пишет музыку, он и вовсе мог ее никогда не услышать. И это совсем не значило, что он мгновенно простил ему все.       Он просто стал ждать. С появлением bubble начал скидывать песни фанатам, надеясь, что Со прочтет лирику и сделает выводы. Когда-нибудь дело должно было сдвинуться с мертвой точки.       И действительно: не прошло и пары недель, как хен стал вести себя более… обыденно. Все вроде бы вернулось на круги своя, пусть и с некоторыми оговорками и условиями. Разговоры были еще впереди; может быть, ему пришлось бы ждать еще дольше, чем он предполагал. Но появились улыбки, слабые и неуверенные, вернулись редкие «случайные» прикосновения. Хен будто бы повеселел. Что стало причиной этому, Феликс даже не догадывался.       Он вдруг начал разучивать вместе с Сынмином любимую песню их сонбэ, That's ok, попавшую даже в токер, посвященный подготовке к их первому онлайн-концерту. Затем спел ее в bubble. Может быть, тоже прибегнул к тактике Ли, намекая прочесть лирику? Конечно же, Феликс сразу прослушал песню.       Чанбин… извинялся. Неумело, неловко, прибегнув к чужой песне — в общем, вполне в своем стиле. Со умел слушать и давать советы, но не любил делиться своими переживаниями. Точнее, боялся показаться уязвимым. Енбок прекрасно был об этом осведомлен, раньше частенько вытаскивал из него подавляемые чувства и эмоции, и выбранная хеном тактика была даже милой.       Если бы не одно «но». Никаких разговоров так и не было. Ни малейшего намека. Ли всегда первым шел на контакт, предпочитая сразу решать проблему или конфликт, а не мусолить неделями, но здесь дело было в уязвленной гордости и обиде, которая по мановению волшебной палочки никуда не исчезнет.       День проходил за днем; Феликс постепенно терял терпение, из принципа не идя на контакт, хоть они уже даже перебрасывались короткими, ничего не значащими фразами.       — Вы как будто кругами ходите, — прокомментировал ситуацию Минхо, валяясь на кровати Чанбина поздним ноябрьским вечером.       — Вечными кругами, — Ли закатил глаза, придирчиво осматривая выстроенные в ряд игрушки, которые он зачем-то захотел поменять местами. — Он знает, что он виноват. Не мои проблемы, что у него не хватает смелости признать это и извиниться.       — Эй, притормози, герой-любовник, — рассмеялся Минхо, разглядывая стопку книг, лежащую между кроватями Ликса и Бина. Енбок фыркнул. — Это его макулатура?       — А чья же еще. Бан-хен в студии с лета живет, а у меня времени не хватает даже вещи новые себе купить, не то что книги… Да и я все это в школе читал.       — Прям все-все? — вскинул бровь Минхо, ловя серьезный взгляд Ли. Взяв в руки три верхние книги, он хмыкает. — Стивенсон, Тагор… «Тайная история»? Интересный выбор. И ее ты тоже в школе читал?       — В младших классах, — смущенно кашляя в кулак, ответил Ликс.       Минхо присвистнул.       — Ну даешь.       — Да я и не такое могу, — выпятил грудь колесом Ли, и они одновременно засмеялись.       Они частенько проводили время вот так, в шутку сплетничая о новых девчонках из стаффа, которые менялись каждые две недели и безуспешно пытались подкатить к Хенджину, и обсуждая насущные проблемы. Иногда к ним присоединялся Джисон.       — Слушай, — помолчав некоторое время, за которое Ликс переставил все игрушки, окликнул его Минхо. — Может, вам найти какое-нибудь общее занятие?       — О чем ты? — непонимающе уставился на него младший, садясь обратно на кровать. Его взъерошенные волосы смешно торчали в стороны.       — Ну, знаешь… Вы когда-то смотрели вместе дорамы.       — Не считается, — мотнул головой Енбок. — Мы смотрели их с Хенджином, который рыдал каждый раз, когда Гон Ю улыбался. Тот еще экспириенс.       — Да я и не о дорамах.       — А о чем тогда? — нахмурился младший, подгибая ноги под себя и чуть приближаясь к хену.       — Помнишь, ты однажды показывал мне серию какого-то американского сериала? Я еще сказал тогда, что мне понравилась та тетка из Венесуэлы. Хотя юмор совсем не по моей части.       — Она из Колумбии, — будто на автомате исправил Ликс старшего. — Ну, допустим, помню.       — Попробуйте посмотреть его вместе.       — Хен, прекрати шутить. Ты себе вообще как это представляешь? «Эй, хен, хочешь посмотреть тупой сериал, который мне нравится?»       — Ну, что-то в этом роде. Только говорить тебе особо ничего и не придется.       Минхо с поистине садистским удовольствием наблюдал за тем, как недоверие на лице Феликса сменилось любопытством.       — У тебя есть какая-то определенная любимая серия? Чтоб прям до слез ржать?       — Ну-у… — Ли опустил глаза, сосредотачиваясь на воспоминаниях. — Да, парочка есть.       — Значит, план таков: когда он вернется с работы, ты будешь смотреть свою «семейку». И не вздумай надевать наушники, иначе эффекта не будет.       Если честно, Енбок до конца сомневался в том, осуществлять все это или совсем ничего не делать. Долго ходил, думал, поглядывал то на Чанбина, то на Минхо, подбадривающего одним взглядом. И только после целой недели размышлений до него дошло, что его хен-кот, очевидно, проводил «профилактическую беседу» и с Со.       Можно было и сразу догадаться, пф.       Чанбин осторожничал с ним. Феликс чувствовал себя хрустальной вазой, которую тот боится нечаянно задеть или уронить, и, в принципе, мог его понять. За прошедшие пару месяцев он так часто прокручивал в голове события Чусока, что успел «побывать» даже в шкуре родителей хена. Он ощущал себя немного помешанным на этом, но, по правде говоря, это было тем, что удерживало его на плаву. Бесконечные тренировки и сыплющаяся на растянутые мышцы усталость, премии, разочарование от которых висело плотным грузом в общежитии несколько недель, угнетали всех. С Эриком у них ожидаемо ничего дальше секса на одну ночь не зашло. Да и Енджэ, как оказалось, не нужен был постоянный перепих, который он мог найти даже у себя в группе. Они, как говорится, «остались друзьями». Так что постоянно снующие туда-сюда мысли обо всем и ни о чем одновременно были тем, за что он цеплялся из последних сил.       А сил оставалось не так-то много.       И дело даже было не в плотном графике.       Нерешительность Чанбина, будто застывшая в стагнации, колола сердце с каждым днем все сильнее. Неужели между ними так ничего и не прояснится? Неужели он будет до конца своих дней наблюдать за тем, как хен пишет песни, не показывая их никому? Будет встречаться с разными девушками, потому что так угодно родителям?       Минхо однажды сказал ему не торопить Чанбина. Но Феликс не будет ждать вечно. Успокоившаяся было, обида вновь постучалась в подкорку мозга и, виляя хвостом, заняла место в первом ряду зрителей. Он мог понять все: ответственность перед группой, компанией, родителями, перед самим собой, в конце концов, но за более чем полгода (а то и больше, кто знает) уже можно было бы принять какое-то решение. А получалось так, что они оба топтались на месте. Никакие песни и прочие намеки не ускоряли процесс, пусть и производили определенный эффект.       Но иногда Чанбин будто с цепи срывался. Это случалось редко, но оказывало на Ликса такое глубокое впечатление, что он порой не мог заснуть несколько ночей кряду. Подмигивание на выступлениях, откровенный флирт в токерах, к которому совершенно не было предпосылок, и, наконец, тот самый массаж в комнате ожидания, пока они готовились выступить с кавером на My House. Вся группа во главе с Чаном практически безмолвно охреневала от поведения Чанбина, а эмоции Енбока по несколько раз за день посещали американские горки, запиваемые успокоительными. А затем старший вел себя, как обычно — пытался слиться со стенкой или, наоборот, наблюдал за ним украдкой на общих трансляциях, думая, что он не видит.       Поэтому план Минхо стал скорее отчаянным бессилием, чем уверенной решительностью. ***       Енбок выключает верхний свет в комнате еще в районе семи вечера. Сегодня его пораньше отпустили домой с урока фортепиано, так как преподаватель улетала на мастер-класс куда-то на Чеджу. Начало года холодное и ветреное, несмотря на то, что Ли любит снежную корейскую зиму и никогда не прочь половить языком медленно кружащиеся снежинки или слепить пару снежков, чтобы бросаться ими в Джисона или Сынмина.       Пилотная серия «Американской семейки» стоит на паузе еще со вчерашнего вечера. Он сверлит взглядом погасший от долгого ожидания монитор, размышляя о том, стоит ли вообще делать то, что он запланировал. Что, если это бессмысленно?       Плотнее закутываясь в подаренное мамой одеяло, он вслушивается в тишину общежития и начинает от скуки считать секунды. Стрелка висящих на стене часов тикает точно в ритм, и удары сердца подстраиваются под него. Вот-вот должен прийти Чанбин, однако Енбок не может быть до конца в этом уверен: вдруг его планы изменились, и он останется в студии до утра, как это раньше часто бывало? Чем дольше он думает об этой затее, тем неразумнее и бестолковее она ему кажется. Зря Минхо-хен убедил его.       Однако, он все-таки кликает по тачпаду, выводя ноутбук из спящего режима, и включает эпизод. Первая сцена так ему знакома, что он проговаривает беззвучно каждую реплику вслед за героями, и так увлекается, что не замечает, как начинает хихикать. Ей-богу, он начинал пересматривать «семейку» раз восемь, но почему-то с каждым разом шутки заставляют его смеяться все громче и громче. Нелепая сцена, в которой Митч и Кэм представляют семейству усыновленную дочурку, и вовсе зарывает его с головой под одеяло, где он от души хохочет. Но скоро становится нечем дышать, и он выпутывается из пододеяльника, лицом к лицу сталкиваясь с Чанбином.       Брови хена приподняты в удивлении, а взгляд падает то на экран ноутбука, где продолжается ситком, то на застигнутого врасплох Енбока. Младший сглатывает, шокированный неожиданным появлением хена. Он распланировал весь этот вечер в деталях, но собственная беспечность сыграла с ним злую шутку. В итоге, вместо того, чтобы контролировать ситуацию, мозг лихорадочно ищет решение, путаясь в мыслях и отчаянно посылая сигнал S.O.S в ноосферу.       — Привет, хен… — пищит Енбок, выдавливая кривую улыбку. Рука сама тянется к тачпаду, чтобы поставить серию на паузу.       — А что это ты смотришь? В коридоре твой смех слышно было.       — А, это…       Енбок чувствует себя героем какого-нибудь мема — потеющим Джорданом Пилом, например, потому что весь план коту под хвост, а надо себя вести, как обычно, и вообще… Сердце сбивается с привычного ритма, и он больше не слышит тик-так часов.       — Мой любимый сериал, — неуверенно объясняет он, ерзая на кровати. — Решил пересмотреть первые серии, пока есть свободные минутки.       Чанбин смотрит прямо в глаза долго, не выражая никаких эмоций. Волнение поднимается глубоко внутри волнами прибоя, заглатывающего сушу дюйм за дюймом, и вскоре Енбок окажется на дне, ощущая босыми ногами ил.       — Американский?       Море вдруг перестает подниматься, настороженно смотря на берег.       — Ага.       Чанбин небрежно бросает сумку на стул и плюхается на свою кровать. Старые опоры скрипят, как расстроенная скрипка, режа слух. Енбок не отрывает глаз от хена, выжидая, как затаившийся хищник. Тот несколько мгновений смотрит в пустоту перед собой, а затем так громко хлопает в ладоши, что младший всерьез пугается.       — Так-с! Покажешь мне?       Енбок и не надеялся, что все будет так просто.       — Конечно, хен. Сейчас отмотаю в начало.

***

      На улице холодает, и Енбок ускоряет шаг. От сообщений Чанбина в bubble альвеолы щекочет глупая надежда на что-то, чего он еще сам полностью не осознает. Он едва не поскальзывается на замерзшей луже у подъезда общежития, но удерживает равновесие и быстренько вбегает в здание. Подмышкой у него коробка с клубничными круассанами, а с минуты на минуту приедет курьер с запеченной на углях скумбрией.       В последние несколько недель они все вместе готовятся к участию в Kingdom, и выделять много времени на просмотр сериала они с хеном не могут. Редкие свободные вечера — такие, как сегодня, — проходят за поеданием снэков и залипании всего на несколько серий, потому что потом сон, тренировки, перерыв на перекус, уроки фортепиано и снова тренировки. Урвать частичку спокойствия и безмятежности; возможность побыть наедине с Чанбином и шутить с ним шутки, понятные только им двоим; насладиться едой, что однозначно запрещена диетой — ради этого Феликс готов работать не покладая рук.       Курьер звонит, когда он заносит палец над кнопкой лифта. Рассчитавшись, он быстро поднимается на нужный этаж, и спустя пару минут уже оказывается в своей комнате, минуя гостиную и игнорируя лукавую ухмылку Минхо.       Чанбин уже ждет его со включенной серией. Енбок ненадолго замирает на пороге, ловит маленькую улыбку хена, адресованную ему, и плотно прикрывает за собой дверь. Свет от экрана ноутбука с этого ракурса похож на прожектор, и кажется, что вот-вот на стене появится тень, напоминающая очертания летучей мыши. Красные с мороза феликсовы щеки не успевают принять натуральный оттенок кожи, по новой наливаясь кровью. Енбок давно не ощущал себя таким… влюбленным. Чувства к хену никуда не девались, просто было настолько больно, что он спрятал их глубоко внутри, не позволяя себе остаться там, на соленом морском дне.       А сейчас он вновь — семнадцатилетний мальчишка, робеющий при каждом взгляде Чанбина.       — Привет.       — Привет, хен.       Не переодеваясь, Енбок запрыгивает к Со, едва не заваливаясь на него всем телом. Тот тихонько хмыкает, но помогает принять ему вертикальное положение. Младший скрещивает ноги в лодыжках и показывает хену коробки с принесенными вкусностями.       — Тут круассаны и скумбрия.       — Скумбрия! — восклицает Чанбин, радуясь, как маленький ребенок.       Енбок знает, что это — запрещенный прием, ведь хен никогда не может устоять перед этой представительницей рыб. Он улыбается украдкой, распаковывая выпечку, и одновременно тянется к столу, чтобы кликнуть по тачпаду. Серия начинается сценой в доме Глории и Джея, и слопавший пол-круассана Чанбин вскрикивает:       — Я ее обожаю!       Что или кого конкретно он обожает, хен не уточняет, но Енбок думает, что тот имеет в виду прекрасную героиню «семейки». Хен приваливается к нему плечом и кладет коробку со сластями между ними, чтобы было по-честному.       Испытывать судьбу и размениваться на ложные надежды Феликс не хочет. Однако получается почему-то по-другому.       Он вслушивается в милое чавканье Чанбина, то, как тот вполголоса нахваливает круассаны (еще бы, это Минхо посоветовал пекарню — губа не дура), и против воли вдыхает слабый флер геля для душа, перемешанный с ароматами клубничного джема, пряной рыбы и естественного запаха кожи хена. Происходящее на экране Енбока совершенно не волнует; он и без того знает эту серию наизусть. Он позволяет себе слабость опереться на плечо старшего и прикрыть глаза.       Хотя бы на мгновение он хочет почувствовать себя нужным, особенным, любимым. И, пока Чанбин позволяет ему это, он не намерен упускать ни единого шанса. Вчера он вел себя, как последняя сволочь, а сегодня улыбается и делает комплименты — плавали, знаем. Обжегшись на молоке, дуют на воду.       Серия, конечно, дурацкая — про Валентинов день. Хен и без того шутил пару раз, что они с Енбоком моментами похожи на Митча и Кэма, каждый по-своему, но прямо сейчас неловкость чужой романтики все сильнее пропитывает воздух. В конце концов, в коробочке остается один круассан, к которому они оба, по канонам наивных романтических комедий, одновременно протягивают ладони.       «Семейка» с их незаурядными жизненными перипетиями остается позабытой. Енбок смотрит в глаза Чанбина, мерцающие отсветом экрана, где знойная колумбийская красотка громко ругается по-испански. Хочется нырнуть в них, почувствовать на коже соленый прибой, окунуться на самую глубину, и смотреть со дна на проплывающее над головой солнце. Хен безмолвствует, опять, не решаясь что-то сделать или сказать. Ждет первого шага от него?       Енбок злится. Снова Чанбин не может махнуть рукой на свои внутренние заморочки и препятствия, выстроенные самим собой, и начать хотя бы что-нибудь. Он притащил сюда выпечку и треклятую скумбрию, чтобы угодить и порадовать, и ему в ответ… тишина? Нет уж. Он сжимает зубы и надеется утонуть в море, захлебнувшись солью.       — Хен, прости, я пойду.       Енбок бросает чертов круассан обратно в коробку, краем глаза улавливая удивленно-вытянутое выражение лица Чанбина, и вскакивает с кровати, едва не ударяясь лбом о перекладину второго яруса. Гнев клокочет в крови, как закипающая вода в чайнике.       — Постой, Боки…       — Что еще, — не поворачиваясь, выплевывает Ли.       — Мне нужно кое-что тебе сказать. Присядешь?       — Если отвечу «нет», то смогу уйти?       Енбок наслаждается молчанием цепенеющего Чанбина; упивается им, как совершивший очередную безумную выходку Джокер из «Темного рыцаря» Нолана. Жестоко? Да. Устал ли он? Тоже да.       — Пожалуйста… Прошу тебя. Это действительно важно.       — Снова скажешь, что вот-вот расстался с очередной пассией, чтобы я растрогался? Можешь не утруждаться. Ха, а я надумал себе всякого опять…       — Нет, нет, совсем не то! — Чанбин поднимается следом, кликая по тачпаду. Экранная болтовня стихает; слышится лишь тихий гул телевизора из гостиной. — Мне… Я хотел бы, чтобы ты помог мне кое с чем.       «Он пишет песню. О тебе»       Желудок скручивает маленьким камешком, и Енбок чувствует себя примерно так же — как тот гравий у пансиона, где они провели Чусок. Он отчаянно хочет забыть об этом, но почти ежедневное живое напоминание перманентно маячит в поле зрения.       А, может, Чанбин и не о песне вовсе говорит.       Енбоку хочется сбежать из собственной комнаты. Он словно никак не может всплыть на поверхность воды, увидеть мерцание звезд, и лишь задыхается.       Хен делает небольшой шаг к нему. Волосы на затылке щекочет его теплое дыхание. Нервные окончания против воли реагируют на это, и кожа покрывается мурашками. Ни следа от раскрасневшихся щек не осталось; не осталось и надежды, хотя он заведомо знал, что она ложная.       — Говори.       — Я работаю над одной песней сейчас, и подумал, что было бы здорово, если бы ты спел ее со мной.       — Как у тебя все просто, — фыркает Енбок.       Чанбин, очевидно, не находится что сказать. Горькая усмешка растягивается на губах Феликса, едва он понимает, насколько его ожидания были далеки от реальности. Он просто не может поверить в то, что эта ситуация повторяется. Какой-то бесконечный замкнутый круг, не иначе.       — Все, что касается тебя, не может быть простым…       Хен говорит это на выдохе, каком-то отчаянно-обреченном. Волосы на затылке колышутся, когда он делает еще один крошечный шажок. Тревожность закручивается внутри подобно воронке водоворота, стремительно утаскивающей Енбока на дно. Ему отчаянно хочется рассмотреть подводные поля, что обещал показать Гуттиэре Ихтиандр, но он видит лишь мертвенно-бледный песок, двигаемый течениями.       — Ты так считаешь? — спрашивает он с надрывом в голосе.       — Да, — шепот. И вновь мурашки вдоль позвоночника. — Боки, могу ли я надеяться на твою помощь?       — Мы же коллеги, конечно же ты можешь на меня рассчитывать.       Он намеренно толкает старшего к действиям. Все еще думает, что сможет добиться от него хоть чего-нибудь, чтобы, наконец, увидеть звезды на ночном небосклоне, или пристально глядеть на звезды морские.       — Хорошо. Это очень хорошо.       Черт возьми!       Енбок разворачивается резко на пятках, едва не потеряв равновесие. Он может поклясться, что выглядит сейчас страшнее грозовой тучи — судя по тому, какими перепуганными глазами смотрит на него Чанбин. Тот действительно ошеломлен и даже будто бы напуган. Экран макбука гаснет, погружая комнату и их обоих в непроглядную тьму.       — Да сделаешь же ты что-нибудь? — цедит сквозь зубы Ли.       Он знает, о, он великолепно осведомлен о том, что Чанбин как минимум неравнодушен к нему. По разным причинам Чанбин никак не решается сдаться и пойти наперекор всем и всему — и, в первую очередь, самому себе, — но время все идет, а они все так же топчутся на месте. Круассаны, скумбрия, чертова «Американская семейка» — все это зазря.       Енбок не видит ни зги, несколько раз зажмуриваясь до цветных кругов под веками, зато прекрасно ощущает на губах теплое дыхание хена — со вкусом клубничных круассанов и щепоткой неуверенности. Он не успевает опомниться, как его берут за руки, а затем целуют. Осторожно, растерянно, но горячо.       Енбок не отвечает на поцелуй.       Он гордый.       Поэтому он мягко отталкивает Чанбина и молча выходит из комнаты, попутно ударяясь обо все подряд, и еле-еле избегает столкновения с дверью.       — Посплю сегодня у Минхо-хена, — бурчит он себе под нос.       Махнув рукой на позабытый в комнате айфон, сменную одежду и собственную растоптанную (в очередной раз) гордость, он идет прямиком через гостиную к узкому коридорчику. Минхо встречает его на пороге комнаты, ни капли не удивленный его появлению.

***

«меня попросили передать, что завтра ровно в 11:00 вы встречаетесь в студии» «спасибо» «я тебя предупреждал. сам виноват» «знаю.» «ты вообще в курсе, как долго тебе придется сосать прощение?» «сосать? ты ничего не перепутал?» «я никогда не делаю опечатки.» «спокойной ночи, минхо-хен.» «чтоб тебе эрик приснился» «ты жесток» «учись, пока я жив»