Чуть правее сердца

У Кисы очень понятная и логичная жизнь, и в ней абсолютно нет места всякой поеботе. У Кисы все по-взрослому и деловому. У Кисы друзья и пацанское братство. И у Кисы не щемит чуть правее сердца, когда он подвозит Хэнка до школы на мопеде. Он не разрешает этому подозрительному чувству длиться дольше секунды и сразу же старается забыть его. Хэнк просто сидит сзади, а у Кисы уже замирает все внутри. Вот там, где сердце, селезенка или какая-то другая требуха. Вообще-то странное чувство. Наверное, это вирус, который поражает мозги, если позволить ему пробыть чуть дольше секунды. Сразу обостряется обоняние и пальцы становятся чувствительными. Все, чего Киса ни касается, кажется ему раскаленным. А когда Хэнк сидит сзади, и до Кисы доносится его дыхание, то и Кисе охота вдыхать полной грудью. Хоть сигаретный дым, хоть удушливый уличный воздух, хоть морскую сырость. Похер. Ночью Киса не в состоянии себя контролировать, и ему снятся кошмары. Пацану такое снится не должно, такими сюжетами гордиться как-то стремно даже. Киса не гордится. Киса в ужасе просыпается и облегченно выдыхает: всего лишь сон. Тянется рукой вниз: все нормально. Ну, как нормально… Не обкончался во сне, и то хорошо. Потом он выходит на балкон покурить, а после пробует заснуть. Если не получается, то у него всегда есть проверенные средства, чтобы уйти от реальности. Даже от такой херовой, как во сне. Киса убить готов Хэнка. И за сны, и за дыхание в спину, и за то, что вложил, падла. А потом себя убить – за все хорошее. И за Хэнка тоже. На вечеринке у Анжелы Хэнка нет. Киса и рад одновременно (хер знает, что он, угашенный, мог бы сделать), и он дергается и психует больше обычного. Он почти в истерике и поэтому быстро догоняется, как положено. Теперь он может делать и говорить, что угодно, хули там, все равно спишут на наркоту. И можно даже девчонку какую-нибудь засосать. Желательно незнакомую. Поебаться тоже можно. Лишь бы не думать, что ему не хватает Хэнка. А потом Киса лежит на скамейке в обнимку с девчонкой. Он почти в коматозе. Если бы не Мел, Киса бы так и плыл в своих глюках. Там с ним рядом лежал Хэнк, там Киса обнимал его. Там Киса впервые отсосал и ему понравилось. Он и сейчас хочет отсосать Хэнку, пока Мел ему что-то говорит. Не то чтобы Киса протрезвел и пришел в себя, но он четко понимает, что хочет взять в рот именно у Хэнка и ни у кого больше. Может, он любит Хэнка? Хуй знает, может и так.

***

Они сталкиваются с Хэнком у больницы. К Мелу все еще нельзя, хотя прошло уже больше недели, и они бестолково топчутся в приемном покое, избегая смотреть друг на друга. Ну, Хэнк-то понятно почему: заложил их, ментеныш, теперь ему перед Кисой стремно. А сам Киса? Хули тут думать, тоже ясно. – Слыш, поехали в одно место, разговор есть, – не глядя на Хэнка, бурчит Киса и кивает на мопед. – Крепче держись, там дорога пиздец, – говорит он, когда Хэнк садится сзади, когда и хватается за сидушку обеими руками, добавляет, – за меня, дебил, а то слетишь. Киса пиздит, как дышит. Никто не слетит, дорога там нормальная, просто он решил, что хочет почувствовать дольше одной секунды. Пусть он долбоеб конченый, но хоть раз он себе позволит. Если бы Мела не подстрелили, он бы себе такого никогда в жизни не разрешил. Они несутся по городу, потом в степь и дальше на гору, а у Кисы все замирает внутри от ебучего счастья. Хэнк там сзади сопит ему в шею и по-любому не догоняет, что происходит. А у Кисы стоит, и он думает – заебись, что так. У него там, на горе, есть свое место, о котором ни одна живая душа не знает. Хер знает, почему он сейчас туда решил отвезти Хэнка, но вот че-то решил. Два высоких куска песчаника, а между ними ложбинка, небольшая, такая поляна, метров десять площадью. Внизу море, а на горизонте закат. Солнце янтарное, непривычное, весной не бывает такого. Или это у Кисы цветовые глюки? Похуй. Красиво просто! – Че за разговор? – Хэнк впервые с момента встречи в больничке произносит хоть что-то. Киса не смотрит на него, он злится, что красота момента похерена, и начинает бычить. – Нахуй сдал нас? Че с этого поимел? Нас закроют, а тебя отмажут. Доволен, блять? – Киса пытается кричать, но голос срывается, и тогда он просто ебашит кулаком. Хэнк отвечает, и они валятся на сухую траву, катаются, стараясь ударить побольнее, одолеть противника. Крови почти нет, только пыль, слюни, тяжелое, сбившееся дыхание. Киса лежит на раздробленном песчанике, спине больно. Он злобно сверлит взглядом Хэнка, сжимающего его плечи. У Кисы не осталось сил драться. Они оба грязные и заебанные. – Отпусти, – хрипит он и сам хватает Хэнка за локоть. Руки разжимаются, и Киса пользуется этим и сам обеими руками тянет Хэнка на себя. Быстро, пока тот не опомнился, переворачивается и подминает его под себя, наваливается всем телом. Хэнк хмурится, не втыкает, что происходит. Кисе кажется, что он боится. А потом Киса засасывает его, как еще в больничке решил. Киса думает, что ему прилетит по зубам или по печени, но крупно ошибается. Хэнк отвечает, да с таким энтузиазмом, что Киса в ахуе. Он отрывается, приподнимается на локтях и удивленно таращится. Вот это поворот! – Поехали, блять, поговорили уже, – психует Киса, одним рывком поднимается и идет к мопеду. Хэнк ничего не отвечает, но следует за ним. Прежде, чем сесть, он спрашивает: – Как держаться теперь? Кисины глаза свирепо поблескивают из-под спутанных прядей, и Хэнк осекается, садится молча. Они возвращаются еще быстрее, чем приехали, но метров через пятьсот Хэнк вдруг бешено стучит Кису по плечу. Тот останавливается, оборачивается и смотрит недовольно. – Я там потерял вещь одну, маленькую, – тихо объясняет Хэнк. – Можешь вернуться? – Заебал уже! – истерично орет Киса, но подчиняется. Он и не хотел так быстро уезжать, он думал, все будет иначе, он так надеялся. Долбоеб! Солнце скоро сядет, а Хэнк что-то судорожно ищет в траве и камнях. – Че ищем хоть? – лениво спрашивает Киса, тоже опускаясь на карачки и шаря в траве. – Да ты поймешь, когда увидишь. – Заебись объяснил, – ворчит Киса, но исправно рассматривает траву и вдруг натыкается на нечто такое, чего тут быть не должно вообще никак. Он растерянно крутит находку в пальцах, поначалу не вдупляя, что это и откуда здесь. А потом его догоняет мысль. – Ты это потерял? – оборачивается он к Хэнку, все так же стоя на коленях. И тот на коленях. Даже не встает, так и подползает к Кисе, пачкая штаны, хотя куда уж больше, и так грязные оба, как свиньи. – Вторая у тебя? – спрашивает Киса и чувствует, что его тошнит. Он ревнует, и ему это не нравится. Интересно, кому Хэнк прикупил такие? Даже на вид до хуя стоят. – Нет второй, – отворачивается Хэнк. – А-а-а, – тянет Киса и не в тему спрашивает, – серебро? – Золото, белое. И брюлик, – понуро отвечает Хэнк. – А одна почему? Как ты ее одну дарить будешь девушке, ебанат? – ржет Киса. – Это мужская, она и должна быть одна, – Хэнк наконец поднимает взгляд и упирается им в черные Кисины глаза, в которых с каждой секундой все больше понимания. – Откуда бабло? – тихо спрашивает Киса: у Хэнка сроду больших денег не водилось, как и у него. Настолько больших, чтобы вот такое купить. И Кисе страшновато. – Илюха дал. Киса кивает и протягивает сережку Хэнку. – Оставь, – отказывается тот. – Я не думал, что подарю ее тебе. Просто купил, так, мало ли. – Куда ее носить-то? За такую отпиздят свои же, – усмехается Киса. – Пусть так лежит, на память. – Сюда иди, Хенкалина, – Киса тянет его на себя, и они снова валятся на траву. Теперь Хэнк сверху, и Киса подставляется откровеннее, чем полчаса назад. Теперь оба в курсе и оба хотят. Это несомненно. Они лежат и целуются, пока солнце почти совсем не тонет. Тогда Киса смелеет окончательно и дает этому странному подозрительному чувству чуть правее сердца полную власть над собой. – Ляг на спину, – шепчет он в губы Хэнку. – Ляг, не бойся. А потом он задирает на нем все шмотки, но их много, так что Кисе достается для поцелуев только низ живота, но ему и этого как будто достаточно. Их обоих трясет, но Киса знает: ему страшнее. Взять в рот это страшно. Взять в рот впервые – просто пиздецки страшно. Но хули ему, страшно, и че дальше? Теперь Киса понимает, это когда-то должно было случиться. Именно у них с Хэнком. И он наклоняется и облизывает головку, а потом берет в рот наполовину. И сразу приступает к делу. Знает: если засомневается, то так и не сделает. А он давно, оказывается, хотел. Сразу же все сны вспоминаются, да еще так, сука, ярко, что сам того и гляди в штаны спустит. Он и рукой себе помогает. Не себе – Хэнку. Свой-то член подождет. – Ваня, – слышит сверху шепот, – иди сюда, давай я тоже. Ой, блять, охуенно! Фляга свистит от этих слов, и Киса отрывается от своего занятия и ползет вверх. Они с Хэнком вдвоем как-то справляются и с Кисиными штанами, потом дрочат друг другу и яростно, как в последний раз, целуются. Потом вытирают руки пучками пыльной сухой травы и ржут, что в задницу больно впиваются осколки песчаника. – Так это че, Хенкалина, типа предложение было, да? С сережкой? – ухмыляется Киса. Хэнк сводит брови, губы сжимаются в тонкую упрямую полоску. – Завали, а? А то словосочетание будет. – Держись там давай, – Киса притягивает его и целует. – У меня сегодня дома никого, поедем? Когда Хэнк кивает, а потом обхватывает его не за талию, а чуть ниже и даже пальцами, падла, дразнит, Киса позволяет странному ощущению, теперь совсем не подозрительному, остаться не на секунду, а гораздо дольше. Может быть, на всю жизнь. Хуй его там знает.