Однажды, но не сейчас

      Мягкий шелест тетрадных листов смешался с голосом диктора, что доносился из радио, стоящего на столе. Вместе с этим раздалось тихое перелистывание глянцевого журнала, полного разных девичьих советов и прочей чепухи. Девочка, лежащая на кровати и этот самый журнал листающая, тихо фыркнула. — Нет, ты только послушай! — голос звонкий и высокий, отражающийся от четырёх стен комнаты. — «Каждая девочка всегда мечтала о красивом и богатом принце на белом коне». Ага, как же. Лариса, так эту самую девочку и звали, закатила глаза, тут же перелистывая на другой разворот. Она лежала на животе, болтая ногами, и подпирала голову ладошкой, изредка пряча падающие тёмные волосы за ухо. — Почему бы не добавить маленькую надпись «…или о принцессе»? — прозвучал другой, немного обиженный голосок, от второй находящейся в комнате девочки. В ответ на её комментарий Лариса тихонечко хихикнула, согласно кивая, и пробежала зелёными глазами по странице с советами по уходу за собой. Катя же закрыла, наконец-таки, тетрадь по русскому языку, выполнив всю домашнюю работу на завтрашний день и, отодвинув стул от письменного стола, дабы коленками не стукнуться, повернулась корпусом в сторону кровати. Коса блондинистых волос была по привычке перекинута на одно плечо, а на устах мелькала хитрая и озорная улыбка. — Ларис? — голосок весёлый подогрел во второй девочке интерес, и та подняла с журнала взгляд, встретившись с Катей глазами. — Хочешь расскажу кое-что интересненькое? Лариса прищурила свои глаза легонько, словно с подозрением, прекрасно понимая, что Катя снова ненароком подслушала чужие разговоры и уже была готова рассказывать обо всём своим подругам. Но, несмотря на то, что Лариса считала это очень некрасивым, нетактичным и неуважительным занятием, она приняла сидячее положение, с горящим любопытством навострив уши. — Помнишь новенького нашего? — спросила Катя и, дождавшись согласного кивка, всё же продолжила. Закинула одну ногу на другую, пальчиками постукивая по деревянному столу. — Он у нас на две стороны гулять начал. Я его с Полиной видела, а перед этим он с Ромой смеялся. На двух стульях пытается усидеть. Лариса забавно морщит свой нос. Разговоры о мальчиках ей не нравились, даже если они и подразумевали собой их отношения с другими. Девочка осознала это в себе относительно давно, но упорно подавляла. Это же глупости, разве возможно то, что девочке-семикласснице не будут интересны подобные темы для разговоров? Но ей и вправду было скучно слушать про Антона, про Ромку или Бяшу, да и про остальных. Она с большим удовольствием слушала про Катю. — Да, тяжело будет мальчику, когда Ромка узнает о Полине, — отвечает Лариса с тихим, лёгким вздохом. Она улыбается через силу, вновь опуская голову на журнал, лежащий на кровати. Пестрящие розовым цветом глянцевые листы чуть ли не смешались с такого же оттенка покрывалом на кровати. «Розовый — девчачий цвет», всегда говорила Катина мама, когда сама девочка спрашивала, почему очередная вещь в её гардеробе должна была быть одного из подобных оттенков. Лариса же розовый цвет всей своей душой ненавидела, — скорее из-за того, что его слишком много стало в её жизни, — но очень любила, как на Кате сидела новая нежно-розовая юбочка. — Ясно, я тебя поняла. Поговорим о чем-нибудь другом, — вздохнула Катя, поднявшись со стула на ноги, подошла к окну. Ладонями оперевшись о белоснежный подоконник, рукой задев листы какого-то глупого комнатного растения со сложным названием, посмотрела сквозь занавески на улицу. Первые дни весны были очень неприятными: всё таяло, была странная, даже мерзкая погода, которую нельзя было назвать ни холодной, ни тёплой. Значит, вариант пойти на прогулку отменяется — не хочется Кате находится сейчас на улице дольше, чем пара минут. Страницы журнала вновь зашелестели. — Почему даже здесь так много о мальчиках? Я не хочу читать про них! — возмущённо пробормотала Лариса, тихо фыркнув и, всё-таки, закрывая журнал, отодвинула его от себя подальше. Совсем недавно девочки вдруг осознали, что про мужской пол им говорить совсем не хочется. Между ними не было никаких серьёзных и «взрослых» разговоров, они не признавались друг другу в вечной любви. Просто признали, что обе любят сплетничать о девочках намного больше. Другим словом это назвать было сложно, но, просто к слову, обе поняли, что они имеют ввиду. — Я хочу уехать куда-нибудь, — вздыхает Лариса, откинувшись назад и ложась спиной на кровать. Девичьи ручки тут же поправили достаточно длинную юбку, чтобы та не задралась слишком высоко. Тёмные волосы забавно растрепались по подушке. — Куда? — Катя поворачивается, оттолкнувшись от подоконника и, сложив руки в замок за спиной, встала недалеко от кровати, глядя на свою подругу сверху вниз. — Не знаю… Далеко, — тон голоса Ларисы мечтательный, лёгкий и невесомый, и она блаженно прикрывает глаза, будто бы уже воображая идеальное для себя место. — И почему же ты хочешь уехать? — сложив руки на груди, Катя садится на край кровати, с лёгким прищуром глядя на Ларису. — Не от меня я надеюсь? — Нет, конечно нет, — та тут же отрицательно качает головой и на губах появляется слабая, едва заметная улыбка одними кончиками губ. — С тобой. Далеко-далеко. Вдвоём. Катя поворачивает голову в сторону и коса падает ей на спину. Она, кажется, думает. В её глазах появляется туманная дымка, будто бы она целиком и полностью погрузилась в собственные размышления насчёт этого предложения. Хотелось бы ей уехать? Определённо точно да. — Мы бы могли быть такими свободными, — шепчет Лариса и её улыбка становится чуточку шире, чуточку ярче, и сердце её начинает биться быстрее. Кажется, даже освещение в комнате становится более мягким. Катя молчит недолго. Смотрит на подругу сверху вниз, выражение её лица необычно взрослое, необычайно серьёзное для двенадцатилетней девочки. Лампочка, висящая над кроватью в осторожном, стеклянном обрамлении люстры, давала немного желтоватое освещение, из-за которого кожа Ларисы становилась более тёплой. Кате очень захотелось прижаться к ней ближе, свернувшись у неё под боком, в горячих объятиях. — Было бы хорошо. Жаль, этого не произойдёт. По крайней мере, в ближайшее время точно, — стараясь звучать как можно более равнодушно, Катя хмыкает и поворачивается в сторону. Но улыбка на губах не весёлая, она даже не искренняя. — Не напоминай, пожалуйста. Больно об этом думать, — Лариса открывает глаза. Наверное, её идеальная картинка вдруг смазалась или испортилась из-за слов подруги. Или она просто поняла, что даже если будет усердно фантазировать на эту тему прямо сейчас, ничего всё равно не произойдёт. Катя молчит в ответ. Молчит слишком долго, чтобы образовавшаяся тишина не успела стать неловким и смущающим молчанием. Лариса вновь принимает сидячее положение, немного подползая по кровати к Кате ближе, и кладёт голову ей на плечо сзади, прислонившись лбом. Катя заметно напрягается на мгновение, но почти сразу же расслабляется вновь. Дверь в комнату открывается без какого-либо стука. Лилия Павловна, мама Катеньки, заглядывает в комнату и поднимает одну бровь, видя открывшуюся перед ней картину. Конечно это нормально, Катя и Лариса ведь подружки. Но нотки подозрения в её глазах заметить было можно. — Девочки, хватит сидеть в комнате и сплетничать о мальчиках, — качает женщина головой, осмотревшись по сторонам так, будто бы она была здесь в самый первый раз. — И, пожалуйста, Ларис, отодвинься немного. Катя едва заметно морщит свой нос, а Лариса, тихо ойкнув, тут же отодвигается по кровати обратно, на своё прежнее место, потерев друг о друга ладони. Девочки молчат. Лилия тоже. В конечном итоге она бросает последний взгляд на свою дочь и её подругу, а затем выходит, прикрывая за собой дверь. Хоть что-то. — Почему я не могу даже обнять тебя? Это же не значит, что я лесбиянка, — последнее слово Лариса шепчет совсем тихо, будто бы испугавшись, что Лилия Павловна стоит у двери и подслушивает их девичьи разговоры. — Обнимай, — запротестовала Катя, убрав со своей груди руки и, залезая на кровать с ногами, чуть придвигается ближе. — Мне плевать что говорят остальные. — Это не правда, Кать. Тебе не плевать, — Лариса тут же качает головой, поджав свои губы, а затем опускает взгляд вниз. На розоватом покрывале маленькое пятнышко от газировки, которое оставила сама Лариса несколько месяцев назад. Видимо, не отстиралось. Катя вздрогнула, как от пощёчины, и прикусила нижнюю губу, тут же съежившись. Она не любила когда их разговоры заходили в подобные темы. Конечно же ей было не плевать. Разве смогла бы она жить нормальной жизнью, зная, что люди её ненавидят? А если мама тоже будет к ней так относится? Неужели она останется одна лишь из-за глупой вещи, называемой «любовь» и из-за странной тенденции, думать, что любовь может существовать только между противоположным полом. — Прости, — вздыхает Лариса, видя, что Кате и вправду стало хуже после произнесённого ею. Она немного двигается ближе, руками обвивает её плечи и оставляет невесомый поцелуй на виске. Катя вздрагивает, но улыбается. — Ничего страшного. Ты права, — голос у Кати непривычно тихий, неуверенный даже. Никаким фирменным «да-да-да», которое так любила произносить юная Смирнова, тут и не пахло. Она выглядела как маленькая, испуганная девочка. — Я просто хочу быть счастливой. Лариса обнимает её крепче. Между ними никогда не было серьёзных обсуждений насчёт того, кем они друг другу являются, они никогда не пересекали черту «лучшие подруги». До этого момента. Губы Ларисы касаются щеки Кати, затем её кончика носа, затем её лба. — Ты будешь счастливой, Катенька, я обещаю тебе. Мы будем счастливыми, — голос её достаточно уверенный, будто бы она уже на все сто процентов знала, что это обязательно когда-нибудь произойдёт. Её ладони поглаживают предплечья и сами плечи Кати вверх вниз, будто бы Лариса этими движениями успокаивала не только свою подругу, но и саму себя. Голос мужчины по радио начинает говорить всё менее и менее чётко, с помехами. Катя из-за этого сжимается ещё сильнее, опустив голову вниз и прожигая взглядом собственные руки. Лариса тяжело вздыхает. — Катенька, я тебе клянусь, слышишь меня? Всё у нас будет хорошо. И у нас, и у остальных таких же, как мы. Катя поначалу не отвечает. Кусает свою нижнюю губу так сильно, что место укуса сильно бледнеет, а острые зубки уже норовят пронзить тонкую кожу. — Когда? — шепчет она всё-таки, тихим и испуганным голосом. Разве должна думать двенадцатилетняя девочка о том, когда ей можно будет не бояться? — Однажды, — через мгновение отвечает Лариса, ведь знает, что точного ответа на вопрос подруги у неё нет. И вправду, когда? Может быть через лет десять? Или пятнадцать? А если даже в две тысячи двадцатых годах люди до сих пор будут считать женскую любовь чем-то мерзким, чем-то неправильным и греховным? Тогда Лариса даже не знала, что делать. Конечно, им было страшно. Не должны дети переживать из-за подобного. Первая любовь не должна пугать. — Однажды, Катенька. Однажды, но не сейчас, — голос у Ларисы дрожащий, тихий-тихий. Она громко шмыгает носом, а затем оставляет ещё один короткий поцелуй на щеке у Кати. Та поддаётся вперёд, уткнувшись лицом в её плечо, и делает тяжёлый, глубокий вдох. Мягкий свет лампы становится чуть тусклее, а затем и вовсе выключается, как и электричество во всём доме, будто бы задирая вместе с собой надежду. Лариса кладёт свою ладонь на её спину, кончиками пальцев проводя по ней через ткань школьного сарафана. Радио, к слову, тоже замолкает, оставив из всех шумов в комнате только дыхание двух девочек. Двух девочек, которые оказались потерянными глубоко в себе и своих чувствах. Разве это правильно?