Джин для ванн

Джин для ванн (Bathtub gin) — жаргонизм времен сухого закона в США, обозначающий некачественный, иногда даже опасный продукт, произведенный в кустарных условиях.

Моя тетка охала и вздыхала: «Тебе давно пора успокоиться с этими объявлениями, мой ненаглядный несмышленыш! Не пиши их. Всем известно, что в бульварных газетенках не сыскать порядочную невесту». Я до последнего не придавал значения ее словам и продолжал слать объявление за объявлением. Их содержание было до ужаса банально: «Я тружусь механиком, еще умею водить автомобиль, а еще я образован, интересен». Можно было добавить «красив», но что-то подсказывало мне, что закрепленный на дужке очков протез в половину лица отнюдь не украшает мужчину. Но все это лирика. Просто теткины слова играют слишком новыми смыслами, когда бульварные газетенки сводят меня с Айви Чаттерлей. Поначалу эта пичужка шлет ответ с невинным флиртом и жухлой фотокарточкой. Потом она приглашает меня повеселиться на похоронах… Да-да! Именно повеселиться, и именно на похоронах. Я точно не знаю, зачем соглашаюсь. На следующее свидание Айви заявляется с коллегой-макаронником и велит садиться за баранку катафалка. У нее — лучезарное обаяние и дар убеждения. У макаронника — пистолет в кобуре. Вместо предложения руки и сердца — предложение, отказываться от которого опасно для жизни. Катафалк гремит колесами, разметывая щебень. Мы мчим вдоль побережья Мичигана, покачиваясь из стороны в сторону, словно плывем по волнам. Холодное солнце бликует в зеркалах заднего вида, и я на мгновение нахожу вечер красивым, а саму ситуацию безумной. Как в романах, что пролистывает моя тетка за ужином. Я толком не интересуюсь, куда мы едем и во что это может перетечь, но от волнения немного дергается веко, задевая стенки протеза. — Когда стемнеет — не вздумай врубать фары. Усек, шнурок? Я киваю. Макаронник в костюме и шубе общается так, что меня не покидает желание раскрошить его длинный нос. Желательно кирпичом. Но я держу себя в руках. У него, как уже было подмечено, ствол… Пистолет. Внушительный такой, кажется, германский. За моей спиной, кстати, гроб. Хвала небесам, что пустой. С двух сторон от него тесные сиденья. Айви расслабляется на одном из них: беззаботно жмурится в рыжих закатных лучах. Лицо кажется мне миловидным, даже невинным. — Все бывает в первый раз, верно, Теодор Вильсон Лоуренс? — ее голос напоминает кларнет в джазовой пьеске. — Ты говорила, это будет свидание. Я думал, ты ищешь мужчину… — Ты, кажется, вообще все не так понял, парниша! Больно нужно вас, мужиков, искать. Вы и так всюду. Я искала шофера, теперь смекаешь? Я сорвала джекпот. Эти слова звучат обидно, но, когда за ветровым стеклом катафалка темнеет, становится не до таких мелочей. Макаронник приказывает останавливаться, и я, пожалуй, слишком нервно давлю на левую педаль. Тормоза лязгают с жалобным скрипом, и автомашина, чуть дрожа, жмется к обочине. Двигатель рокочет, стучит, а потом умолкает. Так, как обычно замирает сердце. — За каким грузом мы прибыли, мистер… — Кристобаль Верецци. — Кристо… — Мать была из Испании, выбрала имя в честь родственника, — на этих словах макаронник почему-то теряется. — Но мой отец родом с Сицилии, как и я, — добавляет он гордо. И тут этот Крис хлопает меня по плечу, будто пройденные сорок миль сделали нас приятелями. — Так за каким грузом, мистер Верецци? — Всего-навсего джин для ванн, шнурок. Непыльная работенка, — он говорит это настолько невозмутимо, словно мы и впрямь повезем банные принадлежности. Я не спешу продолжать разговор. Оглядываюсь, подмечаю, как сильно впереди погнулись деревья, перекрывая без того малопроходимую, заснеженную дорогу. Если и придется рвать когти — то только назад и на полном ходу. Потом перевожу взгляд на быстро колышущуюся воду. Темные волны льнут к берегу, лижут песок, а потом разбиваются в мелкую пену. Крис расхаживает из стороны в сторону, изучая меня, как удав кролика. — Madonna! Я вижу — моя коллега так ничего тебе толком и не объяснила. Извиняй. Видишь ли, — тон делается наигранно-дружелюбным, — у нас произошли непредвиденные обстоятельства. Нам срочно понадобился новый шофер. — А что с прошлым-то стряслось? — Он приболел. — Слишком! Слишком серьезно приболел, — совсем не к месту драматизирует Айви, и в ее глазах недобро переливаются лунные блики. — Довольно, — Крис останавливает ее коротким жестом. — Каждому свое. Где-то через полчаса прибудет груз. Холодок скользит по спине, а следом проносится волна отвратительных мурашек. Это не страх — это просто ветер. Он так и колышет волосы и упорно гуляет меж продрогших пальцев. Я тру ладони, усаживаюсь на булыжник, чувствуя, как протез натирает щеку, стоит лишь немного опустить голову. «Так почему я здесь?» — вопрос риторический, но ответ так и хочется отыскать в чехарде мыслей. Дело в моей доверчивости? Вряд ли. Двадцать семь — не тот возраст, хотя… Может, тетка права и во всем виноваты брачные газеты? Но неужто только из-за Айви я теперь доставщик незаконного спиртного? Конечно, нет! Ответ приходит сам собой: виной всему кредиты, в которые бездумно влезла моя старая тетка. Много кредитов: на радио, на сервиз, на черт еще знает какую ерунду! Мы планировали расплатиться с ними уже к концу следующего года… Но все эти планы улетели в трубу вместе с Нью-Йоркской фондовой биржей. Кризис… Или Депрессия… Как там обозвали хаос напыщенные радиоведущие? — Эй, Тедди, чего надулся? — раздается игривый голосок Айви. — Как насчет глотка хихикающей водицы? Я поднимаю глаза и вижу внушительную жестяную флягу. Как только такая хрупкая девушка умудряется ее прятать? — Не будешь, значит, — заключает она, не дожидаясь ответа, и делает долгий жадный глоток. — Так-так-так, пьешь на работе. С каких это пор ты заделалась ирландкой, золотце? — язвит Крис, нависая над мисс Чаттерлей. Она отнимает флягу от потрескавшихся губ и прячет. Морщится после горького напитка, а потом выдает как ни в чем не бывало: — Что?! У меня, между прочим, были ирландцы по матушкиной линии. Так какой с меня спрос? От одного глоточка еще никто не напивался. Да и вообще… Мне холодно, Кристобаль! Тебе разве нет? Он качает головой, и все это начинает напоминать сценку из водевиля. В оправдание мисс Чаттерлей могу заметить лишь то, что оделась она и впрямь неважнецки: в шерстяной жакетик да брюки-галифе, как у наездницы. Ни в какое сравнение с моей курткой и добротной шубой нашего босса-макаронника. Крис глядит на серебристые часы, сухо отсчитывающий одну секунду за другой, и роняет сквозь зубы: — Мы на деле, Айви. На деле. Ты же знаешь, мне нужны надежные люди, а не пьяные туши. А тебе много и не надо, чтобы упиться. Айви виновато отводит глаза. Я не пытаюсь вмешиваться в их разговор, но мне не нравятся ни тон, ни поведение Криса. Он быстро это замечает: глазастый. — Думаешь, я слишком строг, шнурок? Ты мне вообще-то «спасибо» сказать должен. Знаешь, сколько ребят оказалось за решеткой просто из-за того, что кто-то выпил в ответственный вечер? Мне остается лишь состроить скептический взгляд. — Не горячитесь, мистер Верецци, все мы знаем: безнаказанно пить разрешено только богачам, — я безуспешно стараюсь скопировать его манеру общения, кривлю губы в дурацкой неестественной улыбке. — Двадцать минут, шнурок, ждать осталось двадцать минут, — цедит Крис, не отводя внимательных глаз от часов. Айви грустно хихикает, и я ловлю ее пытливый взгляд. Хочу сказать что-то, хочу попробовать приободрить, а нужных слов на языке ну совсем не вертится. Мисс Чаттерлей делает робкий шажок навстречу — и тоже молчит. Странная немая сцена. И тут я внезапно вспоминаю, что было в том ее ответном письме с фотокарточкой: «Молодая, незамужняя, прелестная особа не против познакомиться и развеяться. Приходите по адресу «…» — это будут бурные «похороны»! Пароль: «У меня умерла бабушка». Я помню, как плутал меж могил и в итоге набрел на скромное похоронное бюро. Помню, как назвал пароль, как меня неиронично спросили: «Вы впервые пользуетесь услугами нашей фирмы?» А когда я ответил, что так и есть — побуравили взглядом, но пропустили за потайную дверь — в отпевальню. Да, у этих ребят было отличное чувство юмора! Под отпевальней они подразумевали спикизи. Помню, как грянула музыка, как толпа весельчаков подхватила меня у самого входа. Кто-то из них обронил фразу, которую я хорошо запомнил: «Денег ни у кого нет, но все их здесь тратят. На выпивку деньги есть — а на еду нет». Как иронично, что тогда же девица в коротком платье цвета шампанского предложила мне выпить. Я согласился. Первый стакан паршивого яблочного бренди обжег горло. Второй пошел легче. За третьим жизнь показалась мне не такой уж дерьмовой, а бренди не таким уж паршивым. За четвертым стаканом я проболтался моей собутыльнице, что вообще-то пришел на свидание и что ищу некую мисс Чаттерлей. А та только рассмеялась. Совершенно тепло и искренне. «Так ведь я и есть мисс Чаттерлей!» — воскликнула она, словно выиграла тысячу долларов в лотерею. Славный вечер мы все-таки провели тогда. Помню, как пятый стакан запрещенного пойла окончательно развязал языки: я с абсолютно неподдельным интересом обсуждал учебу Айви в школе сестринского дела. Еще слушал про занудную приятельницу по имени Конни и про то, какой подлец ее прошлый возлюбленный. После шестого стакана мы болтали о кино. После седьмого стакана грохот золотых тарелок в бурлящем кругом джазе покрыл грохот посуды. После восьмого стакана Айви томно вздохнула, и я услышал предложение… Нет, настойчивую просьбу встретиться еще. В этом же месте, в этот же час. И что Айви придет не одна, а с коллегой. Сейчас я понимаю: мисс Чаттерлей вообще-то была крайне честна со мной. Это я слишком много выпил тогда и все не так понял. — Десять минут! — как-то слишком торжественно произносит Крис, и я потихоньку возвращаюсь в реальность. На горизонте среди бурлящих волн Мичигана проглядывается маленький зеленоватый огонек. Я замечаю его не сразу — только когда Крис указывает вдаль, а потом говорит: — Это, конечно, не «Настоящий МакКой», но в «Флегетоне» и публика не шибко требовательная. Тебе там, кстати, понравилось? — Нормальный бар, мистер Верецци. Я все хотел спросить, где вы так хорошо выучили английский? Не то чтобы мне очень интересно. Просто хочется поскорее промотать эти оставшиеся десять минут, как пленку в киноаппарате. — Поверь, шнурок, ты бы выучил любой язык, окажись в моей ситуации. Отец был человеком чести, раз тебе так интересно. Ну, понимаешь… Там, на Сицилии. Когда Муссолини пришел к власти, дела у нас пошли неважно. Отца, а с ним и мать арестовали, они умерли в тюрьме. — М-да, печально, — сухо добавляет Айви. Борясь с воспоминаниями, язвительный макаронник лезет в карман пальто. Достает портсигар, жмурится… Так и не решается закурить. Я догадываюсь, почему: дым может привлечь ненужное внимание. — Оставлять родной дом всегда тяжело, знаешь? Но у меня хватило прыти сбежать с Сицилии. Я урвал спасительный билет на пароход, потом нашел своих. Нашел себя в Штатах. Понимаешь, шнурок? — Понимаю, мистер Верецци. Крис фыркает — но не злобно или насмешливо, а с досадой. — Да ни черта ты не понимаешь, на самом деле. И не поймешь, даже если очень этого захочешь. Очередная волна громко разбивается о камни, и ледяные брызги падают мне на ботинки. Зеленый огонек становится все ближе, его свет скользит по водной глади. Скоро все кончится. Мы просто возьмем груз. Просто уедем. Я просто получу деньги и расплачусь с четвертью наших с теткой кредитов. Может, потом мы заживем, как до краха фондовой биржи: будем есть индейку два или все три раза в неделю! Как же хочется верить в такое будущее... И как же меня изводят непрекращающиеся мысли о прошлом. Помню, как тетка захворала накануне моего второго свидания с Айви. «Надеюсь, твоя леди хотя бы из обеспеченной семьи», — обмолвилась тетка словно в бреду. Моя рука легла ей на лоб, и я понял — у нее жар. На докторов и пилюли снова потребовалось занимать деньги, и, хвала Господу, болезнь удалось победить. Почему после этого я все-таки пошел на еще одну сомнительную встречу с сомнительной девицей? Бог его знает! Ведь нужно было брать больше работы в автомастерской, нужно было попробовать найти вторую работу, а я… Помню, как встретил Криса. В том же подпольном баре. Показная ленца, уверенность, костюм долларов за двести… Пока Крис молчал, был похож на актера, играющего богача. А когда заговорил, напомнил какого-то сутенера с итальянским акцентом. «Да что ты все мнешься? Будь мужчиной! Хватит трястись как школьник! Мы с мисс Чаттерлей просто предлагаем тебе небольшую халтурку, не более», — снисходительно бросил он тогда, развалившись в бархатном кресле. — «Ты ведь шофер? Шофер! Быстренько отвезешь кое-какой груз — получишь полтинник. Где тебе еще столько дадут, шнурок?» Тогда я слишком поздно приметил татуировку на шее у Криса: гадюку, обвивающую крест. Такие бьют только гангстеры. Но вот уже на улице, у самых дверей катафалка давать заднюю стало лишком поздно. И я решил: была не была! Один раз живем! В конце концов, полтинник — это месяц моей усердной работы. Теперь я понимаю: не Айви толкнула меня на кривую дорожку. Поиск невесты и газетенки тут вообще ни при чем. Меня убедило и не оружие, которое Крис так ни разу не достал из кобуры. Нет. Это сделал чертов полтинник: вожделенная зеленая бумажка. — Минута, осталось меньше минуты, — напряженно бормочет Крис. Огонек становится ярче, больно бьет по глазам. Слепит. Но совсем скоро гаснет. Наконец, мне удается разглядеть очертания лодки и двух людей на ней. В лунном свете они очень похожи на призраков, размахивающих неизмеримо длинными руками. Когда лодка причаливает, я слышу бодрый, почти ликующий полушепот Айви: — А вот и оно, наше жидкое золото! Люди-призраки осторожно сходят на берег, и я по-прежнему не могу рассмотреть их лица. Козырьки фетровых кепок скрывают глаза, одни губы кривятся не то в улыбках, не то в оскалах. — Buonasera! — приветствие Крис сопровождает каким-то размашистым, непонятным мне жестом. — Пять ящиков. Пятьдесят бутылок отборного пойла, — бубнит один из людей-призраков, голос словно вымочен в бурбоне, — ровно столько, сколько было оговорено, мистер Верецци. Снимите пробу? Пересчитаете? — Я хорошо знаю вашего босса, джентльмены. И обманывать меня ему не с руки. Поэтому работаем в темпе. Я еще не видел Криса настолько сосредоточенным… Настолько, что его пальцы крепко сцепляются в замок. Он волнуется. Причем волнуется похлеще моего: кусает губы, потом пробует ухмыльнуться и говорит: — Холодно. Просто давайте поскорее уже загрузим товар. Мы с Айви перекидываемся взглядами и быстро смекаем что к чему. — Ты хватай один ящик, а я другой. — В голоске Айви звучит легкая хрипотца. — Не надорвешься? Давай помогу хоть. Мисс Чаттерлей только фыркает, всем своим видом как бы говоря: «Я справлюсь!» Звон бутылок так и стоит в ушах, и сильнее всего на свете я переживаю, что Айви выронит ящик. Еще бы! Таскать тяжести, да с ее слабенькими ручонками. Но она держится. И держится молодцом. Я даже хочу сделать ей комплемент, но понимаю — любые слова сейчас будут лишними. Нести следующий ящик уже гораздо спокойнее. Оставшиеся два в автомашину грузят эти мрачные ребята — приятели Криса, или кто там они ему? Неважно. Главное, когда Крис захлопывает задние двери катафалка, на душе становится легче… Ощутимо легче! На мгновение даже кажется, что теперь-то все позади. «Не прогуляйте все сразу, джентльмены!» — Крис расплачивается за товар, и мы наконец грузимся в машину. Жесткое шоферское кресло кажется мне пуховой периной. Рокот заработавшего двигателя, как сладкие блюзовые напевы. — Ну что ты там все копаешься, шнурок? Давай! Madonna! Поехали! — Погодите. Сейчас, мистер Верецци. Дайте мотору прогреться. — К черту мотор, — макаронник грозно сводит брови, а взгляд так и мечется. Туда-сюда, туда-сюда. — Если сейчас дать газу… — Эй, солнышко, возьмешь пробу? — совершенно неожиданно обращается он к ошеломленной Айви. — Отхлебни-ка немного пойла, что нам продали. Она куксится, кривит губы: — Ты же запретил мне пить на работе. «Надежные люди, а не пьяные туши» — межу прочим, твои слова, Кристобаль. — Да мало ли что я там говорил! Просто выпей немного этой дряни. Совсем немного, Айви. Она послушно кивает, стукает по донышку, с усилием откупоривает одну из бутылок. Сначала принюхивается, потом катает огненную жидкость во рту, делает глоток, почти не морщась. И вот, немного подышав, мисс Чаттерлей выносит вердикт, словно сомелье: — Не так плохо, как могло быть. Если смешать с ананасной водой — будет даже сносно. Еще можно разбавить содовой или… — Да. Отлично. Это оно. Ты молодец, Айви, ты просто молодец! От этих слов мисс Чаттерлей расцветает: сияет, будто Санта только что вручил ей подарок на Рождество. Я вдруг ловлю себя на мысли, что мне нравится видеть ее такой. Проходит чуть больше трех минут. Ровно столько, сколько нужно двигателю нашего катафалка, «Форда» модели «Т», чтобы сбросить обороты. Масло разогревается и только теперь готово смазывать трущиеся детали. Наконец я перевожу рычаг ручного тормоза в среднее положение и полностью выжимаю педаль сцепления. Мы трогаемся с места, и теперь уже сам Крис, сам грозный мистер Верецци, ликует: — У нас получилось! Получилось, шнурок! Вот видишь, ничего сложного. Непыльная работенка. Будешь дальше работать на меня — купишь такую же шубу, — говорит он и напоказ поправляет внушительный меховой воротник. — Зажигай фары и мчи в Чикаго на всех парах! У ребят из «Флегетона» глотки пересохли! Холодный электрический свет падает на дорогу, и я переключаюсь на вторую передачу, сильнее разгоняя двигатель. Из-под капота доносится надсадный рев, и я знаю, что теперь до города мы долетим за полчаса или немногим больше. Не очень хорошо для машины, но превосходно для нашей шайки. — И много у вас с Айви было таких дел? Не зная вас, мистер Верецци, подумал бы, что это самый первый раз, — я не хочу уколоть Криса, просто чутье нашептывает, что он все же непрофессионал. — С чего ты взял? — Слишком много суеты для матерого бутлегера. Крис шумно выдыхает и совершенно беззлобно говорит: — Ну, шнурок, ты меня почти раскусил. Видишь ли, обычно я занимаюсь другими. Менее нервными делами. Семейными, понимаешь? — Кристобаль работает на очень серьезных людей, — заговорщически шепчет Айви, — а товар, что мы взяли, — излишки конкурентов. Небольшая халтурка. Только «тс-с»! — Действительно, солнышко. Никому о наших халтурках знать не стоит. Особенно моему боссу, синьору Кальвино. Да, видишь ли… Теодор, — он впервые называет меня по имени, — в нашем мире нужно уметь вертеться и играть не по правилам. Я не сдерживаю нервный удар пальцами по рулю. Черт бы с тем, что мы играем не по правилам государства, но приработок в стороне от организованной преступности… — Очень надеюсь, мистер Верецци, что эта ваша игра не по правилам не приведет к неприятностям. — Да брось, Тед! Брось! — теперь с легкой руки я стал не просто Теодором, а еще и Тедом. — Прокалываются только простофили. — Мистер Верецци… — Тед, шнурок, ну чего ты официоз разводишь! Мы же… В зеркалах заднего вида сверкает, а потом начинает переливаться желтоватый свет. Я приглядываюсь и постепенно различаю силуэт машины. Следующей за нами машины! — Мистер Верецци, — говорю я с абсолютно ледяным спокойствием, — мы, конечно, не простофили, но, по-моему, все-таки прокололись. Его взгляд, только что лихорадочно блестевший, становится непонимающим, даже немного испуганным. — Сзади, Кристобаль! — громко подхватывает Айви. — За нами, кажется, хвост. Я успокаиваю себя: не хвост, никакой не хвост, просто случайная машина. Мало ли еще кому понадобилось ехать в ночи по сельской местности? А потом слышу, как щелкает затвор. Перевожу взгляд и вижу, как Крис пляшущими пальцами заталкивает обойму в громадный «Маузер». Теперь я узнаю этот пистолет: видел в оружейных журналах — пишут, насквозь пробивает стальные пластины. На горизонте виднеется поворот, и, как только мы приближаемся к нему, я с усилием давлю на руль и резко кручу его в сторону. Катафалк вписывается почти идеально. Потом снова смотрю в зеркала: то в правое, то в левое. Автомашина не отстает. Хоть убей не отстает! В тот же поворот входит как нож в масло и продолжает преследование. «Полиция округа Кук! Немедленно прижмитесь к обочине и выйдите из машины!» — гремит железное эхо из мегафона, и я окончательно понимаю, что мы с Айви и Крисом сели в глубокую лужу. — Только не сбавляй обороты! Молю, не останавливайся, шнурок! Мы еще какое-то время едем, огибая ухабы, но потом воздух разрезает вой полицейской сирены. И тут становится ясно: или мы сбросим хвост сейчас — или за нами увяжется половина штата. …а еще через минуту над правым ухом раздается хлопок, что удар плетью. Яркая вспышка слепит глаза. Крис все кричит что-то, а я почти не слышу его. Один мерзкий давящий шум в голове и звон в ушах. Я на мгновение отвлекаюсь от дороги и вижу, как Крис выглядывает из приоткрытого окна, как целится, давит на спуск и продолжает яростно выпускать патрон за патроном. Я больно сглатываю — и ухо снова начинает слышать. Паршиво так — но слышать. Голос Криса дрожит и колеблется, но команды он отдает в точности, как кавалерийский корнет: — Айви, хватай карабин! — Карабин? — Да. Под сиденьем. Карабин и пачка патронов. Я снова смотрю на дорогу, чувствую, как пальцы уже почти срослись с рулем. Я не вижу мисс Чаттерлей, но представляю, как неуклюже она управляется с оружием, как неловко заряжает… Если вообще заряжает! Что уж говорить о стрельбе? Где только девушке научиться стрелять? Зачем Крис связался с ней?! …но вскоре слышу, как бьется заднее стекло, как разметаются по дороге осколки. Потом звучит сухой короткий щелчок. И выстрел. Снова щелчок — снова выстрел. — Они не отстают, Крис! — Айви не паникует, скорее возмущается. — Вдарь им еще! Если и будут стрелять в ответ — то только по колесам. И ты по колесам бей! Не хватало еще мертвых копов! В зеркале заднего вида отражаются силуэты полисменов с револьверами наперевес. Патрульная машина все разгоняется. Я вовремя успеваю ударить по сцеплению, с лязгом покрышек войти в очередной крутой поворот. В конце концов хрупкое терпение стражей порядка заканчивается. Они открывают ответный огонь, выпускают целый шквал пуль, а я окончательно глохну от всей этой пальбы. Каждое попадание по кузову, каждый рикошет ощущаются, как удар по моему собственному телу: оно вздрагивает, потом в оцепенении замирает. В предплечье вдруг вспыхивает острая боль. Я срываюсь на вопль. Понимаю: в меня попали. Левая рука начинает предательски неметь. «Нужно следить за дорогой! Черт с ней, с болью!» — внушаю себе. Щека под лицевым протезом будто горит. Кровь стекает по шоферской куртке. Я стараюсь не думать об этом. Потому что… Я не умру. Я точно не умру! Умирал уже как-то… Мне не понравилось. Нет! Мы с Айви и Крисом оторвемся от погони и будем жить дальше. Я собираю остатки сил в кулак — снова вхожу в поворот. Крис плотно зажимает мою рану. Его лицо искажает гримаса ужаса, но от чего-то сейчас она кажется мне забавной. Мозг словно жидкий и булькающий — в глазах мутнеет и вот уже вместо одной дороги впереди две. Прищуриваю один глаз, и мир ненадолго становится четким. В зеркале заднего вида вновь отражается проворный полицейский автомобиль. Шофер пытается выжать максимум, пытается нас обогнать и не рассчитывает, что катафалк может дернуться в сторону. На этом-то я его и ловлю. Вращаю руль. Крепко тараню в бок. — Стреляй, ну стреляй же! — сокрушается Крис, но мне уже кажется, что это делает не один Крис, а целая толпа Крисов. Слишком кружится голова. Еще залп. Горький запах пороха ненадолго трезвит меня. Айви наконец-то попадает. Я понимаю это, когда слышу свист пробитой покрышки. За ним раздаются скрип ободов и злая ругань парней из полиции. Еще полминуты — и черный автомобиль беспомощно жмется к обочине. Я пытаюсь посмотреть на Айви. Хотя бы краем глаза. Замечаю, как она бросает карабин в сторону, смеется и жадно глотает воздух. Наша бесстрашная фурия! Сейчас как никогда хочется пожать руку человеку, научившему ее стрелять. — Semplicemente perfetto! — голос Криса все сильнее искажается. — Да ты просто блестяще водишь, шнурок! Ничего-ничего, сейчас доберемся до Чикаго и подлатаем тебя… Madonna! Если бы не твоя езда — нас всех сослали на каторгу. Ты небось в гонках участвовал? — Вроде того, мистер Верецци, я… Говорить становится слишком тяжело: горло будто протыкают иглы и нападает кашель. Дышать тоже не легче. Перед глазами бегают маленькие черные мушки и вьется сероватый дым. Я пытаюсь взбодриться, трясу головой. Даже смачную отрезвляющую пощечину получаю от Криса. Но бесполезно. С каждой каплей крови силы все уходят и уходят. — Держись! — беспокоится Айви. — Не смей засыпать! И я стараюсь, несмотря на чудовищную слабость. В итоге бьюсь лбом об руль. Только рука напоследок успевает опустить рычаг подачи топлива и… Я не знаю, что происходит дальше. Если машина не слетает с дороги, то скорее всего Крис берет управление, и до Чикаго мы все-таки дотягиваем со скрипом. Но это совершенно не точно. Тело будто парит в воздухе, а разум долгое время терзают кошмары. Только один удается запомнить урывками — что-то про злобных чертей и смердящее серой чистилище. А потом я начинаю слышать, как колотится сердце, слышу какие-то женские голоса… И вот они уже напоминают щебетание ангелов в райском саду: — Нас этому обучали! — Да не могу я! Не могу, слышишь, Конни?! Я боюсь. Сжалься уже наконец! — Нечего было прогуливать. Один ветер в голове. Недоучка! — Зубрила! — Недоучка! — Конни, от тебя зависит жизнь человека, понимаешь? — Только я спасать эту самую жизнь не подписывалась. И не я этого человека сюда притащила. — Да чтоб тебя, Конни! Просто возьми пинцет и вытащи пулю. — Я-то вытащу, но учти: будешь дальше таскать своих дружков, и рано или поздно сюда заявится полиция. Без обид, но чего тебе спокойно не живется? В кого ты только такая уродилась, Айви? Наши матери учили нас… — Мою мать выкосила «испанка», Конни. Так что заткнись и давай работать. Нет. Это точно не Рай. В Рай бы нас с Айви попросту не пустили. Резкий запах спирта с можжевельником бьет в нос — и наконец я открываю глаза. Похоже, рану обрабатывают тем же пойлом, что мы с Айви и Крисом недавно везли в «Флегетон». Щиплет. Я едва не вскрикиваю, а потом один лишь болезненный ком подкатывает к горлу. Взгляд мечется из стороны в сторону. Постепенно понимаю, что лежу в холодной пустой ванне, в какой-то тесной комнатушке. Всюду плитка, а под потолком доживает свой век блеклая лампочка. Надо мной нависают двое: девчонка в очках, вся в рыжих веснушках, и мисс Чаттерлей собственной персоной. На обеих лица нет. — Хлебни-ка, Тедди. Тебе сейчас очень понадобится, — щебечет Айви, как маленькая перепуганная пичужка, и протягивает уже откупоренную бутыль со спиртным. — Что это? — Джин для ванн, Тедди. Его можно пить. Давай. Сделай глоточек. Конни поможет тебе, а потом… — Айви шумно вздыхает, — мы нажремся, как последние свиньи! И я пью. Пью, пожалуй, гораздо больше, чем нужно. После первого глотка кажется, что меня вот-вот вырвет. После второго пресловутый джин для ванн идет легче. После третьего — пьется, что можжевеловая водица вперемешку с моторным маслом. Подруга Айви прикуривает сигарету и от зажигалки нагревает пинцет. Глаза слезятся от табачного дыма. Я стараюсь не кричать, когда эта Конни берется за дело, когда лезвие касается плоти: жмурюсь, плотно сжимаю губы. Потом начинаю шипеть, что озлобленный дворовой котяра. Боль обостряется — и я зачем-то гляжу Айви в глаза, зачем-то вспоминаю нашу первую встречу… В нос ударяет запах крови. Я, похоже, снова теряю сознание. Но ненадолго. Когда прихожу в себя, то наконец чувствую облегчение. Девчонка в веснушках протягивает мне пулю и говорит, что это на память. Улыбается отчего-то… А потом делает мне гораздо больнее, чем до этого: прижигает рану. Вот же садистка! — Только не кричи, Тедди, молю. Ты все общежитие разбудишь! — почти скулит Айви. Я сухо киваю и продолжаю терпеть. Едва дышу, глотаю воздух медленно, смакуя так, как обычно смакуют хорошее вино. Наконец Конни накладывает плотную марлевую повязку и говорит очень холодно: — Пока лучше не двигаться, мистер… — Лоуренс… Теодор. Меня так зовут. — Да, мистер Лоуренс. Вам нужен отдых. И побольше воды. А еще… — Конни смотрит на меня осуждающе, как на врага государства, — заняться чем-то другим, чем-то нормальным. Вы ведь преступник? — Я просто механик. — Все вы просто механики, просто доставщики, просто бизнесмены. Кто угодно, но только не преступники. Не кажется ли вам, сэр, что некоторые вещи лучше называть своими именами? И я молчу. Немного злюсь, но понимаю, что спорить тут бесполезно. Только думаю про себя: такое ли большое преступление — возить спиртное, обходя совершенно идиотский, всем надоевший закон? К тому же, когда его не прочь нарушить те же люди, что и ввели… А потом я почему-то думаю, как бы отреагировала тетка, узнай, что этой ночью я таранил полицейскую машину, что стал соучастником аферы скользкого мафиози и его подружки… Но ведь только соучастником! Не преступником. — Теперь все позади, Тедди, — улыбается Айви и гладит меня по ладоням, — Кристобаль тоже очень переживал. Представляешь, он никогда раньше не водил «Форд». Я-то подавно! Мы вернулись в город, копы нас не нашли. С грузом тоже полный порядок. Мы смогли! Мы утерли нос правосудию! В ванной комнатке царит недобрая тишина. Подруга мисс Чаттерлей, Конни, презрительно фыркает и уходит, хлопая дверью. Конечно! Не хочет лезть в такие темные и такие преступные, чтоб их, дела. Очень неправильные и очень противозаконные. — Она всегда такая чудачка? У нее, наверное, какой-то моторчик… — пытаюсь я пошутить. Как обычно, не очень. Да и не к месту. Все-таки эта чудачка облегчила мои страдания. — Всегда. Ну да черт с ней, правда? Конни она такая… Перебесится, в общем. Слушай, я так рада… Давай выпьем, Тедди! — Мисс Чаттерлей зачем-то строит мне глазки, пьяненький блеск так и сверкает в расширившихся зрачках. Она опять протягивает мне бутылку, и я пью. Пью, вспоминая о перестрелке, грузе. Потом почему-то снова о моей тетке. Она ведь волнуется. Очень волнуется… Боже! Представляю, как приду домой с простреленной курткой! Сердце неприятно сжимается. Хочется просто встать и уйти. Хочется поскорее попасть домой. Но я не уверен, что сейчас доберусь. Что там до дома? Я даже до ближайшего телефона не доползу. Поэтому остается одно — пить дальше. — Ну, за тебя, Айви! — Сказав тост, я вращаю бутылку перед глазами. — За сухой закон и за дилетантство нашей доблестной полиции! — Ой, да ну тебя! — Слушай, кстати, а где ты научилась стрелять? — Там же, где ты научился водить. Пей давай! И мы долго смеемся, как лихорадочные. Конечно! Не зря ведь алкоголь прозвали «хихикающей водицей». Я наконец делаю глоток — и через несколько минут разум окончательно мутнеет. Но это приятно. Я улыбаюсь, наблюдаю, как Айви поправляет коротенькую стрижку-боб… Как допивает остатки джина и многозначительно смотрит на меня. Не понимаю, чего она хочет. Мне вдруг становится очень неловко, но это чувство я стараюсь затушить так же, как остатки боли в предплечье. Дальше… Все как-то туманно. Наверное, это градус берет свое. Сколько там в этой самогонке? — Поспи, Тедди, — вдруг снова слышу заботливый голосок Айви, — я бы с удовольствием еще посидела, но… — Так давай посидим! — Язык еле ворочается. Слабость и сонливость начинают потихоньку брать свое. — Не спорь со мной. Я лучше знаю. Будешь спорить — я тебя укушу. Желание спорить действительно отпадает. Я остаюсь лежать в ванне, а Айви уходит, но очень скоро возвращается с подушкой и пледом: тонким, но большего мне и не надо. И вот, уже проваливаясь в сон, я чувствую, будто мисс Чаттерлей касается меня. Пальцами водит по запястьям и насвистывает что-то из бульварного джазика. Я так и не понимаю, реальность это или чрезмерно разыгравшаяся фантазия, но уже утро встречаю в полном одиночестве. Все в той же ванне. Все с той же ноющей болью. С ней в довесок похмелье. На ноги я поднимаюсь с усилием, борясь с тошнотой и головокружением. Вижу лежащий на краю ржавой раковины конверт и записку. Прочесть удается не сразу: руки предательски подрагивают. «Тут гонорар от Криса и немного от меня на сладенькое. Смотри не прогуляй все сразу! Целую, Айви» И да… Да! На записке красуется отпечаток губной помады. Что-то такое я уже видел в кино. Довольно посредственном и довольно слащавом. — Мисс Чаттерлей?.. Мисс Чаттерлей! В ответ тишина. И в ванне, и в маленькой душной комнате с незаправленной кроватью. И… Я решаю не задерживаться. Общежитие так и вовсе покидаю через окно. Да, все-таки не хочу подставлять Айви и Конни, они ведь и так незаметно протащили меня мимо надзирательниц. Под ногами шуршит мусор, звенят жестяные банки. Я не догадываюсь, на какой улице нахожусь. И в каком я квартале, тоже не могу определить с ходу. Утреннее солнце сильно слепит глаза. А потом на какой-то авеню из тени небоскребов выползает неторопливый трамвай. Потом я трясусь в переполненном людьми вагоне. Опять, и опять, и опять думаю о минувших событиях. Потом прямо на моей остановке начинается снегопад. Я выхожу — и как ребенок ловлю снежинки языком. Навязчивая мысль: «И все-таки это кончилось, и все-таки я выжил!» уже никак не уходит из головы. Мне и грустно, и радостно одновременно. Очень странные чувства. Я топчу грязь вперемешку со снегом, ненадолго снимаю лицевой протез, держусь за предплечье и постепенно узнаю родные окраины города. Знакомую одноэтажную Америку. Домой я прихожу совершенно озябший. Стараюсь не тревожить тетку, но та встречает меня буквально с порога и осуждающе качает головой: — Ай-яй-яй, где ты был? Опять угодил в беду! — Прости, тетушка… И мы буравим друг друга взглядами. Словно мне восемь лет. Словно я напакостил с ребятами во дворе. — Ты ведь ничего плохого не совершил? — Нет, тетушка, — я откровенно лгу, и оттого только сильнее хочу провалиться под землю. И все же… Порою сладкая ложь куда лучше горькой правды. Куда безопаснее. И для себя, и для близких. Теткино сердце не выдержало бы, узнай она, что я вытворял этой ночью: удирал от полиции и ночевал в женском общежитии. И еще не ясно, что из этого шокировало бы ее сильнее. — Проходи скорее греться, радость моя. Боже, да ты бледнее покойника! Сперва тетка жалеет меня, потом корит за долгое отсутствие. Засыпает вопросами. Так увлекается, что даже не замечает пулевое отверстие в куртке. Я ничего толком не рассказываю, а ей в конце концов надоедает вытягивать из меня слова. Она приглашает за стол у растопленной печки-времянки. Никакой еды нет, но зато мы пьем молоко и говорим о погоде. Говорим о проказах соседского пса и о недавней речи Гувера по радио. Скоро все кончится. Эта «Депрессия» скоро пройдет. Скоро все встанет на свои места, и я забуду про Криса и Айви. Забуду про то, что такое погони, что такое торговля спиртным. Забуду, что такое — преступление… Нет, точнее соучастие в нем. И все же, стоит только подумать об Айви, становится тоскливо. Безумно тоскливо. Я вспоминаю ее лицо уже следующей ночью: пытаюсь удержать в памяти глаза и обезоруживающую улыбку. Луна поднимается над далекими шпилями высоток, а я курю в окно, убедившись, что тетка заснула. Слышу вой сирены. Тут же испуганно задергиваю шторы. Хочу спрятаться под кровать, точно дитя от придуманного ужасного монстра. Вдруг меня выследили по горячим следам? Вдруг сейчас заявится полиция?! Кто сказал, что все прошло гладко? Переведя дыхание, я снова гляжу в окно. Осторожно. Очень осторожно. Наконец понимаю: сирена-то не полицейская! Это просто пожарная машина. Просто спешащая на вызов бригада. Я тихо смеюсь, ладони так и немеют. Ближе к рассвету я решаюсь вскрыть конверт от Айви: неаккуратно срываю марку, распечатываю шершавую бумагу. Меня едва не прошибает ледяной пот. Денег внутри оказывается гораздо больше, чем было обещано. Гораздо! Хватит на половину кредитов и еще немного останется на еду… Даже на нормальную еду! Мне хочется петь, хочется поделиться своей радостью хоть с кем-то. Сердце сильнее колотится, стоит мне в очередной раз пересчитать пачку долларов. От мысли: «можно заработать еще» едва не кружится голова. А потом за окном опять воет сирена… Нет! Никогда больше не буду иметь дел с преступниками. Пускай у них будут хоть все деньги мира. Пускай Айви одарит меня еще хоть миллиардом обезоруживающих улыбок. Я не преступник. Просто соучастник поневоле. Теперь это позади. Механик — вот мое истинное призвание. Им нужно гордиться. В предплечье по-прежнему неприятно тянет, ноет. Я закуриваю еще одну терпкую сигарету. Делаю затяжку, наконец расслабляюсь. Все-таки, как сказал один печально известный в нашем городе гангстер: «Пуля очень многое меняет в голове, даже если попадает в задницу».