Так огонь не тушат

Кого породил огонь, того не убьет огонь. Кто был рожден льдом, не замерзнет лютой зимой. Правила семьи Тодороки всегда были предельно просты: будь лучше, стремись к вершине, старайся. Старайся, старайся, старайся и умри, старательно и безнадежно, так и не достигнув звёзд. Чертова идиллия отмороженных максималистов. Даби помнит и презирает эти правила. Он ненавидит все правила в своей жизни. Особенно правила семьи Тодороки, потому что это ещё одно извечное правило семьи Тодороки: ненавидеть до отчаяния, хрипа и крика, так чтобы даже до отца дошло. Жуткая жгучая ненависть сжирает лицо, покрывает уродливыми шрамами кожу, превращает в отмороженного ублюдка, поглощая и стирая слабую личность Тойи. Какой же он правильный. — Цвет волос и пара шрамов не делают тебя другим человеком, — говорит сестра. Она настигает его на последнем этаже заброшенного небоскреба, молчаливо стоит в тени, пока они с Ястребом обмениваются информацией, прячется всё то время, что Ястреб может её спасти. В этом вся Мидзуру — зеленые глаза пронзают как копьё, взгляд такой, что сразу понятно — узнала. Её невозможно не почувствовать, но по разным причинам они с Ястребом просто надеются, что она уйдет. Ха, Мидзуру никогда не уходит, даже когда Ястреб откровенно об этом просит. Мидзуру отбитая на всю голову с самого детства, будто отец использовал её для тренировки меткости в младенчестве и напрочь отшиб инстинкт самосохранения. — Я по делу, а ты не захочешь, чтобы я рассказывала Старателю, где и с кем я тебя видела, — говорит она со спокойной и вежливой улыбкой. Ястреб замолкает от её наглости, а Даби мысленно переходит на самый отборный мат. Он был почти согласен сделать вид, что он её не увидел, в конце концов, она всего лишь девка. Если бы Мидзуру не была безмозглой шавкой, он бы отпустил её. Она не папаша и не Шото. Ей не за что мстить. Нечего доказывать. Если бы, ха. — Свали, — бросает он Ястребу. — Я не собираюсь с ней драться, я не пачкаю руки о никчемных гражданских. — Не переходи черту, — Ястреб щурится, но, окинув её долгим взглядом, улетает, оставляя их двоих наедине. Поверил? Чертов бесполезный герой. Очередной отброс геройского мира! Какого черта он поверил? Даби ухмыляется, прикрывая глаза. Пусть она прыгнет с крыши самостоятельно. Так не хочется с ней возиться. — Что за тупой выбор имени, Тойя? Даби — кремация? Почему не Святая Инквизиция или адский огонь? Мелко мыслишь, — Мидзуру никогда не уходит, Мидзуру вечно говорит своим ублюдочным ртом самые тупые вещи. Он не церемонится, прижимая её за горло к стене так, что древняя штукатурка даёт трещину. — Ты узнаешь меня? Значит и папаша в курсе? — Разве я хоть раз рассказывала отцу наши секреты, — она спокойно смотрит на него с легкой улыбкой, будто не её жизнь сейчас оборвется. … — Не ходи за мной, ты ещё мелкая, — Тойя сбегает из дома с шести лет. В восемь он уже профессионал в этом. Перемахнуть через калитку, проскользнуть мимо старого парка и очутиться на пруду, где пахнет ряской и тиной. Алгоритм отработанный и надежный, но сестра висит на рукаве, как злая дворняга, отчего перелезть через забор становится проблематично. — Вот уж нет, братик! Я хочу с тобой! — то как нелепо она топает белыми босоножками по сухой траве вызывает смех, так и подмывает садануть по широченному зазнавшемуся лбу. — Мне все равно, чего ты хочешь. Ты меня задержишь, и отец будет ругаться! — Тойя пытается быть строгим и решительным, но проще отцепить пиявку. Пухлощекая малявка умеет вцепиться до дырок в ткани, из-за чего приходится спускаться и подсаживать её, чтобы потом спешно ловить, не позволяя ободрать коленки. — Это потому, что ты супербратик, как супергерой, только круче! — беззаботно вещает она, заполняя всё инфополе детским бредом. В этом вся Мидзуру: смеяться и смотреть на него, как на бога, обнимать за руку, говорить. Она единственная, кто умеет так искренне и чисто улыбаться в их семье. Самая жалкая из детей Старателя, с самой неугодной отцу причудой. Иногда, если смешать лёд и огонь, получается вода. Вода, что тушит любое пламя и укрепляет любой лёд. Вода, что вечно будет болтаться в середине группы поддержки. — Обожаю озеро и братика, — Тойя пытается насладиться тишиной, пока Мидзуру орёт и шныряет за лягушками, притаскивая ему самых мерзких и зеленых, потому что они похожи на цвет его глаз. В моменте её так сильно хочется пристукнуть, но он только снисходительно улыбается, пытаясь вести себя как старший. — А вот эта похожа на тебя, — отмечает мстительно, ловя длинноротую бурчащую жабу. Сестра только смеётся, прыгая на него с объятьями. Братик заметил, ура-ура! — Я одна сбежала на озеро, а Тойя пошёл, чтобы меня забрать. Он не хотел, чтобы ты злился, как сейчас, — говорит она, нагло глядя в глаза отцу, когда они возвращаются. — Я не прощу и уйду из дома навсегда, если ты его накажешь. Вода, что может потушить любой пожар, кроме того, что вспыхнул в их семье. … — И снова твои дороги такие идиотские. Ты мог бы вернуться ко мне, мог бы просто сменить имя и жить нормально, сеанс у психолога не стоит так дорого, как будущее и перспективы, но ты выбрал быть обреченным и шагать не туда. Умеешь же! Жабьи зеленые глаза и перекрашенные в пепельный волосы. Не ему одному давят семейные цвета. Мидзуру выросла, он тоже попытался. Даби немного подташнивает от её цепкого и прямого взгляда, считывающего так, будто это он препарированная жаба под микроскопом. Я вижу, что ты пытался, я вижу, что ты слабак, я вижу, но говорю, говорю, говорю. Просто заткнись и уйди, а! — И как? Помогло? — усмехается он, но выходит слишком мягко и уязвимо. Требуется секунда, чтобы смахнуть несуществующую привязанность и вернуться к своему обычному, жесткому «я». — Почему ты не могла просто сбежать? Не смотришь телевизор или поверила в себя? — Семейные узы, наверное. Братья, сестры. Индустрия аниме навязывает мысли о том, что это что-то да значит. Веру в то, что ты не убьешь меня, например. Подобную мелочевку. — Видимо снова придется тебя разочаровывать. … — Тойя! — она кричит так громко, что можно оглохнуть. Дурная девчонка! И так плохо — отец в очередной раз отказал в тренировках, мать снова была амебой из учебника биологии, и всё снова было отвратительно и мерзко, как гнилые яблоки, дохлые слизни, мокрые от слез глаза, а она орёт! — Тойя, спаси меня! Услышав слова, он подскакивает, спрыгивая с дерева и готовясь защищать её от любых злодеев, так орут только в худшие из дней, но едва не озвучивает всё, что запрещают учителя, когда видит, как глупая Мидзуру убегает от щенка. — Спаси! Спаси! Спаси! — в её глазах столько боли и слёз, что становится смешно. Он и смеётся, но слабо топает ногой. Псине хватает, чтобы испугаться и убежать. — Мне так больно! Мне так страшно, братик! Ты мой герой! — она обнимает его за живот так долго, что он напрочь забывает обо всём, просто пытаясь вырвать свою футболку из её заляпанных шелковицей пальцев. — Не надо было воровать из соседского сада, дура! — Он так громко лаял! Я так испугалась! А потом он побежал! Братик, там целый монстр! Защити меня, братик! — Сама виновата, не ной, — гладить её ничуть не приятней, чем соседскую собаку, но он вздыхает, принимая поражение. — Такая дурочка… У Мидзуру волосы белые, как у мамы, но это немногое, что роднит её с семьей. Вечно измятая и перепачканная, чумазая и неопрятная, она должна происходить из своры помойных котов, а не из великой семьи Тодороки. Он стирает следы ягод с её щек и страдальчески вздыхает, когда она использует его футболку как платок. От неё пахнет молоком и мёдом, зеленым летом и ворованной шелковицей. Худая как бедствие, только щёки, как у заевшегося хомяка, в волосах колтуны, хотя Фуюми утром заплетала ей косички (куда она опять дела бантики?), по-жабьи здоровенные зеленые глаза смотрят так, будто он её израненную с поля боя вынес. Но только для этой мелкой идиотки он достаточно не разочаровывающий, чтобы быть героем. Быть героем… …это через несколько дней он, болван, замечает, что мелкая абсолютно не боится собак и просто притворяется, чтобы его обнимать. … — Собираешься убить меня назло отцу? Я не взращу чувства потери, я не Шото и не ты, — Мидзуру, даже хрипя и задыхаясь, умудряется быть невыносимой. «Лучше бы просто плакала», — думает Даби. С её слезами привычней работать. Он отпускает её шею, позволяя сестре упасть на пол и глотнуть дымного городского воздуха. — Чувство потери у отца? Потери чего? Десяти йен? Никто из нас не важен, иначе бы я хорошо повеселился, убивая тебя на его глазах. Я просто хочу, чтобы он сдох. Не ври, что не хочешь того же. — Не особо, в конце концов, меня он оценивает где-то в двадцатку, — она откашливается и неспешно поднимается, — звучит внушительно, в банкомате не разменять. Зачем ты затеял эту игру в переодевалки? Думаешь, все абьюзивные родители мира впечатлятся и заплачут, обнимая своих чад? Единственный путь к нормальной жизни — пустить всё на самотек и наслаждаться, Тойя. Прощение путь к… не сторчаться и не сдохнуть в двадцать пять? Ты ничего и никому не докажешь потому, что никто не станет слушать аргументы фриковатого убийцы из группки бюджетных злодеев, и даже если отец тебя услышит и поймет, ты не закроешь гештальт: черные дыры и Марианские впадины en masse не закрываемы. Тебе всегда будет мало его извинений. — Из тебя плохой психолог, сестра. Я буду полностью удовлетворен, когда разрушу устройство геройского мира и сотру имя Тодороки в порошок. Мои амбиции вполне соразмерны моим возможностям. — Ага, были бы, если бы месть хоть что-то решала… Сотвори конец и останешься с мыслью, а зачем жить дальше, бесцельным существованием и путем в никуда. Впрочем, разницы не заметишь. Уж прости, Тойя, — она вытирает грязные ладони о платье, (когда она уже отучится), и стремительно окружает весь этаж непроницаемым водным барьером, — я не фанатка перформанса «Даби» и не собираюсь потакать твоей тупости. — И что мне твоя вода? Я превращу её в пар за считанные секунды. Уйди и не позорься. — Помнишь, как ты учил меня драться? Главное — быть абсолютно спокойным. Кто первый что-то почувствует, тот и проиграет. Давай пройдем тест на сентиментальность, любимый братик. … — Почему я должен колотить эту малявку? Она слабачка, — Тойе хочется отшвырнуть её, как щенка. Лягушачьи зеленые глаза смотрят на него с поклонением и доверием. Старший брат звучало бы гордо, родись они не в аду. — Мидзуру травят в школе, она должна уметь за себя постоять, — пренебрежительно отвечает отец. — И что мне мешает просто пойти и избить всех, кто смеет поднимать на неё глаза? — он бы уже загнал их по уши в землю, но тупая сестра так ни разу о травле и не сказала. Он же не будет присматриваться к Мидзуру. Если долго смотреть на Мидзуру, Мидзуру посмотрит на тебя. Слишком жутко даже для бездны. — Дочь Старателя не может быть слабой и жалкой. Тойя прикусывает губу, чтобы не ответить, что эта справилась. Отец зол, Нацуо и Фуюми его так злить не умеют. «Это потому, что он её замечает», — с завистью думает Тойя. Это потому, что сестра разобьет дурную башку о дверной косяк и утопится в сухой луже, если её долго не замечать. Даже отцу приходится. Тойя так не будет, Тойя заставит посмотреть на себя силой и мощью, уважением и огнём. — Я не хочу с ней драться. — Братик, ты что боишься? Не бойся, я буду ласковой! Давай проверим, кто круче, а? — она усмехается, зная что подначивает его и доводит отца, но это Мидзуру. Мидзуру такая. Мидзуру просто жизненно необходимо облапать все его вещи, показать непокорность сильным мира сего и попутно выглядеть самой печальной, избитой и доставучей дворнягой. Тойя планирует до самой деменции называть всех домашних животных, которых заведет, её именем. Мидзуру — крыска, Мидзуру — кошка, Мидзуру — попугай, Мидзуру — хомяк, крокодил и собака. И в чём опять её руки? Тойя вырывает рукав рубашки из хватки, но кивает. Он не дурак, чтобы не заметить, что она снова пытается защитить его от недовольства отца. Вот только он никогда не нуждался в том, чтобы его защищали. … — Я ненавижу, как ты это делаешь, — Даби хмурится и делает шаг назад, вдыхая и выдыхая. — Я действительно не хочу с тобой драться. Ты жалкая, как червяк, и такая же слабая. Слабая, глупая, зависимая. Видимо, на подобный типаж он обречен реагировать с человечностью тирана и диктатора: просто уйди уже. Смотри я почти умоляю. — Ты серьезно? Такие сладкие речи, будто в любви признакшься. Раз так, — она укрепляет барьер, но явно ждет, что он нападет первым, — давай скажу то, что сказала бы любимому брату. Мне плевать, кого и когда ты убил. Я просто хочу, чтобы ты прекратил рушить всё вокруг себя и зажил нормально. Пластические операции, новый цвет волос, другое имя или другая страна — океан возможностей не сойти с ума. Не оставлять меня снова. — Сбежишь со мной? — Даби улыбается, растягивая широкую, одичалую улыбку по всему лицу. Огонь вырывается из рук, опаляя синим адовым жаром. Она никогда не пойдет с ним рядом. Никогда и никуда. — А надо? Количество пламени увеличивается по мере того, как он атакует, проверяя, насколько крепки водные барьеры. Нет, нет, да! — Мы играем в поддавки, Тойя? — она легко уворачивается и тушит огонь водой. Не оставляй меня и оставь меня. … — Ты не стараешься, — кричит отец. И Тойе слезливо и противно. Сестра едва блок ставить умеет. Удар, удар, удар. Да не умеет она ничего! — Всё в порядке, братик, это не больно! — она улыбается, потирая разбитый локоть. Он же знает, что она два часа плачет из-за занозы или прививки, почему он должен верить, что сейчас всё в порядке. — Атакуй, — направляет он, пытаясь игнорировать отца. Как и положено главному разочарованию, Мидзуру и ударяет смешно. Как соседский щенок, когда даёт лапу, как мать, реши она его в кой-то веки погладить, как сестра, не изуродованная их семьей. — Что за игра в поддавки? Вы на тренировке! — отец злится, но разве Мидзуру способна поддаваться дрессировке. Тойя пытался. Фуюми пыталась. Даже Нацуо пытался. Мидзуру — это Мидзуру. — Не ругайся на брата! Он не виноват, что у меня не получается! Ты учишь неправильно! Тойя видит, что она почти плачет, поэтому покорно уходит в свою комнату. Наказание изоляцией лучше, чем снова вытирать её сопли. Если бы она ещё не ломилась в дверь, как чертова скавчащая дворняга. … — Во что нам ещё играть, если ты всегда давишь на жалость, милая сестренка? Тойя, будь рядом. Тойя, защити меня от собаки. Тойя, я боюсь грома. Больше не прокатит. — Тойя, не будь Даби! — Поздновато просить и услышать я это хочу совсем не от тебя. Это должно закончиться. Он может ранить её, вероятность промазать нулевая. Пламя вырывается из рук, мгновенно заполняя весь этаж. Чудо, если потолок не повалится на них под мощным потоком, опаляющим бетонные колонны. Жара невыносимая, но шум еще хуже. Рев огня — тысячи драконов, поющих в унисон. Мидзуру не по силам его остановить. Не в одиночестве, не сейчас. Он почти с восхищением разглядывает, как водные хлысты рассекают танцующее пламя, обращаясь в удушливый пар. Она окутывает комнату водяной сетью, призывает целое море, чтобы его сдержать. Вода глушит огонь и остужает воздух, но пол трещит под ногами и только водный барьер удерживает стены от разрушения. — Научилась играть с плотностью? — Обычная вода, просто скорость огромная. Мне тоже хотелось многое отцу доказать, — она усмехается, глядя на него так, словно ожидает похвалы. — Ты подросла, — признаёт он со скупой усмешкой. — Возможно, теперь тебе по силам победить щенка. — А ты всё также похож на лягушку! Он смеется и легко уклоняется от ее атаки. — Ты не меняешься, Мидзуру! Довести себя до предела. Отпустить огонь на волю. Он готов её убить. С детства, наверное, готов. — Просто я уже идеальна. Огонь успевает задеть её одежду, и он против воли останавливается, позволяя ей себя потушить. Как полный придурок. Едят ли драконы собак? … — Хватит, хватит, хватит! — Тойя никогда не ожидал, что ему будет больно видеть её на коленях. Девчачьи ветки-ручонки цепляются за его футболку, а в глазах такая решимость, что она почти заслужила косточку. — Отстань, я знаю, что делаю, — он отталкивает её, пытаясь взобраться на гору. Ему хочется показать, насколько он крут, насколько силен, насколько лучше Шото. Он тоже… он тоже заслуживает уважения и любви. — Плевать на отца, он ничего не понимает. Ты уже герой, ты уже замечательный, Тойя! Пожалуйста, пожалуйста, братик, — она тянет так, что ткань его футболки трещит. И он останавливается. В их квартале даже солнце не справляется с напором Мидзуру. — Я сильный! Я смогу показать отцу свою силу, и тогда он будет уважать меня! И тогда он будет тренировать меня, как Шото! Я докажу, что я тоже способен быть героем! Ты же хотела, чтобы я тебя всегда защищал? Ты же просила меня стать твоим героем? — он говорит и смотрит почти маниакально, ему слишком важно, слишком нужно… — Отец никого и никогда не будет уважать. Он глупый и незрелый! И ты слепой дурак, Тойя! Разве герои — это те, кто страдают? Тогда я круче, у меня больше разбитых локтей! А ты! Ты даже не пытаешься искать обходные пути, веря в это жуткое пламя! Но оно не геройское, оно не греет, а сжигает! И я не хочу видеть, как ты сгоришь, — она всё-таки портит его футболку, продолжая сжимать рвущуюся ткань. Плачет и плачет, но не уходит и не отпускает, глядя на него со всей своей собачьей детской болью. — Разве герою должно быть больно? Он стирает её слезы и обнимает. Он обещает ей остаться и прекратить попытки. Он вырубает её и относит на кровать, прежде чем уйти. Мидзуру не понимает… Мидзуру поймет… Мидзуру с младенчества понимает слишком много… Должен же и у неё быть предел. … — Что ты хочешь донести, Тойя? Мы все были неполноценными. Ты, я, Нацуми, Фуюми, Шото, мама. Я даже родной дочерью в полной мере не считалась. У тебя был его огонь, а у меня вечные подозрения мамы в измене. Вода! Откуда в семье Старателя жалкий суррогат двух сильнейших элементов? Вы, мальчишки, всегда думаете, что вам больнее всех, что вы самые раненые. — Что ты! Только твои раны имеют значение! Через сколько минут после моей смерти ты снова начала улыбаться? Ты вообще хоть день плакала? Отец? Мать? Я сгорел заживо, а когда попытался вернуться, понял, что моя жизнь ничего не стоила. Слабый недоэксперимент, не способный даже с собой совладать. Липовый лицемерный траур для камер, стандартное геройское дерьмо. И ты смеешь меня в притворстве обвинять? Я ненавижу ваш геройский эгоистичный мир. Мидзуру останавливается, и он во второй раз видит её такой серьезной. — Аплодисменты, Даби, ты абсолютно и бесповоротно прав! Разумеется, мы все лицемерные бесчувственные твари. Умничка, брат! Вот только… даже отец плакал. Сейчас плачет. — И что с того? — Знаешь, нарциссические комплексы не признак глубокого понимания мира, сколько себя не оправдывай. Человек, который готов встать под пули, заслуживает элементарного уважения, какими бы ни были его мотивы, — она замахивается водными хлыстами, рассекая колонну до крошева, сама же и кашляет от пыли. — Ни один поступок не достоин уважения, если он совершен ради известности и богатства. Если ты герой под камерами, но ублюдок без них, ты не герой! Они оба на пределе и вопрос только в том, кто сломается первым. В детстве он так её не любил. Она была шумной, громкой, наглой, её было много, она была везде. Её невозможно было сломать или ранить, но она вечно ревела, прижимаясь к нему. Проклятие старшего терпеливого брата. В детстве он избивал всех, кто осмеливался обидеть её. В детстве. Во взрослой жизни спасения не существует. Всё иллюзия и бред. Он достаточно силён, чтобы отцепить её от своей футболки теперь. Ему нравится, как сосредоточенно сужаются глаза сестры, как ее атаки не останавливаются ни на мгновение. Даби не может не испытывать искаженное подобие гордости за то, кем она выросла. Красивая, сильная, ярая. — Ты хороша. Но, — он сужает глаза, зная, что достанет её, — я выиграл. Твоя очередь проигрывать в поддавки, — она вскрикивает от жгучей боли, когда огонь касается её лица, и всё же успевает резануть его руку водными хлыстами, оставляя глубокую царапину. Кожа на её щеках почернела и то, что она пытается остудить её ледяной водой совсем не помогает. Вот и всё, что осталось от красивого личика, ещё одна семейная черта Тодороки. — Не проповедуй мне. Ты не особенная и не умная. Ты мне не сестра. Ты для меня никто, — его глаза сияют огнем его причуды, горя ярко, жестко и холодно. — Я буду делать то, что хочу. Убивать тех, кого я хочу. Так что уйди с моего пути. Или я убью тебя. Она пытается говорить, но проваливается в попытках, падая на колени. Тощая, как катастрофа, и снова чумазая, пыльная, душная. Вода зависает в воздухе, вырисовывая иероглифы «Любовь» и «Брат». — Ты же выросла, дурочка Мидзуру, какого черта, а?! Неисправимая дура. … Тойя знает, что она посещает его могилу ежедневно, каждый раз оставляя на сером мраморе гадкие белые лилии. Собачья преданность неизгладима, нормальных лечит время, эту только смерть исправит. Он почти подходит к ней, но останавливается, вспоминая про уродливые шрамы. Про месть и отчаяние. Про то, кем собирается стать. Белые лилии совсем не про его путь, да и цвет отвратительный. Даби предпочитает черный, как-то, что должно было остаться от его тела. Глупая, глупая Мидзуру. Он убьет её, если она решит пойти по стопам отца и стать героем. Если нет, она сможет жить дальше. Она точно сможет, чертова неубиваемая псина. … Отец был прав, она жалкая. Мидзуру. Мидзуру. — Спокойной ночи, Тойя, — улыбается она, не пытаясь встать с колен, позволяя ему решать свою судьбу. — Умри, Даби, — использует свою последнюю волю, не пытаясь спрятаться и защититься, просто грубо и беспощадно накрывает водой, всё, что осталась. Часть его хочет защитить ее даже сейчас. Мертвая часть, которой он никогда не даст волю. Живой огонь расползается вокруг без особых угрызений совести. Его пламя горит ярким синим светом, даже круче чем тот, что он обещал показать ей в детстве. Его пламя ревет и потрескивает, и Мидзуру на линии его огня. Отец разочаровался бы в ней, если бы верил. … — Пойдём домой, Тойя! Ты так долго где-то бродил, мама и папа уже волнуются! — она находит его ночью на пруду после ужасной тренировки, организованной Старателем. Тойя впервые чувствует себя так плохо, впервые чувствует вину перед ней. — Мидзуру? — он не слышит её слов, но его глаза расширяются и он смотрит на неё, впитывая каждую деталь, — прости меня. — Что ты делаешь, Тойя? Собираешься быть плаксой из-за такой ерунды? А ну верни мне улыбку моего брата! — Я… я не… прости, — снова говорит он, на этот раз куда более искренне. Его голос дрожит и срывается, и он не может понять, будет ли она теперь его ненавидеть. Сломал ли отец то немногое, что у них оставалось, — прости… — Все в порядке, — она рассеянно глядит на воду, избегая его взгляда. — Обними меня и всё пройдет. Можешь ещё подуть на локти и пошептать заговоры, как делают соседским ребятам! Если ты не знаешь, я научу! Я выучила для тебя! — Я… я боюсь тебя обнимать, — Тойя скрывает лицо ладонями и зарывается в колени, — ты такая глупая и упрямая. Но ты такая слабая. Почему… почему я не ушёл, почему осмелился тебя ударить. — Вечно я всё должна делать сама, глупый, глупый братец, — она опускается перед ним на колени и тянет к себе, осторожно и ласково гладя. Если бы взрослые делали так, если бы хоть кто-то из их семьи делал так. Тойя вздрагивает, когда её пальцы бережно вплетаются в его волосы, слова застревают в горле, он дышит так тяжело, будто его легкие заполнились пеплом и копотью, словно огонь горит там, где огня быть не должно. — Я не хотел причинить тебе боль, Мидзуру. Я никогда не хотел… — признаётся он, цепляясь за её платье, — почему наша семья не может быть нормальной? Почему я не могу… — Пойдем домой, Тойя. Ты так долго пробыл здесь один, — она только крепче его обнимает, утешая и лаская. Так нелепо, что она единственный человек, с которым он может вернуться домой. Единственный человек, которого он чуть-чуть, но любит. — Обещаю, что однажды мы уйдем оттуда вместе и больше не вернемся никогда. Ты больше не вернешься в это ужасное место, брат.