В паутине

Арсений без понятия, зачем это делает. Впервые, наверное, в жизни, отмахивается от голоса разума, который просто вопит, и жмет на спусковой крючок у себя в голове. Не считает про себя — один, два, десять, хватит, не отводит взгляд, который буквально прилип к одной точке, не достает себя бесконечным вопросом — можно или все еще не безопасно? Позволяет телу и мыслям расслабиться полностью, выдыхает, наконец: растекается по стулу и висит на нем как бесполезная амеба, несет какой-то бред и машет руками, кажется, задевая Сережу, но улыбка — такая же спокойная и расслабленная — растекается сама по себе. На что Стас вообще рассчитывал, когда запускал это шоу? Что кто-нибудь из них в который раз окажется умнее и сможет вести себя как ни в чем ни бывало? Этим «кем-то» должен быть Арсений, конечно, но загородный дом, приятный полумрак, чертова рассадка — наискосок, не нужно даже поднимать голову, чтобы лишний раз посмотреть, в итоге приводят к тому, что Арсений поплыл. Минут через пять, еще до того как прозвучал «Мотор» — ему хватает одной теплой улыбки напротив. Арсений смотрит. Пытается, кажется, отвести взгляд в сторону, когда Сережа ему что-то говорит, но не выходит — не то чтобы Арсений правда пытался. Поза и расположение позволяют лишний раз не крутиться, не придумывать повод, чтобы позвать. Определенно, кто-то сверху посчитал, что в жизни Арсения мало напрягов и решил подкинуть новое испытание, но Арсений не из слабых. Он знает эти чертовы правила, и сейчас на них так наплевать, что Арсений позволяет — разрешает — себе проиграть заранее. И просто смотрит. Поз матерится, Сережа уже чем-то возмущен и тычет пальцем в колено Арсения, пытаясь, видимо, найти защитника в его лице. Арсений живо подключается к спору — если последние двадцать минут он активно изображал бестолкового детеныша нерпы, выброшенного на берег Финского залива волной, не значит, что он вылетит первым. Он должен быть, как и все, пропитан азартом и захвачен игрой, а не улыбкой напротив. В попытке донести свою мысль машет руками так сильно, что Сереже приходится буквально лечь на стол, чтобы длинные пальцы не заехали ему по щеке, но Арсений жмет плечами и громко смеется — а что вы хотели, вот он, азарт. Слегка меняет позу, садясь вполоборота — да, так явно лучше — и продолжает смотреть. Идет раунд, кажется, пятый, Арсений жалко проигрывает и трясет стакан с такой силой, словно это что-то изменит. Дима переводит ход, Арсений повышает ставку (успевает на секунду задержать дыхание и так же быстро выдохнуть) и снова улыбается, пока Сережа проклинает всех их вместе взятых. Он может потерять еще одну кость, но на это сейчас как-то пофиг, и Арсений расслабляется. Он и не напрягался, если честно, игру принес Поз, и его победа — вопрос заранее решенный. Димка что-то там просчитывает в голове, наблюдает за их неумелым блефом, но Арсений об этом скорее догадывается, чем реально видит, потому что взгляд, как приклеенный, весь вечер смотрит в одну точку. Кость теряет Сережа, и Арсений незаметно пихает его под столом — то ли в шутку, то ли пытаясь приободрить. Коварно хочется, чтобы следующим вылетел Поз, но от этой мысли пахнет абсурдом. Арсений трясет стакан с новой силой — еще чуть-чуть, и он треснет у него в руках; Сережа что-то недовольно говорит, и Арсений наклоняется ближе, даже смотрит в его сторону. Или только думает об этом, потому что по-прежнему видит только мешки под глазами, родинку на кончике носа — ее хочется коснуться то ли пальцем, то ли точно так же носом. Отросшие волосы сворачиваются в такие знакомые кольца, что Арсений теряется — отвести их ото лба, чтобы перестали мешаться, или зажать в кулаке, потянуть назад, чуть выше, чтобы ухом уловить хриплый выдох? Отвлечься помогает новый ход, Арсений теряет еще одну кость и активно движется к тому, чтобы все-таки вылететь первым. Зачем-то поднимает стакан, подносит ко рту и со всей силы дует внутрь, ощущая на лице свое же теплое дыхание — слишком горячее, и этому есть объяснение. Что он может сделать, если весь вечер ловит на себе тот самый взгляд, копию собственного, и широкую улыбку напротив? Сережа смеется, Поз закатывает глаза, но Арсению так наплевать — это просто показное, парни привыкли давно и любая его выходка, даже самая ебанутая, считается чем-то из разряда «обычно». Они не лучшие друзья, не семья, как их называют фанаты, по пальцам можно пересчитать рабочие дни, когда они не шлют друг друга нахуй; правда драк или каких-то там серьезных стычек не было уже года три. Но они проводят вместе столько времени, с ними банально тепло, и еще одна причина любить парней чуть больше, чем сейчас — они ничего не говорят: не спрашивают прямо, не выходят за пределы допустимого в своих шутках, и ни разу взгляд с их стороны, когда Арсений ловит его на себе, не отдает отвращением или злостью. Все они прекрасно понимают. Это, наверное, финальная причина, почему Арсений отпускает педаль тормоза и со всей силы жмет на газ. Перестает закрываться, расслабляется так, что еще немного, и свалится со стула — тело почти превращается в желе. В его голове по-прежнему паутина сомнений, но впереди, уже почти близко, мерещится тонкая ниточка, которая отчаянно напоминает выход, и Арсений сдается. Позволяет себе делать то, что хочет, чего ему так не хватает, чтобы чувствовать себя чуть лучше — просто наблюдает, как Антон улыбается, как светятся его глаза и как быстро он подхватывает любой бред, который извергает Арсений быстрее, чем успевает подумать. Ему, наверное, прилетит после съемок, Стас замучается редактировать кадры и вырежет столько, что продолжительность шоу сократится серий на двадцать, но что-то все равно останется. На это наплевать — впервые, Арсений веселится, играет в игру за игрой, но в мыслях ведет свою собственную — что-то жизненное и с более серьезным поражением. Арсений просто устал, и отпустить себя сейчас ощущается как глоток прохладной воды где-то в пустыне. Он весь вечер плывет по течению, запихивая колючее желание одернуть себя куда-то поглубже, и откровенно наслаждается. Эта игра — его собственная, и он хочет выйти из нее победителем. Непонятно только почему эти правила так радостно подхватывает Шаст. Сначала кажется бредом, но со временем принимается как данность — из них двоих Антон умнее, ответственнее, что ли (или просто боится сильнее). Потому что секунды, в течение которых смотреть друг на друга можно, безопасно, считает про себя не только Арсений, и первым отводит глаза, когда время переваливает за отметку «допустимо», именно Антон. К ебанутости Арсения вся съемочная группа привыкла давно, а за пределами камер Антон обычно сдержан, уходит в себя — но почему-то успевает быстро встрепенуться, выдать что-то не менее идиотское, затронуть новую тему, если замечает, что Арсений смотрит на него слишком долго. Шутка про дрочку выходит сама по себе, Арсений даже не думает и ляпает первое, что лезет в голову. Парни смеются — тепло и открыто, но Шаст ожидаемо сыпется так, что Арсений уверен — еще одна такая улыбка и его собственная разойдется по швам. Губы от смеха уже болят, глаза неприятно тянет — он почти не моргает весь вечер, но это даже болью сложно назвать — так, издержки профессии, за которые хочется цепляться снова и снова. Арсений ожидаемо проигрывает. Удивлен только тем, что вылетел не первым, но когда Антон бросает быстрое «ну все понятно, мы с тобой за золотой слиток не боремся», Арсений снова плывет. К черту проигрыш, если в голове отчаянно бьется это чертово «мы», от которого теплом несет так, что становится невыносимо жарко. Арсений до боли хочет это жалкое «мы»: мы проиграли, мы облажались, мы вылетели раньше остальных. Ему нужно, чтобы это «мы» стало реальным, и плевать, что за этим последует. Короткое интервью после игры — записывают сразу, пока воспоминания свежие и не приходится вытаскивать их из задворок памяти. Арсения, как специально, снимают крупным планом, и он пытается хоть немного придать лицу серьезности, загадочности, что ли — следующая игра его. Пока Дима с Сережей где-то за кадром начинают шуточный бой подушками (хотя Сережа, недовольный проигрышем, кажется, бьет Поза чуть сильнее, чем нужно), Арсений сваливает подальше от камер, открывает рюкзак, чтобы достать реквизит. Собственное имя бьет по ушам раза три, и Арсений прикрывает глаза — наслаждается. Дело то ли в голосе, то ли в особом отношении, но изо рта Антона его имя всегда звучит как-то особенно. — В чем дело? — Арсений не удивлен, вот совсем, когда Антон выходит к нему. Его глаза блестят, а улыбка такая широкая, как будто он до сих пор за столом и нелепо сыпется с шутки про дрочку. Арсений против воли улыбается снова — он точно дурак или просто влюблен, и прикидывает в голове, что случится быстрее: он сойдет с ума к концу вечера или его губы все-таки порвутся от той силы, с которой он растягивает их в бесконечной улыбке. — Ты пялился на меня всю игру. И я не утрирую, когда говорю «всю». — Сам-то чем лучше? — Арсений усмехается и закрывает рюкзак — они с Шастом единственные, у кого пока ни одной победы, и с того станется кинуть любопытный взгляд в чужой рюкзак до начала игры. Любовь любовью, но шанс хотя бы на один выигрыш Арсений оставит себе. — Ты же знаешь, — Антон жмет плечами. Подходит ближе и не предпринимает ни одной попытки угадать, что же приготовил Арсений — смотрит прямо на него, не на рюкзак. — Не могу по-другому, когда ты на меня так смотришь. Вот и затянулось как-то. — Просто заебался, не поверишь. — Арсений вздыхает, он и правда устал, но его взгляд — теплый, такой тягучий и нежный, говорит об обратном. — Мне сорок лет, а у меня ни хрена. — Ты же не хочешь уйти? — в голосе Антона плохо скрытый испуг, он вытягивает пальцы, как будто хочет ими вцепиться, и Арсений неосознанно садится чуть ближе. Ближе уже некуда: следующий шаг — слепиться в одно. — Ты же не поэтому? Ну, как прощание? — И оставить этих на тебя? — быстрый взгляд за спину — Дима и Сережа, два почти сорокалетних ребенка, где-то откопали мечи. — Много чести. — Тогда почему? — Антон то ли расслабляется, то ли смиряется — прижимается сильнее, осторожно водит пальцами по своему колену, но взгляда не отводит. — Вроде взрослый мужик, а живу как ребенок, которому говорят, что можно, а что нельзя. Я, блять, просто хочу делать то, что хочу. Знаю, звучит глупо… — Я понимаю. — Арсений ненавидит, когда его перебивают. Вот честно, для людей, которые не дают ему сказать до конца, в аду приготовлен отдельный котел, но Антон смотрит серьезно, уже без улыбки — за один этот взгляд Арсений готов простить ему, что угодно. Конечно, Антон понимает, кто, как не он. Куча проектов, бесконечные съемки — шоу, рекламы, технички, гастроли… Арсений мечтал об этом примерно с рождения, а к Антону пришло все само — он просто занимался тем, что нравится. И спустя кучу лет они рядом, в одной точке, которая похожа то ли на капкан, то ли на паутину, в которой жалко бьются две мухи, которым не выбраться — просто продолжать барахтаться и ждать, пока все решится само по себе. Арсений правда заебался. У него проектов в десятки раз меньше, но еще есть репетиции в спектаклях, на которые его иногда приглашают, фотосессии, которые теперь находят его сами — он любит все это, он этим живет, но кто сказал, что от любимого дела тоже нельзя уставать? «Тейбл тайм», правда, как воздух, ощущение, что Стас махнул на них рукой и сказал «делайте, что хотите», потому что эти игры в загородном доме правда больше похожи на посиделки старых приятелей, чем на реальное шоу, и Арсений здесь расслабляется. Сразу попадается в капкан, конечно, потому что контролировать себя в такой обстановке почти невозможно, но Арсений уже дал себе слово просто жить и не собирается его забирать. Антон прижимается еще плотнее, его пальцы перескакивают с собственной ноги на колено Арсения, поглаживают почти незаметно, щекочут, и это ощущается так правильно, что Арсений мысленно себя пинает — стоило ли от этого отказываться? Моменты, когда он боялся посмотреть как-то не так, ляпнуть что-то лишнее, остались где-то в прошлом и отдают чем-то с примесью боли, но отказываться от этих воспоминаний не хочется — благодаря им он дошел до той точки, где замер сейчас. Они его подпитывают, что ли, заставляют двигаться вперед и словно говорят — «ты хочешь вернуться во все это»? Конечно, он не хочет, поэтому усиливает контакт, накрывает руку Антона своей и прижимает сильнее — так точно правильно. Чертова паутина — сомнений, неуверенности, страха — все еще тянет, но Арсений думает, что, может, сможет с ней справиться? Они смогут с ней справиться. Он придирчив ко всему на свете, ему важен комфорт и он стремится к идеалу вокруг, но никакая мягкая кровать, теплый душ и дорогие шмотки не дарят ему столько защищенности, уюта, тепла, как простое прикосновение чужих пальцев. Этих моментов миллионы, миллиарды — в самолете, на гастролях, в старом кабинете офиса. Их должно быть достаточно, но постоянно слишком, слишком мало. Арсений обожает говорить, он может болтать без остановки, как заряженный какой-то батарейкой, но еще сильнее любит молчать — в уютной тишине, прижимаясь к теплому боку, слушая чужое дыхание. Наверное, дело все-таки в людях. Одном конкретном человеке, если честно. — Знаешь, чего я хочу? — выходит не хрипло или с усердием, наоборот, звучит так свободно, что горло прочищать не приходится. Они ему нужны — эти пальцы, которые продолжают стискивать его колено, эти руки, чертова улыбка, от которой просто невозможно сдержаться, родинка на кончике носа, кудряшки и отросшая щетина. Они нужны ему полностью, в виде Антона, и Арсений расслабленно шепчет: — Тебя. Антон как-то странно размякает — двухметровый человек, похожий сейчас на желе, длинные пальцы, кажется, касаются Арсения везде, где только могут достать. Он улыбается, в голове примерно пустота — мысли выметаются куда-то сами по себе и остается только приятное послевкусие — он просто хочет, чтобы его любили. Вот, примерно, как сейчас, когда влажные губы касаются кожи где-то за ухом, а горячее дыхание щекочет мочку. — Хочу держать тебя за руку, — голос звучит достаточно четко и Антону вроде понятно, но Арсений зачем-то подкрепляет слова жестами: берет чужую — хотя какая она чужая — руку в свою, переплетает пальцы и слегка нажимает, как бы говоря — я здесь, и ты мне нужен. — Смотреть в любое время, да просто общаться нормально, в конце концов. Не бояться, что кто-нибудь увидит в этом скрытый смысл. — Какой скрытый смысл, ты о чем? — Антон едва заметно хмыкает, продолжая выцеловывать кожу за ухом Арсения, его голос звучит как-то хрипло, и по телу разбегаются мурашки. — Мы просто коллеги, забыл? — Которые спят по любви? — Арсений снова улыбается. Похоже, рядом с Антоном улыбка — единственная реакция, на которую он в принципе способен. — Не было такого, — Антон снова хмыкает, смещает губы ниже, к ключицам, и Арсений задирает голову, чтобы было удобнее. — Ну может, один раз? — Или двадцать. Шаст, прекрати. — Вырваться из крепкого захвата — Антон касается его едва ощутимо, но Арсений чувствует — знает, — как сильно тот в него вцепился и как сильно Арсений падает в него в ответ. — Давай поговорим серьезно. — Давай, — соглашается Шаст, и Арсений восхищенно выдыхает. Антон отстраняется, приходит в норму так быстро, что остается только позавидовать — его выдает разве что ошалелый блеск в глазах и язык, который слишком часто скользит по губам. — Я постоянно об этом думаю. — Приходится закрыть глаза, чтобы свести сотни разрозненных мыслей во что-то более связное, и вид Антона — хотя он вроде ничего особенно не делает — уверенности не прибавляет. — Об этом всем. — Пространно машет рукой, но Антон в ответ серьезно кивает — Арсений не видит, но уверен, слишком хорошо его знает. — Когда еду домой, думаю, когда ложусь спать. Даже когда к офису подхожу, сразу думаю, что можно примерно ничего из этого. И это так бесит, ты бы знал. Антон устало вздыхает. Его тихое «конечно знаю» Арсений ловит по инерции и чуть сильнее сжимает его пальцы в руке. — Реально, так заебался. Это всю жизнь будет так? — выходит как-то надломленно, жалко, но Антон не издает ни звука — не смеется, не хмыкает, не лезет целоваться. Конечно, он понимает, они оба в этом застряли. — Ты сам сказал, что ты взрослый, — Антон подает голос спустя минуту — или десять, Арсений рядом с ним про время ожидаемо забывает. — А взрослые могут сами принимать решения и брать за них ответственность. — И? — бровь изгибается скептически сама по себе. — Что «и»? — Антон все-таки хмыкает. — Я свою ответственность принял давно, это ты продолжаешь бегать от меня как школьница. Слушай, — он вдруг меняет голос на серьезный, и Арсений — черт, он правда как девчонка пубертатного периода, плывет сразу, как в голосе напротив появляются такие взрослые, властные нотки, — я помню, что нельзя, мы, блять, говорили об этом столько, что я скоро смогу любой наш разговор воспроизвести по памяти. И я не говорю, что нам нужно сразу объявить об этом на весь мир, черт, да даже если мы правда сделаем это, никто все равно не поверит. Подумают, что снова хайп. Если мы прямо сейчас выйдем на улицу и засосемся на глазах у всех, большинство все равно не поверит. — И что, ты правда хочешь? — Арсений улыбается — как-то хитро, по-коварному, снова выгибает бровь и получает едва ощутимый удар по колену. — Засосаться перед всеми? И разрушить твой образ мистера идеала? — Антон смеется, но как-то жалобно, и Арсений подхватывает смех — не потому что ему смешно, скорее просто поддержать. И правда, его имиджу придет конец: подгибающиеся коленки, дрожащие руки, шальной взгляд — он слишком хорошо знает реакцию собственного тела на любое действие Антона. Особенно, когда Антон его касается. И в последнюю очередь хочется выносить все это на публику — не потому что Арсений боится (перестал уже давно) или стесняется, просто это — только их, чем не нужно делиться. Антон продолжает смотреть — чуть исподлобья, сгорбившись, и выглядит так мило — ну, правда, настоящий кот. Арсений осторожно целует его в ту самую родинку, которая весь вечер сводила с ума, и прижимается к ней кончиком носа. Думает, что готов отдать всю славу и все деньги за то, чтобы этот момент продлился не меньше вечности. Зачем-то добавляет: — Мечтал об этом весь вечер, — и взгляд Антона теплеет. Арсений буквально чувствует это всем телом, потому что продолжает прижиматься к его носу своим, и глаза Антона так близко, что расплываются цветным пятном. — Давай просто попробуем, Арс? — жалобно тянет Антон, даже не пытаясь отстраниться. Он спрашивает это раз в двадцатый, примерно, но сейчас Арсений чувствует в его голосе отчаяние — настоящее, как будто в голове Антона все это время шла такая же борьба, как у него самого. Как будто он по-настоящему боится, что Арсений снова скажет нет, и это «нет» впервые будет жестким, правдивым. Он кидает быстрое «Давай» и снова сыпется, когда Антон вдруг отстраняется, смотрит так недоверчиво и неосознанно хватает пальцами воздух. Если бы Арсений не принял решение — он принял его очень давно, если честно, но продолжал зачем-то думать, что-то высчитывать, анализировать вероятность, — он бы сделал это прямо сейчас, ему хватает всего одного взгляда в сторону Антона. — Что? — Антон выглядит взъерошенным, кажется, успел взлохматить себе волосы, чтобы чем-то занять руки, которые вдруг перестали его слушаться. Арсений не может придумать ни одного подходящего слова, чтобы описать, как выглядит сейчас Антон, на ум приходит только жалкое «мой». — Говорю, давай попробуем, да? — Арсений слегка улыбается, взглядом пытается передать, что чувствует на самом деле, но Шаст, кажется, видит в этом что-то еще, потому что вдруг истерично смеется: — И что, не будет кучи отмазов как на прошлой неделе? И как в прошлом месяце, и в прошлом году? — И позапрошлый тоже не забудь, — Арсений подхватывает, но продолжает спокойно: — Давай попробуем, серьезно. Задолбался в этой неопределенности. Они все равно когда-нибудь узнают, да? На этих «всех», куда входят Дима с Сережей, Стас и вся креативная группа, все люди, которые видят их на площадке — неважно, что за шоу, спонсоры, фанаты — на них сейчас так наплевать, и Арсений, наконец-то, позволяет себе думать только о себе. И об Антоне, конечно, но думать о нем — постоянно — давно входит в привычку. — А если это повредит работе? — Антон странно смеется, заламывает руки, и Арсений прячет их в свои ладони, осторожно сжимает — как лодочка. Пальцы Антона дрожат, и Арсений изгибает губы трубочкой, дует на них и удовлетворенно улыбается, когда Антон вздрагивает. — Проживем на накопления? — и снова выходит легко, как будто эта мысль не напрягала Арсения последние года три. — Твои, — хмыкает, — у тебя проектов больше, а я бесплатно снимаюсь в кино. Антон снова неуверенно смеется, осторожно вынимает руки из захвата и трясет головой, словно пытается проснуться. Арсений наблюдает за ним с легкой улыбкой — Шастун иногда такой ребенок, его так просто выбить из колеи. — Почему у меня ощущение, что мы поменялись местами и теперь я тебя уговариваю? — замечает, усмехаясь, и еще громче смеется, когда Антон напротив так быстро мотает головой, как будто в самом деле боится, что Арсений сейчас возьмет и просто заберет слова обратно. — Меня уже года два как не надо уговаривать, — снова подсаживается ближе, прижимается всем телом, и Арсений теряется — Антон все это время стоял совсем рядом, но не касаться его хотя бы чуть-чуть почему-то кажется какой-то изощренной пыткой. Он достаточно себя мучил все эти годы, поэтому снова берет руки Антона в свои, поднимает голову и целует — уверенно, с напором, ловит чужое дыхание, и, боже, это самое правильное из того, что он когда-нибудь делал. Этот поцелуй давно не первый и даже не из третьей десятки, но сейчас он ощущается совсем по-другому, на ум снова лезет неуместное сравнение про воду в пустыне, но Арсений не знает, как еще описать свои чувства. Он влюблен — так крепко, что сильнее уже просто невозможно, и Шастун как будто создан для того, чтобы Арсений его любил так долго, как сможет. Антон тихо стонет, когда Арсений добавляет язык, скорее не целует — просто водит им по губам, изредка дотрагиваясь до зубов, обводит острые клыки. Снова возвращается к губам, захватывает нежно, уже не так напористо, старается продлить каждое свое движение — он любит и хочет что есть силы это показать. Собственные пальцы давно потерялись где-то под футболкой Антона, гладят спину — такую расслабленную, что буквально плавится под его прикосновениями. Мягко жмет подушечками пальцев, не царапает, просто напоминает — хотя напоминать давно не нужно — мы вместе справимся со всем. — Ты правда уверен? — Антон не отстраняется до конца, прекращает целовать спустя бесконечность, и смотрит так внимательно — все еще боится, что Арсений даст заднюю? Приходится вернуться к рукам, которые по-прежнему зависли под чужой футболкой, еще раз провести вверх-вниз, мягко царапнуть — я здесь и я никуда от тебя не уйду. — Уверен в этом так же, как и ты. — Я не обещаю, что из этого точно выйдет что-то нормальное, ну, ты знаешь. — Знаю, — мягко отвечает Арсений, снова касается губами кончика носа Антона и наслаждается, как тот сладко жмурится. — Может, мы уже завтра рассоримся к чертям и ты меня выгонишь. — Не выгоню, — бурчит Антон, и Арсений ему верит — вот так просто, без доказательств. Так же сильно верит в то, что, чтобы отказаться от Антона, ему нужна по-настоящему веская причина, которая появится примерно никогда. Снова целует, потому что моментов, когда им по счастливой случайности позволяют побыть наедине друг с другом так мало, что хочется вцепиться в каждый. Все еще кажется, что это не по-настоящему — или Арсений так долго бежал от очевидного, единственного верного решения, что будет сомневаться до конца, но пальцы Антона, задирающие его вязаный бадлон, тянущие ткань куда-то вверх и пробегающие по спине короткими прикосновениями точно реальны, и Арсений просто отдается эмоциям. Правильно, все это правильно, другого слова он придумать не может. — Хочу, чтобы ты был счастлив, — в поцелуй шепчет Антон, и Арсению не нужно что-то говорить — короткое «рядом с тобой я не могу по-другому» ощущается на губах у обоих. Их зовут — Арсений не может разобрать, кто именно, потому что в ушах только тихие, почти замаскированные вздохи Антона и его горячее дыхание. Отстраняется почти без сожаления, потому что хотя бы теперь сможет делать это снова и снова, не борясь с самим собой лишний раз. Закрывает глаза, пытается выровнять дыхание, и пальцы Антона, которые перемещаются ему на живот, процесс не ускоряют, но Арсений ни за что их не скинет — просто не сможет. — С работой все будет ок, решим как-нибудь, — напоследок шепчет Антон. Он уже поднялся на ноги и смотрит сверху вниз, Арсений не чувствует себя уязвленным или крошечным на фоне его роста — задирает голову выше, чтобы рассмотреть каждый жест, каждую морщинку на лице, хотя впереди еще несколько игр и у него будет возможность беззастенчиво пялиться примерно до ночи. — Ты точно уверен? Переспрашивает снова, но в голосе уже нет неуверенности — просто констатация факта, чтобы закрепить негласный договор. Арсений серьезно кивает. — Готов поставить на кон все, что у меня уже есть, чтобы, наконец, начать делать то, что хочу. Антон тоже кивает, по его лицу расползается тень от недавней улыбки, но выглядит уже не так солнечно — готовится вернуться под камеры. Арсений мысленно хмыкает — они оба понимают, что достаточно очередного взгляда в его сторону, очередной фигни, которую выкинет Арс, чтобы Антон снова посыпался как влюбленная школьница. И эти несколько секунд наедине усиленно делают вид, что они — два взрослых человека, которые смогут себя контролировать. — Может, если у нас теперь вроде как по-настоящему, нам хватит времени наедине, что хотя бы на съемочной площадке попробуем вести себя нормально? Арсений знает — ничего у них не выйдет. Ему самому точно не хватит сил держать себя в руках, если он сможет узнать — прочувствовать, наконец, — что значит целовать Антона не украдкой, боясь, что кто-то заметит, и не корить потом себя за это, а просто, открыто и честно, по-настоящему. Будет палиться еще сильнее, а там — будь, что будет. Антон тоже это понимает, смотрит так хитро, но продолжает делать вид, что уж он-то тут точно взрослый. — Уже поздно, — Арсений громко хмыкает. — Уже представляю, что будет, когда эта серия выйдет. Там сто-о-лько материала для видосов в Тиктоке, задолбаемся личку чистить. — Надо будет извиниться перед Стасом, — Антон его улыбку зеркалит. Выглядит так открыто, что Арсению приходится совершить новый подвиг, чтобы не поцеловать его снова. Арсений возвращается за стол, к съемочной площадке, под прицелы камер. Дима смотрит на него внимательно, и Арсений только жмет плечами в ответ — мол, ничего такого, ты же знаешь. Ему достаточно короткого «люблю», брошенного на ухо Антону перед самым возвращением обратно, и такого же тихого, но звучащего в голове как настоящий молот «и я тебя люблю» в ответ. Объявляют мотор, Арсений спохватывается в последний момент и под громкий смех бежит обратно — про реквизит он успешно забыл. Пытается восстановить дыхание и вернуть голосу загадочности, объявляя правила своей игры. Уже плевать, заработает ли он первый балл или нет, потому что, где нужно, он выиграл минуту назад. Антон сыпется раньше, чем начинается съемка, даже не пытается перевести взгляд на кого-то другого, и кто Арсений такой, чтобы с тем же теплом не перестать смотреть в ответ. Он все еще чувствует себя мухой, запутавшейся в гребаной паутине, но сейчас из нее так не хочется выбираться.