Auto racing. ver. 2.0

      Мягкие лапы приземляются на край постели, почти незаметно проминая её весом. Мохнатый друг укладывается спать в ногах хозяев, жадно облизываясь после трапезы и довольно уркая какую-то тарахтящую мелодию себе под нос.       Комнаты накрывает поползью ночного сумрака. Издали слышна жизнь с магистрали, пули-машины, играющая музыка и фон из многочисленных голосов. Высокие фонари с улицы всё как-то пытались достать до закрытых окон на их этаже, желая заглянуть своими светящимися головами из любопытства, осветить их затворничество искусственным светом.       Арсений — социально заряжающаяся батарейка, которая закономерно кончается, отключаясь ровно в одиннадцать часов вечера. И не важно, где он и что делает. Мужчина выработал для себя режим сна, твёрдо привык к нему за какие-то полгода и теперь его день завершается именно в это время, несмотря даже на то, что если его ещё ждут какие-то дела. Наверное, в том числе влиял и возраст. Не сказать, что Арс уподобляется этому, наоборот, только и пытается выглядеть на столько лет, насколько себя сам чувствует. А чувствует он себя на резвые двадцать пять, не больше. Спорт, забота о себе, любовь супруга — как животворящий набор «Дориана Грея». Однако, организм такими махинациями не обманешь и только он решает, сколько ты будешь отдыхать, чтобы не свихнуться или не отхватить какую-нибудь болячку.       Арсений старался следить за собой, в первую очередь, чтобы получать восхищение и страсть Шастуна, и только во вторую — из-за работы фото и видео-моделью, хоть оно и не оставалось менее важным. И всё это не зря потраченное время и деньги, ведь Попов буквально живёт последнее время в студиях, на съёмках. Он был настолько красив и харизматичен, что разлетелся по модельным журналам за последний месяц по всему Питеру и Москве. И что радовало Арса больше всего — их, с Антоном, фотосессию, прошедшую более двух лет тому назад, поклонники помнят до сих пор.       И Шастуну приходилось радоваться тому, что его лицо занимает широкие баннеры с рекламой комплектующих деталей автомобилей BMW за рубежом. Он помнит, насколько был для него самый первый день съёмок насыщенный на эмоции и тяжёлый от этого: его, хмурого и зажатого, смешила целая группа фотографов и гримёров, пока он, обнимая лакированный шлем под цвет машины на фоне, действительно хохотал от души и даже не подозревал, что вскоре его таким покажут почти всему миру! И стыдно, и страшно, да и вроде бы, не так уж и хреново в результате. Всё же, Шастуну непривычно принимать похвалу и восторг в свой адрес. Хотя готовый видеоряд, где спортсмен шагает навстречу камере; в профиль поправляет на голове шлем; и вырисовывает на асфальте петли за рулём, — вышел эпичным настолько, что вызвал первую реакцию Антона в виде мурашек и неожиданно шумного вздоха.       Прекрасное чувство, когда тебе вдруг захотелось стараться не ради себя, что порядком начинало надоедать, а ради любимого человека, ради его радостной улыбки и счастливых глаз. И этот человек сейчас сопит в сладком сне, носом бороздя синюю наволочку смятой под плечом подушки. Ровная линия роста густых ресниц подрагивает, эти светящиеся амбициями глаза наблюдают за картинками, что рисовал утомлённый мозг. Гонщик аккуратно приглаживает тёмные завитушки волос, чтоб те не щекотали нос и можно было прилечь щекой над головой Попова.       Антон двигается ближе, чтобы совсем невесомо коснуться губами горячего виска Арсения, прежде, чем лечь, а затем, приобняв рукой также трепетно, прижать к себе и наконец позволить себе самому отрубиться.

***

      Телефон даже на беззвучном режиме сумел разбудить сначала спортсмена, а затем и выдернуть из крепкого сна актёра. Антон щурится, не позволяя солнечным лучам резать глаза, тянется к комоду подле кровати и подносит жужжащий сотовый к лицу. Видя незнакомый номер, от балды отвечает хриплым голосом на звонок и начинает растирать кулаком сонные, ещё не проснувшиеся до конца глаза.       — Да? — сиплый голос Шастуна вызывает по ту сторону звонка у кого-то вслхип. Это не была женщина, следом за произнесённым звуком раздаётся болезненный кашель. Он его не беспокоит, лишь становится понятно, что позвонил ему мужчина. Антон не получает конкретного ответа и сам продолжает зачем-то звонок, спрашивая нехотя: «ало, я слушаю, кто это?». И зря. Когда он слышит не менее осипшее, больное «сын…», то внутри мгновенно всё застывает, каменеет и становится невыносимо тяжело даже сделать следующий вдох. Шастун смотрел сквозь потолок перед собой, не проронив пока ни слова.       Голос в трубке напомнил ему детство, те сложные периоды жизни, когда каждый лишний жест был причиной для ругани и избиения. Арсений не знал об этом. Да никто не знал об этом, кроме него самого и самих родителей. У Антона начинает резать глаза горькими слезами, но превозмогая вырванную из-под остального мусора из неприятных воспоминаний боль Шастун, поджав губы, жмурится и наконец, глубоко, теперь озлобленно вдыхает.       — Зачем ты мне звонишь? — голос звучал в собственной голове, как эхо чего-то, что разбилось, разлетевшись на немощные осколки. Хотелось, чтобы именно об них порезался отец, чтобы почувствовал, как Антона всё это время жгло и болело. Чтобы он узнал, как ему жилось с этим столько лет. Но понимая, что это мгновение опустят, отложив на полку «неважных деталей», как и всегда, Шастун заводится мгновенно, получая удар подскочившего норадреналина в голову.       Дверь в ванную открывается спокойно, но только ради того, чтобы не шуметь. Антон сквозь гнев продолжал думать о том, кто находился помимо него дома и при этом, всё ещё спал. Заперев за собой чёрную эту доску, что преграждала собой один сплошной монолит раздражения и ярости, Шастун включил воду.

7:15 утра.

Его словно окатили ледяной водой.

      — Я знаю, Антон, что, возможно, ты злишься на меня…

Да, конечно, я злюсь, твою мать.

      — …Но я звоню не просто так, мне нужна…

Ну, конечно, тебе всегда от всех что-то нужно.

      — Твоя помощь, сын.

Антон застывает с мокрым лицом, играя с собственным отражением в гляделки. Проиграешь — слабак. Зелёные глаза наливаются напряжением, брови изогнуты в хмурости и ни одного постороннего движения. Его тело сейчас — натянутая струна. Едва ли не лопнет. Готовая разорваться на две части, только и ждёт, чтобы с хлёстким звуком вскрыть вновь едва затянувшуюся глубокую рану.

      Антон молчит, долго и смиренно. В голове мельтешат целым роем различные мысли, обиды, колкие слова в ответ на несправедливость родителей. Но Антон молчит, рассматривая что-то внутри себя, глядя сквозь глаза маленького ребёнка на силуэт взрослого мужчины напротив. И становится обидно не только от этой бесчестности, но и от осознания того, что тебя даже спустя столько времени не собираются услышать, что даже пытаться поговорить о своей боли — нет смысла.

Тебе причинили её и забыли об этом, но она ведь никуда не ушла из тебя, так ведь?

      По ту сторону звонка раздаётся шорох, а затем долгий гудок сброшенного вызова. Андрей, отец Антона, начинает ругать своего отпрыска за такое неблагодарное отношение, обвиняя в том, каким он вырос.       И ведь, так всегда в жизни. Кто-то обижается на тебя, не замечая за горой своего самомнения, что успел сам задеть когда-то тебя.       Думая, что этого не было и быть не может, ты же, возможно, тоже этого не заметил, приходит зачем-то просить о том, чего бы сам не дал тебе, когда это правда было бы нужно.