Knife

Ты слышишь, как волнуется метель,

Опять она секреты чьи-то скроет,

Я был когда-то счастлив как все те, как все те,

Что возводили замки из песка у моря.

Полина звонко хихикает, смех ее — словно перезвон нежных колокольчиков. Заправляет прядь густых черных волос за ухо, ласково улыбается. Пахнет ежевикой, а васильковые глаза теплые-теплые. Своим светом она вытесняет из ума мальчика, стоящего перед ней, его. Его — холодного, неотсанного и грубого, нежного только тогда, когда они вдвоем. Его — боящегося даже посмотреть лишний раз в глаза на людях. Его — с вечной борьбой с самим собой. Антон устал. Устал, забылся. Затолкал воспоминания о данных обещаниях, затолкал чувства, другого человека, внутрь себя. Позволил себе быть очарованным, понятым и принятым. Потому что Рома себя не мог понять, что уж говорить об Антоне. А Рома выжидает, оперевшись о высокий фонарный столб широкой крепкой спиной. Сидит на ледяном снегу, меж пальцев методично крутится острый гладкий нож. А в голове происходит что-то странное, будто разгорается алое зарево. Ярость неторопливо поднимается от желудка к горлу. Клокочет, будто жерло вулкана, шепчет что-то неразборчивое в уши. Он докажет. Он всем докажет, что Антон принадлежит ему. От пальцев на ногах до кончиков льняных мягких волос, Антон его человек. Даже несмотря на то, что сам Рома ужасен. В его доме пахнет перегаром и табаком, и этот запах застрял на одежде, в волосах, впитался в кожу едким смрадом. Его родители ругаются, визжат, как свиньи, друг на друга, и Антон это видел, слышал. Но все равно пообещал. Не бросать. Остаться рядом. Но сейчас Антон не думает об опасности, что притаилась за углом тихой тенью в старой куртке с криво зашитыми прорехами на ней. Рома сам сидел с иголкой и ниткой, мать не могла. Руки тряслись. Антон тихо смеётся, когда Полина тянется за поцелуем, и отвечает. Шелковые длинные волосы щекочут нос, и они мягкие-мягкие, не сравнимо с темным коротким ёжиком, что колол пальцы. Ромке очень шло, когда волосы отрастали, но он упрямо их сбривал. Забыл обо всем. О серых глазах забыл, которые ласковыми были только с ним, об улыбке с ямочками, об обещаниях. О поцелуях, трепетных и осторожных. Это Антон научил Рому целоваться бережно, сдерживать порывы агрессии и желания поскорее захватить чужие губы. Что-то на ухо Роме шепчет лающий голос. Сдавливает голову тисками, заставляет стискивать ладони до появления на них крошечных полумесяцев. Зубы Рома стискивает до скрежета, закрывает глаза. Дышит загнанно, как зверь. «Он нарушил обещания» «Убей его» «Убей убей убей убей убей» На краю сознания Ромы слышится фантомный смех. Она держит Антона за руки, встаёт на цыпочки, присасывается губами, будто пиявка. Ведьма. Антону лезут в лицо эти черные патлы, но он совсем не сопротивляется. Чертов предатель. Тем временем, Антон проводит языком по губам. Первые зачатки вины начинают гомонить в душе, потому что где-то там, далеко, его ждёт человек. Проницательные светло-серые глаза, грубые ладони, тихий шепот в темной комнате, все это Антону дороже. Полина… В глазах, обрамлённых пушистыми черными ресницами, столько счастья. Она светится, улыбается. Но улыбка это ничего внутри Антона не задевает. Что же на него нашло? Внезапно растерявшись, Антон что-то мямлит, подставляет щеку вместо губ, смущённо улыбается и выходит. Едва ли не сползает по двери вниз. Холодный воздух кусает за щеки, ноги дрожат, руки бьёт тремор. Что он натворил? Зачем? Почему поддался и посмел предать и себя, и Рому? Следы Полининых поцелуев теперь неприятно обжигают, и Антон проводит рукавом по губам, словно пытаясь стереть прошедший вечер. Оправдывать себя было глупо, но сознание будто затуманило что-то. Поморщившись, Антон поднялся на ноги. Ему нужно было найти Ромку и все ему рассказать. Признаться в глупой ошибке. Темные куски дороги зияют безднами там, куда не доходит свет фонарей. Синий бархат неба будто плачет снегом. Тишину нарушает сдавленный всхлип подле одного из фонарей. Антон прищуривается, сердце пропускает удар. Силуэт напоминает животное, он дрожит, издает жуткий, полный муки крик. Антон впадает в ступор, ведь это человек. Знакомый. Родной. Осанка, шапка, телосложение, сверкающие серебром, будто два четвертака, глаза. Это Рома. Но у Антона — губы зацелованные. Черный волос зацепился за ткань куртки, которая теперь пахнет ежевикой и чем-то приторно сладким. Рома поднимается на ноги. Весь какой-то перекошенный, сгорбленный, сжатый. Руки резко, будто ударяя, прижимаются к ушам, стальные глаза налились безумием. Он рвано всхлипывает, утирает покрасневший нос и прозрачные слезы трясущейся рукой. Рома судорожно вдыхает и выдыхает, то и дело срывается на цепочку всхлипов. «Ты… Ебаный предатель!» Кричит, и крик его разлетается по округе. Двигается нечёткими шагами вперёд, задыхаясь. Глаза бегают из стороны в сторону, не находя, за что зацепиться. Он совсем не в себе, и Антону страшно. Ведь это не его Ромка. Не тот, кто набил Семёну лицо после того, как тот назвал Антона «очкастым педиком». Не тот, кто утыкался лбом в плечо и уязвимо тёрся носом о щеку. Не тот, кто крепко обнимал, когда было страшно, и целовал, когда хотелось стать храбрым. Металлическое лезвие ножа-бабочки рассекает воздух, словно крылья. Антон отчаянно смотрит в незнакомые безумные глаза, а в горле нарастает полный ужаса крик. «Не надо» Он отступает мелкими шагами назад. Под подошвой хрустит снег, кружится вокруг, оседает на шапке и плечах. Рома, побледневший от ненависти, приближается все ближе. «Ты трогал ее, да? Рисовал ее?!» Антон отрицательно мотает головой, на глазах выступают слезы. Рома сжимает побелевшими пальцами рукоятку ножа, подаётся вперёд, перед этим сделав судорожный вдох. А дальше — тупая боль в районе груди. Перед глазами взметаются искорки. Больно. Нож словно пытается добраться до сердца, разрывая грудную клетку, задевая ребра. Антон цепляется за Ромины рукава, не отрывает взгляда от его глаз. Чувствует, как нож выходит, окрашенный в темно-красный. Тоненькие капли срываются вниз, создавая на снегу цепочки. Опустившись на землю, Антон разжимает пальцы. Кровь вытекает изо рта, застревает в горле. Все в ней. Все вокруг испачкано, и теперь навсегда с запахом железа. Окружение размазывается, но он, сквозь только-только закипающую боль, удерживает в голове мысль о том, что все это — сон. Все это — не по-настоящему. Потому что люди не убивают тех, кого любят. Шестнадцатилетние мальчики не умирают вот так. Рома воет, словно волк, переворачивает Антона на спину, наносит быстрые четкие удары. Острый нож опускается и поднимается, опускается и поднимается. Чавкающе-хрустящий звук заполняет уши. Хрипя, Антон дёргает пальцами. Больно, хочется дышать. Совсем маленько. Но жизнь утекает песком через руки, навстречу ставшим совсем белыми, снежинкам. Перед ним проносится жизнь. Залитые светом города, набережные, фонари, что он никогда не увидит. Взрослая Оля, ласково целующая в лоб своего малыша. Мама и папа, сидящие в обнимку в старом доме на краю леса. Кольцо на пальце, картинные галереи. Смех, скрипучая кровать, бег за собственной собакой, чей поводок волочится следом по асфальту. Монотонный говор телевизора, объятия со спины, поцелуй в затылок. Холодные ладони на щеках. Жизнь — вот она, и кажется, что ты уже коснулся ее, но картинки уплывают, растворяются. Телу становится легко, но впереди только глухая бесконечность. Дальше только туда. Антон мертв. Стеклянные глаза смотрят в небо, отражают свет фонарей, но не видят их. Светлые, цвета первой ледяной корки на озере, они медленно покрываются снежинками. Бледная кожа ещё теплая. Рома тяжело дышит, смотрит на тело перед собой. И в него внезапно выстреливает осознанием. Кровь везде, она на руках, аж до локтей, под ногтями, под кожей. В волосах, на щеках. На снегу. Ужас от понимания, что он натворил, заставляет отшвырнуть нож в сторону, сдавленно засипеть. Рома может только повторять бессмысленное «нет нет нет нет нет», раскачиваясь на месте. Четыре пары глаз, сверкающих, как драгоценные камни, наблюдают за ним из тени. Силуэты хихикают, шепчутся, истекают слюной, глядя, как мальчишка ловит одну за другой панические атаки, задыхается в агонии, цепляется за своего друга и роняет слезы на его холодную кожу. С первыми рассветными лучами они уходят в темную дымку сосен. Вскоре бессознательного Ромку уносят ужаснувшиеся взрослые. Антона забирают. По деревне ещё не один десяток лет будет ходить байка о том, как на главной дороге зарезали ребенка. Антон превратится в местную страшилку, ходящую по лесу и забирающего с собой зевак.

~~~

Нежные белые лепестки черемухи засыпали собой всю дорогу. Застревали в волосах, источали сладкий, кружащий голову аромат, мельтешили повсюду. Золотые лучи солнца, просвечивая сквозь крону, оставляли на усыпанной цветами земле светлые пятнышки. На могиле Антона тоже проростали цветы. Весной, например, подснежники. Он уже двадцать лет наблюдал за их проростанием. Своим навеки запечатлённым портретом шестнадцатилетнего мальчика. Впереди расстилалось кладбище, укрытое деревьями. Родители Антона оставили его в укромном уголке под черемухой. Приезжали не так уж и часто, поэтому вокруг памятника пробивались новые деревья. Ещё несколько десятков лет — и он совсем зарастёт. Вся семья Антона переехала после его смерти на юг, так и не оправившись. Но теперь перед могилой стоит высокий незнакомец. Широкий разлет плеч, серые глаза, шрам на шее, лохматые черные волосы. Осторожно, словно с опаской, он кладет к памятнику букетик белых хризантем. «Привет. Знаю, что это бесстыдно, приходить сюда спустя столько лет, вымаливать прощение. Я отнял у тебя жизнь, и я ненавижу себя за это. Мне тридцать пять, и каждый день я думаю о том, что сотворил. Я не имею права сейчас стоять здесь, смотреть в твои глаза. У меня есть дочка, хотя я вовсе ее не заслуживаю. Никого не заслуживаю, поэтому не позволяю себе кого-то ещё полюбить» Он быстро смаргивает слезу, что оставляет блестящую дорожку на щетинистой щеке. «Прости, умоляю, прости меня. Где бы ты ни был, я знаю, ты ненавидишь меня. Прости. Завтра я уезжаю далеко, и больше не смогу вернуться. Прощай, Антон» Когда Рома уходил, на плечо ему приземлилась белоснежная веточка, нежно мазнула по его щеке лепестками. Рома кивнул, и, развернувшись, навсегда покинул Антона, оставив его утопать в море черемухи. Антон его простил.