chaconne.

***

      По случаю празднования совершеннолетия единственного сына и наследника в поместье Нишимура устраивают бал — классика, не единожды оглашённая устно и прописанная в семейных традициях. Рассылают пригласительные в другие, казалось бы, части света, указав в конце обязательную явку, ибо восемнадцатилетие бывает единожды.       Рики, будучи единственным наследником, совершенно не против. Впрочем, у него и нет выбора — его ставят перед фактом о том, что балу быть. Но несмотря на строгость соблюдения традиций, юноше позволяют участвовать в кишащих сборах: он лично составляет список произведений, которые бы хотел слышать в честь своего дня рождения, саморучно подписывает те приглашения, что показались ему наиболее привлекательными — знает, что в тех семьях полно чертовски очаровательных дам, возрастом чуть младших или абсолютно идентичных.       Интересуют ли его все те девушки взаправду? Нет, конечно, нет. Они красивы, бесспорно, только вот Рики никогда не привлекают люди, желающие жить по той любви, что прописана в книгах приторным слогом. Омерзительная эта вещь — любовь. Ему бы станцевать традиционный для их семьи танец, а после уйти в одинокое затишье, попрощавшись с партнёршей, желавшей совершенно иного. Насильно его не заставить — это мать точно понимает, зная характер сына; да и самого себя он заставить не сможет, даже если попытается.       Бессмысленно отрицать свою греховность, осознанную совсем недавно.       Рики, перед переписью приглашений, утверждает ту одежду, которая идеально бы вписалась в празднование его дня рождения, — меньше камней, утяжеляющих фрак, меньше металлов, которыми привыкли хвастаться родители, встречая гостей; также помогает разобрать весь тот бардак, что творится на кухне за несколько часов до бала, — несмотря на то, что дело это совершенно не императорское, ему отчего-то интересно узнать, чем на самом деле занимаются «за королевским занавесом».       Юноше никогда не узнать настоящих прелестей той жизни, что творится за пределами поместья. Признаться честно, ему совсем и не хочется покидать то, что имеется. Впрочем, и не пришлось бы покидать, ведь отец чрезмерно болен, а Рики вступит на престол совсем скоро, как бы придворные врачи ни пытались оттянуть близкую смерть господина Нишимуры. Тот же, обычно отлёживаясь в постели, предпочитает появиться на людях ради сына — может быть, позже он пожалеет об этом, ведь состояние его не позволяет подолгу находиться в душных помещениях, значительно переполненных людьми.       Балу быть — каменно и абсолютно железно.       Рики, ступив за порог поместья, поправляет жилет, спрятанный за белоснежным фраком, и склоняет голову в качестве приветствия матери — отец на встречу гостей не решается выходить, пообещав появиться во время традиционного танца. Женщина кланяется в ответ, улыбнувшись. Улыбка на её лице цветет лишь от вида сына, готового верно встретить каждого гостя, что прибудет в их поместье.       Шум колёс разносится за несколько вёрст от действительного места пребывания карет — они ещё где-то далеко, только вот у Рики уже сердце гулко стучит от накатывающего ожидания. Руки, спрятанные позади, за спиной, меж собой переплетаются довольно резко и крепко: юноша переживает, — тёплый визит с его стороны в очередной раз докажет хорошую воспитанность, а это значит лишь одно: сладкое для других притворство закрепится надолго. Рики в действительности не жалует столь огромное количество гостей, пусть из раза в раз нервничает и зубами прикусывает язык.       Когда носы карет виднеются чётче, Рики широко улыбается и снова мысленно готовится к встрече гостей — их чрезмерно много, потому придётся потратить битый час на эту, казалось бы, важную процедуру. Первая карета, излюблено украшенная синим бархатом и лазурными нитями, кажется, принадлежит господину Ли, прибывшему с удивительно похожими друг на друга сыном и дочерью.       — Добро пожаловать, господин Ли! — Отчего-то совершенно радостная женщина позволяет себе такую неформальность, спускаясь по лестнице и удерживая платье без помощи слуг, вероятно, обеспокоенных будущим состоянием вещи. Рики же, любезно склонившись перед мужчиной и юношей, обращает особое внимание на молодую госпожу Ли, объятую в белое платье. Оно ровно соответствует тому, что было прописано нишимуровой рукой в приглашении: тяжёлых украшений на ней не видать, а вот обильное количество атласных алых и угольных лент, обвязывающих тонкие запястья, точеную талию и худую шею, тяжело не заметить. Только вот Рики нравится всё — пред ним полная гармония цветов и элементов. Да и внешность девушки особенно притягательна: припухлые губы, отсутствие излишних щёк, острые черты лица. Великолепно.       — Здравствуй, госпожа Ли, — Рики сдержан, даже несмотря на волнение внутри, потому и говорит с лёгкой, манящей всех прохладой в голосе. Подобрав хрупкую кисть девичьей руки, юноша оставляет лёгкий поцелуй на угольной перчатке, что скрывает кожу. Заприметив несколько колец с крупными жемчужинами и гранатом, Рики с усмешкой глядит вслед девушке.       Какое омерзительное неуважение, ведь не принято девушкам надевать кольца поверх перчаток — эти украшения должны соприкасаться отнюдь с кожей, а не с бархатной или сетчатой тканью.       С младшим господином юноша прощается куда проще, считая, что не в его приоритетах заглядываться на молодых парней, выглядящих безбожно греховно. Да, не ему судить мужскую красоту, но на ухоженных господ глядеть всегда приятно — здесь спорить бессмысленно.       Шум колёс усиливается, а это значит, что совсем скоро ещё одна (быть может, и несколько) карета окажется рядом. Ещё одни гости, жданные уже давным-давно.       Карета, обитая чернильным бархатом, скудно украшена атласными вырезами, но приятно лоснится на пылком солнце. Госпожа Нишимура от него прячется под кружевным зонтом, некогда выкупленном, кажется, во Франции (Рики совершенно не уверен в этом), а после предлагает сыну вынести для него зонт побольше, на что получает вежливый отказ. Рики не пугается чуть розоватого загара, лишь изредка уберегая самого себя от потери идеально белой кожи. Впрочем, всё это не имеет значения, ведь его взгляд направлен строго на гостей, покинувших карету. Прибыло семейство Кан, кишащее наследниками. Рики совсем не припомнит имён, ведь с юношами лично никогда не пересекался, но он помнит одно: два, отчего-то не похожих друг на друга, брата вечно спорят за то, кому приходить ко власти после молодого отца. Наверняка очевидно: старший должен занять трон, только вот господин Кан поставил иные условия, решив распоряжаться семейными правилами так, как ему вздумается. Спорам не будет конца. В семье у них нет девушек — лишь госпожа Кан, безмерно любящая Нишимуру-младшего.       — Рикуша! — да, придумывать прозвища, слащаво приклеенные к человеку, она умеет и делает это чересчур хорошо. Братья Кан, готовые расхохотаться, получают по спинам от отца, всё же не забывая о договорённости вести себя уважительно. — Какой жених, какой большой! — Женщина, несмотря на объёмное платье, оказывается рядом с юношей довольно быстро и тянется обниматься, на что получает отказ.       Рики ненавидит объятья, использованные в качестве приветствия или прощания. Рукопожатия — сколько угодно, но только не объятья.       — И Вам доброго дня, госпожа Кан. Я очень рад видеть Вас и Вашу семью. — Рики, словно совмещая приветствие и извинения, кланяется довольно низко и улыбается после, провожая взглядом негодующую женщину. Парней и мужчину Рики провожает охотно, стараясь скорее избавиться от излишнего внимания к себе.       В семье Нишимура принято в первую очередь поздравлять родителей (конечно, в большей степени — мать) с рождением детей, потому при входе гостей все поздравления получает госпожа Нишимура — Рики получит их тогда, когда начнутся безустальные танцы.       — Матушка, — юноша тихонько подзывает госпожу, чуть склонившись для более скрытного разговора, — сколько карет ещё к нам прибудет?       — Около осемнадцати, Рики-я. Уже утомился? — женщина осторожно смахивает пальцами юношескую отросшую челку, некогда собранную и смазанную сахарным раствором для закрепления практически на самом затылке. — Ты можешь охладиться в поместье, пока прибывают гости. Загляни к отцу или останься в комнатах поменьше, навести убранный чердак.       — Посмею удалиться, матушка. Приятного Вам времяпрепровождения. — оставив смазанный поцелуй на материнской щеке, Рики молчаливо прощается с ней и слугами, кланяющимися чуть ли не в ноги, а после скрывается за тяжёлой дверью. Горящие не только от солнца, но и предвкушения щёки обдаёт приятной прохладой, сквозящей откуда-то из открытых окон, — наверное, в садовой стороне уйма тени. В глазах мелькают танцующие кляксы, обычно оставленные на неудавшихся письмах, а пальцы приятно покалывает от резкой смены температур.       Обнаружив посторонний, вполне оправданный шум, Рики спешит скрыться с места нахождения, дабы не прослыть невежею. Ближайшая лестница находится позади, потому юноша срывается на необходимый лёгкий бег и переступает через одну ступень, всё же следя за своими брюками — они и без этого выглажены за это утро дважды. Белый фрак не остаётся без внимания, ведь Рики правит его на плечах и надеется не задеть все мазанные невесть чем углы в поместье. Впрочем, ему это удаётся, а сам он довольно быстро оказывается на втором этаже, прикладывая ладонь к сердцу — оно бьётся невыносимо быстро. Несмотря на лёгкий бег, адреналин, кой растекается по крови, всё равно бушует. Оглядевшись по сторонам, юноша принимается осторожно вышагивать, стараясь не стучать начищенными каблуками кожаных туфель — они идеально глянцевые и чёрные. Рики о таких и мечтал.       Одна из дверей, что ведёт в его собственные покои, отчего-то открыта — наверное, там готовят что-то невообразимо праздничное, что Рики наверняка смахнёт при попытке отлично выспаться хотя бы в день празднований. Мельком глянув в комнату, юноша замечает во всю хлопочущих, бегающих и волнующихся слуг. Они застилают кровать бархатными алыми простынями по просьбе владельца комнаты, чуть отбивают пуховое одеяло и ворошат подушки, только-только объятые угольными наволочками. Покрывало сегодня белое с кровавыми розами, вышитыми искусственными камнями.       Красота.       Сегодня работают не только слуги-девушки, но и юноши, которым так же была выдана праздничная форма, соответствующая прихотям именинника. На девушках красуются чёрные сарафаны с бантами на спине, хлопковые рубашки, белые колготы и алые ленты, убравшие волосы от лица. У юношей же непозволительно открыты ноги угольными шортами, а вот руки прикрыты хлопковыми рубашками с черными завязками на шее, а поверх надеты лёгкие жилеты, распахнутые из-за отсутствия пуговиц; на ногах красуются алые гольфы и чёрные туфли.       Конечно, госпожа была в ужасе, узнав, какая форма будет у слуг в честь дня рождения сына, но быстро смирилась с этим фактом, одобрив лишь девичьи наряды.       Покинув место некой слежки, Рики направляет на поиски лестницы, которую иногда тяжело заприметить из-за количества повторов в поместье. Но несмотря на все это, он быстро находит ступени, мгновенно возвышаясь и убегая на чердак, кой действительно убран, — снова по просьбе Нишимуры-младшего, глянувшего на собственные детские снимки. Там он, счастливый ребёнок, восседает на кресле, обитом ласковым бархатом, и ярко улыбается. Тяжело было узнать то, что находится позади него, но по круглому окну — вполне возможно.       Теперь здесь чересчур пусто, а то круглое окно совсем не похоже на круг — сделали новое, по форме треугольной крыши. Оно в разы больше, и из него можно глянуть на приезжающие одну за другой кареты и выходящих гостей, кланяющихся слащаво низко. Рики усмехается, когда замечает карету, обитую молочным бархатом и принадлежащую господину и госпоже Пак. Следом за ними выходит их сын, объятый в алый фрак и чёрный жилет, накинутый на тёмную рубашку. У Рики язык не поворачивается, чтобы сказать о его привлекательности вслух, но и думать он о таком не смеет, решив заострить своё внимание на девушке, вышедшей следом, — пакова спутница, очевидно. Грудная клетка у неё открыта квадратным вырезом, но руки спрятаны за лоснящимися атласными рукавами. Она не менее красива, нежели тот, кто осторожно берет её за руку и осторожно улыбается, будто стараясь не показываться людям.       Усмехнувшись вновь, Рики отходит от окна и, решив, что стоит ему, однако, спуститься к гостям, вздыхает — приводит себя и свои дурные мысли в порядок, стараясь как можно скорее покинуть чердак и не навредить своим вещам.

***

      Балу, однако, быть.       Господин Нишимура, всё же спустившийся по своему обещанию, усаживается на своё законное место и укладывает руки на подлокотники. Госпожа Нишимура, сидящая по левую руку от мужа, улыбается и спрашивает, всё ли хорошо и стоит ли сделать что-то для комфортного пребывания здесь, — получает быстрое «всё в полном порядке» и отказ от дополнительных услуг. Супруги, сидящие ближе к центру, но, в то же время, поодаль от остальных гостей, разместившихся семьями за отдельными столами.       Рики, коего всё ещё не видать в огромной зале, всё же извинялся перед теми, кому лично не пожал руку или на чьей кисти не оставил лёгкий поцелуй, возместив ущерб. Юношу простили все — поголовно; однако, не решились портить празднование ни себе, ни имениннику, выглядящему безбожно красиво. Девушки, что прибыли в поместье, однозначно и точно хотят станцевать с ним традиционный танец, закрепленный как таковой в семейном уставе.       Оркестр, давно сидящий на своих местах, подает признаки жизни, начиная играть что-то совершенно непринуждённое и лёгкое. Мелодия донеслась до дальней стены комнаты и приятным эхом отразилась о тёмную поверхность, возвращаясь к людям, цепляющим струны скрипок и гитар, а также ударяющих ритм о ручные барабаны и ударяющих попеременный ритм о кастаньеты. Эта мелодия нравится многим, ведь некоторые, сидящие отчего-то грустными, вдруг оживляются, словно оркестр, и принимаются усиленно обсуждать предстоящее мероприятие.       Вместе с тем и слуги принялись забегать в залу, суетливо раскладывая кровавые тканевые отрезы, кои принято называть салфетками, и на ходу натирая стеклянные бокалы. Скатерти, выстланные на столах, сегодня роскошно белые с вышитыми молочными волнами — стулья же накрыты угольной тканью, дабы мягко слиться с интерьером комнаты. Как только все салфетки и бокалы выданы, девушки-слуги покидают залу и, не закрыв за собой двери, пропускают юношей, ничуть не смущающих остальных гостей. Быть может, у девушек это вызвало немалый интерес, ведь парням не принято без причин оголять бледные колени.       Выглядит весьма красиво.       Юноши начинают разносить острые приборы, лоснящиеся от света дорогущей хрустальной лампы, и фарфоровые тарелки, умудряясь порхать на огромные расстояние, словно большекрылые бабочки вполне необычной расцветки. Девушки взаправду засматриваются на парней, которых заранее подготовили к проходу гостей, — Рики лично за этим проследил, не позволяя оставить хотя бы одного юношу без должного ухода. Кажется, госпожа Ли прячет смущенный взгляд за веером, раскрытым неприлично резко и громко — её старший брат весьма напуган таким поведением, поэтому интересуется, все ли в порядке. Конечно, она в порядке, ведь всё приходит в норму, когда юноши скрываются за тяжёлыми дверями.       Но появляется Рики.       Поправив белый фрак у плеч, юноша появляется на небольшом балкончике под потолком, улыбнувшись, — такое количество гостей (с такой высоты) кажется неимоверно небольшим и даже приятным. Взмахнув руками в качестве очередного приветствия, Нишимура обращает взгляд на родителей и уважительно склоняет голову для отца, впервые увидев его за этот день. И его берет некая гордость за отцовскую смелость и пожертвование собой ради пустых празднований.       Нишимура-младший пару раз хлопает в ладоши: двери открываются вновь, а гости, чуть напуганные таким совпадением, улыбаются, когда замечают первые блюда, лежащие на юношеских руках, и напитки, находящиеся в девичьих. По бокалам разливается ягодный морс, цветом напоминающий алый нишимуров жилет, а тарелки с морскими закусками остаются в центре каждого небольшого стола, дабы хватило всем. Назвать это отвлекающим манёвром довольно тяжело, только вот когда господа и дамы обращают свой взгляд на балкон, обнаруживают лишь прохладную пустоту; кто-то и вовсе вздрагивает.       Конечно, Рики никуда не делся — просто спустился на первый этаж, дабы присоединиться к долгожданному ужину и привычно обсудить предстоящее. Позади его родителей, уже разговаривающих с другими семьями, есть потайная дверь, чрез которую Рики появляется в зале и становится у своего места, обозначенного молочным отрезом ткани. Музыка на мгновенье затихает, все настороженно глядят на именинника, снова удивляясь его появлению.       — Дамы и господа, — привлекая внимание к себе вновь, юноша поднимает бокал, наполненный всего лишь морсом, и смеет продолжить, — перед тем как мы приступим к настоящему празднованию, я хочу поблагодарить вас за нелегкое прибытие в наше поместье. Знаю, многие прибыли к нам из дальних частей света, потому вам отдельная благодарность за неравнодушие ко мне и моей семье. Спасибо. — оглядев всех присутствующих, юноша возносит бокал к потолку, как бы попросив взять свои, а после делает небольшой глоток, наслаждаясь приятным ягодным вкусом. Рики знает: на губах он останется надолго (наверное, лишь домашнее вино способно перебить сладковатый привкус без спиртных добавок).       Когда юноша усаживается за стол, в залу врываются девушки и юноши, принёсшие то горячее, что пахло безумно вкусно, — Нишимура, кажется, действительно проголодался, раз так резко реагирует на простой, казалось бы, ужин. Гости снова оживают, пробуя закуски и уже предвкушая то, что им подадут с минуты на минуту.       За нишимуровой щекой оказывается кусочек томата, проколотый вилкой, а его взгляд падает на госпожу Ким, прибывшую в последнюю очередь: на её кистях красуются кружевные перчатки, а на них нет ни одного кольца, что вызывает должное уважение к девушке. Она, прежде чем попробовать горячее, осторожно снимает их и укладывает, вероятно, на свои колени, не решаясь мгновенно обращать на себя юношеское внимания и демонстрируя равенство со всеми мужчинами её же возраста.       Смелость с толикой женственной вольности.       Бледные пальцы, ухватившись за вилку, вызывают неподдельный интерес, оттого Рики чуть заметно улыбается и, дабы скрыть растянутые губы, ведет по ним каёмкой бокала, делая глоток. Уже совсем скоро вынесут в люди вино, разрешённое для питья совершеннолетнему сыну. Конечно, за Нишимурой есть грех в распитии спиртного в шестнадцать лет — было это единожды, но об этом случае никто так и не узнал. Да и не узнают, пока Рики не сознается саморучно.       Когда госпожа Ким перестаёт быть интересной персоной, юноша переключается на госпожу Ли, манящую особой застенчивостью, и оглядывает её: те ленты, что повязаны на тонких запястьях, обвязывают руки по плечо, дабы не оказаться в ужине. А та лента на шее, особенно алая, наверняка неприятно давит на горло, потому брат госпожи Ли перевязывает её, соорудив лёгкий бант и не испортив женскую красоту.       Впрочем, так продолжается весь вечер: Рики старается зацепить свой взгляд на мелких движениях дам, что присутствуют здесь, вероятно, по его душу; старается на мгновенье забыться в женственности, кишащей со всех сторон — куда не глянь, там обязательно будет сидеть молодая госпожа, краснеющая при неловком столкновении взглядов. Остальные же гости, включая молодых юношей, не так сильно привлекали Рики, потому внимания он им не уделял. Все спокойно себе трапезничали, принимаясь выпивать в больших количествах, ибо вынесли то вино, нахваленное отцом (пожалуй, неспроста), и новые бокалы, вычищенные до блеска. Гости однозначно оценили всё то, что было предоставлено семьёй Нишимура, ведь каждый хвалил готовые блюда и ел их с особой любезностью.       Наступает время танцев: сначала, конечно, танцуют все желающие под ту музыку, что была предложена списком Рики. Юноша же отказывается от этого танца, предпочитая оставить свои силы на традицию, ибо её нарушать греховно. Вместо активности Нишимура хватает чистый бокал и заполняет его вином, наслаждаясь виноградным привкусом на языке. Да, ему железно и каменно нравится этот напиток, чего не скажешь о госпоже Ли, говорящей брату о том, что ей не стоит выпивать перед танцем. Господин Ли-младший ни в коем случае не отказывается от вина, выпивая уже второй бокал и явно об этом не жалея.       Совершеннолетие бывает всего раз, верно? Верно. Ли свой уже пережил, кажется, пару лет назад (может быть, Рики именно там позволил себе такую вольность — он не вспомнит, правда).       Все, кроме нишимурова отца и его самого, вышли изо стола, предпочитая размять наверняка затёкшие конечности и развеяться перед очередным бокалом вина или чего крепче, что «детям» не предлагают. Рики даже не знает, что принесли взрослым и, вероятно, крепким в небольших вазонах с вытянутым носом — очевидно: это не чай или его подобие.       Музыка вновь приятно льётся по зале, предпочитая добираться до Рики эхом и лёгкими отголосками чужих голосов, обсуждающих предстоящий танец.       Как раз о нём: традиционный для семьи Нишимура танец (не трудно догадаться) — Чакона. Юноша до сих пор не знает, какова причина выбора именно этой композиции, ведь полно других произведений, достойных звания «традиции». Его, конечно, всё устраивает, но мотив всё ещё неясен. Этот танец довольно весёлый, затратный на силы, а вот движения там простые для запоминания, потому, вероятно, каждая присутствующая здесь дама (нишимуровых лет) смогла выучить лёгкие шаги и взмахи руками.       Рики, поднявшись из-за стола, глупо улыбается и, не решаясь протянуть руки к потолку для разминки, вздрагивает — сразу же поправляет жилет и фрак, дабы привести свой внешний вид в порядок. Делая мягкие шаги в сторону просторного места для танцев, юноша по неосторожности врезается в одного юношу-слугу. Конечно, он кривовато извиняется, склоняя голову, и подмечает: те вязочки, что должны бантом крепиться на юношеской шее, двумя лентами свисают на грудной клетке. Замечание он не успевает сделать: упускает юношу из вида и опьяневшим взглядом гуляет по остальным черно-белым людям, стараясь высмотреть ещё одни алые гольфы.       Не выходит.       Все слуги разбежались, покинув залу и оставив Рики с чувством неисполненного долга в виде ругани. Ему, конечно, не хочется никого ругать в свой же день рождения, но, вероятно, придётся.       — Господин Нишимура! — Рики по голосами различать совсем не умеет, потому приходится поднять голову в ту сторону, откуда его позвали. Кажется, это госпожа Кан. — Пришло время выбрать партнёршу для Вашего танца.       Рики, кажется, не в должном состоянии, чтобы выбрать ту, которая действительно ему по нраву. Ему бы помочь, да вот только традиции отрицают любую помощь третьего лица. Однако, несмотря на всё это, он вспоминает о той, что привлекла его своей смелостью и вольностью.       Госпожа Ким.       — Дорогие дамы, — Рики изредка лишь жалеет о том, что позволил себе выпить два бокала вина, совершенно не умея это делать правильно, — мне не хочется оставлять обиду, но выбор мне следует сделать. И, пожалуй, сегодня я станцую с госпожой Ким.       Конечно, остальным девушкам становится невообразимо обидно и тошно от таких слов, хотя они прекрасно понимают: им тоже нужно будет танцевать, только вот с другими юношами, не с именинником.       На девичьих кистях снова красуются кружевные перчатки в цвет лакрицы, недавно вышедшей в свет. Протянув раскрытую ладонь, Рики официально приглашает девушку для танца и не смеет ждать отказа, ибо права выбора у неё совсем нет. Не он так решил — традиции. Она, конечно, соглашается и шагает следом за юношей, пытаясь смущённо скрыть лицо в полу. Забавная. У нее это вряд ли получится, ведь каждая девушка считает должным опрокинуть тару с ненавистью на госпожу Ким, выбранную для танца. Она, бедная, получает чрезмерно много угнетения, и, возможно, это не принесёт ей удовольствия во время танца.       Центр залы тут же оказывается заполненным: Рики встаёт напротив девушки, перед этим осторожно поцеловав прикрытую кисть руки, и убирает свои руки за спину. Глаза он на мгновенье прикрывает, стараясь представить все те репетиции, где он был в полном одиночестве. Музыка, неожиданно разразившая комнату, подаёт начало танцу — значит, все пары приготовились и теперь стоят ровно в том положении, что и ведущие юноша с девушкой. Нишимура делает первые шаги, условно наступая на девушку, мягко отпрыгнувшую назад и схватившуюся за платье — мешает. Он осторожно, но так нелепо улыбается, когда оглядывает своеобразно лисий прищур, в эти мгновенья абсолютно уверенный, — от смущённой госпожи Ким не осталось и следа; может быть, разве что лёгкий цветочный шлейф, приятно возникший перед носом. Нишимура и девушка делают синхронные движения, поворачиваясь вокруг себя и мягко выкидывая ногу в сторону для следующего поворота. Несмотря на всю прелесть девичьей фигуры, у Рики перед глазами плывёт треснувшее зеркало, перед которым ему приходилось тренироваться. Только вот до безумия суеверная госпожа Нишимура вскоре завесила все разбитые зеркала, не желая оставить на сыне грешную метку.       Поздно спохватилась.       В том зеркале, отражающем лишь нишимурово тело, появляется безликий юноша с лентами на шее, что свисают на грудную клетку, открывая безбожно острые ключицы — они сродни молоку по цвету. Рики совсем не уверен, можно ли ему о таком думать, потому он встряхивает головой и выбивает сладкую прядь из копны — она валится на лоб. Госпожа Ким, конечно, замечает туманность в глазах партнёра, но не спешит спрашивать, ведь Чакона — танец молчаливый. Здесь не требуются слова и излишние разговоры, ибо партнёры должны забавляться молча.       Отчего-то Чакона всегда заканчивается не теми прыжками, которыми был начат танец, а вальсом, нежно выливающимся в мягкие прикосновения и абсолютное сближение партнёров. Рики, подобрав девичью ладонь и талию в свои руки, притягивает госпожу Ким к себе и вновь улыбается, словно глупый. Не то чтобы это приносило ему особое удовлетворение, всего лишь алкоголь даёт о себе знать. Рики невероятно липкий в таком состоянии, потому щекой валится на девичий висок и осторожно прикасается губами к тёплой коже. Не целует, не в коем случае, так вышло случайно.       — Вы сегодня невообразимо очаровательны, госпожа, — шепчет юноша, решая, что никому иному не следует этого слышать. — Ваши перчатки и платье отлично подходят Вам. — конечно, девушка ненароком млеет и понемногу плавится в юношеских руках, позволяя своим ладоням расслабленно скользнуть по его плечам.       Глупая.       — Вероятно, Вы ожидали увидеть Вашу персону на этом месте, не так ли? Вы мне понравились, — девушка отрицательно мотает головой, не в силах обратить взгляда на Нишимуру. Может быть, ей всё ещё боязно быть политой упрёками, но, быть может, её уверенность снова пустилась в свободный пляс, оставляя хозяйку в центре залы.       Хорошо, Рики, находясь под воздействием алкоголя, готов признаться самому себе: пребывать в игривом состоянии с девушками, конечно, до нелепого забавно, но ему будет тяжело ужиться с ними один на один — так, как хотят родители, и так, как по-дурацки принято традицией. Он не позволит девушке увидеть себя без фрака и жилета, не позволит притронуться к нагим частям тела, потому что знает: ему не понравится. Сегодняшнее рукопожатие с господином Ли-младшим были в разы приятней, нежели очередной поцелуй дамских рук.       Пока он стеклянно трезв, он готов уважать и готов быть уваженным.       Рики облегчённо вздыхает, как только музыка танца прекращает свой счёт и больше не давит на больную голову. Боль эта, к слову, взялась из неоткуда — быть может, вино следовало пить так, как это делали старшие, пребывающие в прекрасном настрое и продолжающие пританцовывать и аплодировать парам, кончившим танцевать. Юноша же, что-то шепнув матери и в знак извинения склонившись перед гостями, смеет покинуть залу по собственному желанию. Отчего-то в голове затесался тот юноша с развязанными лентами и покидать он её явно не планирует, приятной дымкой расплываясь перед глазами.       — Господин Нишимура, Ваши покои готовы! — девушка, нервно перебирая тот отрез ткани, что пошёл на салфетки, подбегает к Рики и обеспокоенно глядит, не совсем понимая, в чём дело. — Что-то случилось?       — Найди мне того, у кого сегодня были развязаны ленты на шее и проводи до моих покоев. Мне нужно с ним поговорить. — девушка, не смея противиться, кивает головой и тут же скрывается за углом, коридор за которым ведёт в комнатки слуг. Рики сейчас тяжело назвать разозлённым, но таким он показался девушке. — А ещё скажи гостям, что ни одна душа не смеет меня беспокоить до обеда следующего дня.

***

      Стянув отчего-то душный фрак с плеч, Рики закидывает его на руку и, закрыв за собой дверь в ванную, вздыхает. Так значительно легче. Оглядывает самого себя в целом зеркале и подмечает испорченную причёску, от которой не помешало бы избавиться, — конечно, это возможно, если пару раз окатить голову тёплой водой, только вот Нишимура ленив и чересчур, как оказалось, устал от светских посиделок, именуемых празднованием дня рождения. Вроде он именинник, но никто его больше не ищет, предпочитая переступить привычные традиции и позволить юноше отдохнуть. Конечно, его отец не припомнит у себя такой усталости, ведь он провёл ту ночь так, как полагается.       А Рики вот не может.       Окатив лицо тёплой водой, юноша мгновенно млеет и окунает руки в металлический таз, позволяя себе расслабиться и настроится на разговор, из которого вряд ли выйдет что-то дельное — затуманенный вином разум не в силах поднять головы, чего уж тут. Но Рики не может отрицать резкий прилив сил, который как раз случился два года назад — спать в тот момент совсем не хотелось, потому юноша просидел в библиотеке всю ночь, рисуя на листе то, что приходило в голову. Не то чтобы ему было весело, просто силы стоило уместить хоть где-нибудь.       Впрочем, Рики довольно быстро справился с привычными процедурами, всё-таки сумев вытащить ладони из приятной по температуре воды и сумев поднять чуть ослабшее тело с бортика ванны, на коем он и сидел. Таз с прохладной водой опустел при попытке взбодриться — наверное, ему это чуть-чуть помогло. Самую малость, вернувшую его к имитации стеклянной трезвости. Скинув с себя алый жилет, Нишимура оставляет его на раковине и осторожно открывает дверь, вспоминая о госте, который должен прибыть по приказу.       И действительно: посреди комнаты стоит тот юноша, неловко переминаясь с ноги на ногу и стараясь найти себе место в покоях господина, коего ему всегда следовало слушать. Обернувшись на шум открытой двери, юноша прячет руки за спину — вероятно, напуган резким появлением владельца комнаты.       — Господин Нишимура, Вы хотели видеть меня. — излишняя констатация факта, к которой даже Рики не стал прибегать.       — Хотел, конечно, — начинает юноша, расстегнув у шеи пуговицу белоснежной рубашки и подперев и без того хорошо стоящую тумбу бёдрами, — Почему ты весь вечер щеголял по залу с развязанными лентами? Как погляжу, уже завязал.       — Это вышло по глупой случайности, господин. У меня не было времени на завязку этих лент, да и… я совсем не умею вязать банты. Простите меня, больше такого не повторится.       — Уверен, что останешься здесь, Сону? — Рики знает каждого, кто работает здесь, поименно, потому и теперь с легкостью узнаёт этого юношу, что казался всегда хорошим и даже правильным — в нём никогда не было изъянов, на него никогда не жаловались. — Ты испортил моё единственное совершеннолетие и хочешь остаться здесь? Забавно.       — Господин Нишиму…       — Хватит формальностей. Пока мы одни, позволено называть меня Ники. — не так давно юноша придумал для себя второе имя, желая делиться им с тем, кто того заслуживает или кому просто повезёт оказаться под мягкой его рукою. — Впрочем, ты должен это знать.       Сону кивает будто бы в пустоту, а после ощущает чужое присутствие ярче: к его плечам осторожно прикасаются, вероятно, пытаясь повернуть в нужную сторону для Нишимуры. Рики всё же смог это сделать, осторожно оглядывая юношу перед собой и находя невообразимо глупые сходства с госпожой Ким: лисий прищур, виновато смотрящий прямо в глаза, приподнятая из-за разницы в росте голова и мягкие, будто тёплые черты лица. Но девичий образ моментально растворяется меж пальцев, словно пляжный песок, — больше не поймать. Теперь перед Рики основательно и точно Сону, больше не плывущий дымкой перед глазами, — теперь Рики видит его отчётливо и тонет взглядом в молочных ключицах, которые сейчас, к сожалению, практически не видны.       — Станцуй со мной. — Нишимура не даёт право выбора, ведь никому, кроме именинника, оно не дано. Если юноша выбрал Сону, то ему придётся станцевать с полным отсутствием знаний о Чаконе. Конечно, эта фраза произнесена лишь из побуждений найти в этом особую выгоду: танец наверняка поможет Сону остаться на законном месте, ибо податься ему больше некуда.       — Я не знаю ни единого движения, Ники… — будто бы на пробу проговаривает нишимурово имя и осторожно заглядывает в глаза.       — Я не прошу танцевать первую часть танца — есть вторая, вальсовая. Все её знают, не пытайся отрицать.       — Но разве принято танц…       — Я выбрал юношу, значит, смею танцевать с юношей. Если матери это не понравится, вероятно, она не уважает мой выбор. — конечно, в головах каждого живущего в этом городе есть памятка о том, что «человек твого пола не твой человек». Мягко сказано, зато какое великое наказание, на которые Рики изредка приходится глядеть.       — Она любит Вас, Ники. Она уважила то, как Вы решили нас одеть. — верно, конечно. Госпожа Нишимура по сей день любит своего сына, позволяя ему, однако, всё то, что вздумается. Ограничивать его умеет лишь отец, поставивший Рики перед строгим фактом: без привычных выходок перед гостями в свой же день рождения.       Ники лишь кивает в ответ, подхватывая юношеские руки и укладывая их на свои плечи, — свои ладони позволяет оставить на чужой пояснице и позволяет самому себе оказаться чуть ближе. Музыкой он насытился, ему хватило этого, потому сейчас лишь тихонечко напевает знакомую мелодию и осторожно двигает бёдрами, позволяя Сону повторять движения и шагать в том же направлении. Рики, прижимаясь влажной щекой к чужому виску, прикрывает глаза и ощущает приятный аромат — кажется, цитрусы и что-то цветочное. Если честно, то Сону совершенно точно неловко от происходящего, потому он просто двигается туда, куда шагает Нишимура, и изредка вскидывает плечами.       Когда нишимурова голова валится лбом на чужое плечо, Сону боязливо округляет глаза и сильнее цепляется за рубашку. Конечно, Рики в полном порядке, ведь у него свои мысли, плывущие от одного виска к другому. Его тёплые губы нарочито влажно целуют молочную шею и заставляют худое тело вздрогнуть.       — Ники!.. — Сону пытается отпрянуть, только вот не выходит: его держат довольно крепко. — Что Вы делаете?..       — Очевидно, целую тебя, Сону. Задаёшь ужасно глупые вопросы. — пальцы дёргают бант на шее, он тут же рассыпается по грудной клетке и висит так же, как и несколько часов назад.       — Так ведь нельзя… — как только ворот рубашки чуть распадается по разным сторонам, открывая начала молочных ключиц, Рики невесомо ведёт по коже пальцами и убеждается в её бархате.       — Мне хочется согрешить перед тобой, Сону. — будь Сону внимательней и резче, наверняка бы успел предотвратить всё то, что надвигается на его голову. Нишимуровы губы приятно ныряют в ключичную ямочку, осторожно целуя. — Не единожды.       — Вы пьяны, Ники!.. Пожалуйста, не делайте этого в таком состоянии!.. — Сону никто не станет слушать, ведь противоречить господину сродни неуважению к самому себе. Ники, подхватывая невероятно лёгкое тело за бёдра, шагает в сторону приготовленной кровати. Это тело мгновенно утопает в алых шёлковых простынях, а у Сону возникает желание в них потеряться или, пожалуй, остаться навсегда — оголенные шортами колени не впиваются в пружинистый матрац и забавно скользят по алому шёлку. Никогда ему не доводилось ощущать что-то подобное. Однако, несмотря на желание спрятаться, Сону довольно быстро находят, и Рики усмехается, когда оглядывает красные щеки. В комнате довольно прохладно, несмотря на теплоту от свечей, потому иные варианты, кроме стеснения, мгновенно исчезают.       — Сону-я, посмотри на меня. — голос у Рики невероятный, ведь сейчас его тон глубже, но в то же время будто бы мягче и слаще. Юноша, конечно, откликается, дергая головой, только вот взгляд не желает переводить, довольствуясь закрытыми шторами. Пуговицы на чужой рубашке довольно быстро выбираются из петель, только вот Рики не спешит обнажать чужое тело, дожидаясь выполненной просьбы. Сону в действительности не спешит обращать взгляд на господина, но когда горячеватые пальцы обнимают подбородок, у него не остаётся выбора.       Глаза в глаза.       По молочной груди (образно, конечно) разливается горячий воск, значащий лишь особую неловкость и что-то ещё, что назвать одним словом тяжело. У Сону мысли тонут в кипящей жидкости, и он почему-то позволяет себе в ней утопать, обжигаться, покрываясь нелепыми пятнами. Нишимуровы пальцы заставляют кожу становится ровно такой же, как и шёлковые простыни, — алой. Юноша не в силах сделать что-то такое, на что бы тело перестало так реагировать.       Раскрывая расстегнутые крылья рубашки, Рики улыбается и пересчитывает под пальцами рёбра, виднеющиеся чересчур отчётливо. Сону, однако, пытается скрыть нагие участки тела, но у него совсем не выходит — заместо этого его жилет оказывается наверняка за пределами постели, а рубашка нелепо свисает лишь на кистях из-за приподнятого положения тела. Когда чужие губы боязливо мажут по животу, Сону вздрагивает и чуть хмурит брови — однако, после пары приятных поцелуев, поднявшихся к груди, он млеет и позволяет себе упасть на спину, не обращая внимания на рубашку.       — Ты пахнешь невероятно сладко. — после сказанного у Сону в груди льётся что-то иное, но оно не менее горячее, нежели расплавленный воск. Чужие губы оставляют влажный отпечаток у отчего-то затвердевшей бусины соска — юноша не в силах относиться к такому молча, потому еле различимо вскрикивает и хватается за простыни, пропуская их меж пальцев. Опрокидывает голову назад, сильнее прогибаясь в пояснице, когда влажные мазки языка делают донельзя приятно. Открытые шортами колени дрожат невообразимо сильно, как никогда не дрожали от страха или предвкушения очередного празднования.       — Позволишь? — нишимуровы пальцы надавливают на припухлые губы, осторожно их размыкая и, вероятно, спрашивая разрешения на окончательное пожертвование себя грехам. Сону отчего-то соглашается, вновь стараясь спрятать своё тело меж шёлковой материи, а мысли — в углу комнате. Губы Ники бесцеремонно бьются о чужие, позволяя целовать как нижнюю, так и верхнюю. Юноша же не знает, что ему стоит делать, потому доверительно прикрывает глаза и оставляет губы в приоткрытом положении, однако, позволяя господину делать то, что захочется.       Чрезмерно резво сдался.       Сону совершенно не ощущает чужих прикосновений: он не чувствует, как абсолютно нагие бёдра ложатся на кровать; перестаёт чувствовать собственные алые пальцы, перебравшиеся на нишимуровы плечи; перестаёт чувствовать чужие губы на своих — обнаруживает их на груди, а после ощущает осторожный укус. Сону и не знал, что во время праздничной ночи принято кусаться и, чего боле, оставлять алые пятна. Взглянув на юношу, Рики усмехается и объясняет посыл своих действий:       — Хочу сделать тебя своим на эту ночь. — в этот раз Нишимура кусает за рёбра, после мягко оглаживая ранение пальцами, ибо нарочито больно делать не хотелось. — Как и полагается. — Рики не перестаёт соблюдать традиции, значительно изменяя их под собственные предпочтения и партнёра, выбранного на эту ночь. Всё должно быть в рамках прописанного, потому юноша старается создать комфортную обстановку и старается уважено относиться к Сону, ведь иначе нельзя.       Когда чужое колено, объятое тканью брюк, мягко потирается о совершенно нагой пах, Сону окончательно осознаёт своё положение и готовится провалиться из-за особого стыда перед господином куда-нибудь глубоко, ибо такое недопустимо между двумя юношами. Только вот деваться ему некуда: его официально присвоили, молчаливо не позволив покинуть спальню раньше утра. Сону остаётся быть нелепо послушным, каким всегда приходилось быть, и остаётся верным тому, кто ни разу не сделал больно. Рики — удивительный человек, уважительно относящийся к сословиям ниже. Они ведь тоже люди, верно?       Сону совершенно точно (уже в который раз) теряется во времени и в огромных нишимуровых покоях, потому что перестаёт замечать юношеские действия напротив: к нему больше не прикасаются; те свечи, что горели на обеих тумбах, больше не греют (конечно, за исключением одной, над которой Рики держит металлическую тару с неизвестным содержимым), а тело отчего-то дрожит — будто бы Сону пропустил всё то, что ему говорили до той поры. Рики, оставив ту ёмкость на тумбе, мягко потирает свои пальцы друг о друга — и лишь тогда юноша смеет заметить неестественный блеск на тёплой коже, но не понимает, к чему всё это.       Точно что-то упустил.       Сону, опустив взгляд на нижнюю часть своего тела, замечает отчего-то вставший половой орган и смущается пуще прежнего. Заприметив столь бурную реакцию, Нишимура ведёт чистой ладонью по горящим щекам и тихонько смеётся, стараясь разбавить угнетающую обстановку своей улыбкой.       — Ты очарователен, Сону. Однако, мне стоит почаще тебя смущать. — в ответ на это Сону отрицательно мотает головой, чем вызывает удивительно искреннюю улыбку на чужих губах. Признаться честно, юноша впервые видит Нишимуру таким.       Приподнимая лёгкие молочные бёдра, Ники охотно поглощает их мякоть и тепло, а также охотно довольствуется юношеским нагим телом, однако, не силах представить здесь девушку. Ему нравится в Сону всё, даже несмотря на прежнюю злобу из-за такой вольности. Угольная подушка оказывается под чужими ягодицами, а нишимуровы пальцы, чем-то смазанные, находят себе место на колечке мышц, осторожно потирая и стараясь расслабить. Конечно, чуть позже Сону вспоминает, как готовил нишимуровы покои, расставляя пару металлических баночек с вазелином. Да, наверное, они для этого и нужны. Ноги послушно расстаются, раскрываясь довольно широко, а Сону вновь хватается за чужие плечи, уже не желая соблюдать все те приличия, о которых написано в трудовом договоре.       Все приличия перестали существовать.       — Сону-я, потерпи совсем немного, хорошо? Клянусь, что не будет больно, как только ты перестанешь переживать и побудешь сильным мальчиком. — юноша кивает и прикрывает глаза, стараясь расслабить напряжённое тело. Рики, конечно, это ощущает, потому позволяет себе толкнуться двумя фалангами, обильно смазанными вазелином, одновременно. Всё ощущается вполне терпимо ровно до той поры, пока пальцы не входят окончательно, пусть и постепенно. Сону боязно даже давить на чужие плечи, покрытые тканью рубашки, ибо они чересчур прекрасны для порчи, только вот Ники требует компенсировать возможную боль сильной хваткой, потому юноше некуда деваться. Внутри всё ощущается невообразимо странным образом, пусть приятные поглаживания бедер совсем немного успокаивают.       Чужие губы вновь разгуливают по молочному телу, а абсолютно нетерпеливый Ники толкается пальцами глубже, ощущая девственную узость, коя просит быть растянутой. Пальцы приходят в движение лишь тогда, когда Сону, позволив себе излишнюю вольность, кратко прикасается губами к чужому лбу, ибо дале достать не может. Виноградный привкус от ранее выпитого напитка горчит на языке, но некая сладость появляется на губах, оттого Сону неумело довольствуется тем, что сцеловывает с алой кожи. Рики делает плавные движения, разводя пальцы для пущего эффекта и растягивая действительно узкие стенки, ранее не подготовленные, — да и не за чем было, ведь такой исход разговора никто не предполагал.       Голос Сону мелодичен и чрезмерно высок, когда юношеские пальцы упираются во что-то под верным углом. Голос Сону хочется слушать столько, сколько это возможно — а возможно это ровно до тех пор, пока этот волшебный голос не сорвётся до больного горла.       Рики ненавидит процесс растяжки, даже если считает его неимоверно важным и должным, ведь (как твердила мать) не каждый хотел бы грубых обращений с потерей девственности. Наверное, она права, только вот от этого мнение его не меняется. Вытаскивая пальцы совсем и на пробу толкаясь вновь, Нишимура убеждается в готовности Сону.       Белоснежная рубашка слетает с худого тела довольно быстро, а Сону завороженно оглядывает тело господина, не отказывая себе ни в чём, отчего раньше вполне мог отказаться. Чуть рельефное тело, словно покрытое воском, не блестит — поверхность у него матовая, будто бархатная, и Сону в этом убеждается, осторожно прикасаясь пальцами к виднеющимся рёбрам. Кожа на ощупь действительно приятная.       — Нравится?       — Нравится… — подушка уползает из-под ягодиц, а нишимуровы брюки вместе с остальными вещами, скрывающими нижнюю часть тела, оказываются за пределами постели, где и угольный жилет Сону, — юноша больше не глядит на Нишимуру, пальцами схватившись за простыни вновь.       Вазелин вновь оказывается на нишимуровых ладонях, а после — на собственном члене, распределяя чуть жидковатую массу по коже — всё, что осталось, оказывается на бёдрах Сону, чуть приподнятых ладонями для удобства.       Рики входит достаточно резко, желая преодолеть девственную узость и тугость и останавливаясь мгновенно, дабы дать время на то, чтобы привыкнуть к заполненности. У Сону глаза стеклянно слезятся, а с уст срывается стон, смешанный с больной горечью. Неприятно, конечно, но перетерпеть можно всё, что и пытается сделать юноша, терзая пальцами алые простыни. Чужие губы, как и ранее, при подготовке, разбегаются по молочному лицу, целуя щеки, виски и лоб и нарочито обходят губы, позволяя прикасаться лишь к их уголкам.       Сону не просит, но наверняка ждёт, когда к его губам прикоснуться вновь.       Аккуратные толчки тяжело не заметить, потому Сону опрокидывает голову назад и старается отдалиться от Нишимуры. Конечно, никто ему этого не позволяет, впиваясь пальцами в молочную кожу сильнее. Бёдрами юноша в ответ не подмахивает, стараясь в целом привыкнуть к половому органу внутри себя.       Это становится приятным лишь тогда, когда смазанная головка проходит по тому же месту, что и пальцы, — Сону крупно вздрагивает и откровенно стонет, однако, больше не питая к шуму ничего, кроме безразличия. Безупречно идеальные толчки, темп не наращивающие, попадают в нервы под верным углом, чем Сону охотно довольствуется, находя это действительно приятным. И даже та боль, местами проявляющаяся, больше не волнует юношу и не отвлекает от наслаждения.       У Сону всё сахарным воском приятно растекается по груди, а ощущения, будто пуховое одеяло, накрывают с головой. Разум, ранее совершенно точно трезвый, сейчас пьян, а перед глазами легкой дымкой расплывается Ники: его губы, глаза, чёткие черты лица. Ему с трудом даются резкие изменения в позициях, отчего он вскрикивает и вновь теряется где-то в ощущениях, запутавшись.       Теперь он, восседая на Нишимуре и поддаваясь напористым поцелуям в шею, осторожно обнимает юношу за плечи и игриво улыбается в пустоту, ведь его никто не видит. Чужие пальцы снова толкаются в анальное отверстие, однозначно меняя угол проникновения, и Сону, уже привыкший к этому, самостоятельно скользит по пальцам, приподнимаясь и опускаясь.       Вероятно, вошёл во вкус и осознал прелесть того, от чего хотел отказаться (у него бы не получилось в любом случае).       Ослабшим телом Рики овладевает, позволяя обращаться с ним так, как захочется, но за рамки нежности и комфорта не спешит выходить, двигаясь осторожно. В то же мгновенье ещё одно алое пятно, значащие лишь нишимурову принадлежность, расцветает на ключице. Сону несказанно повезло, ведь классическая форма слуг не предполагает даже открытую напрочь шею, чем пренебрёг Ники.       Голос Сону очевидно просит большего, а бёдра чуть приподнимаются, дабы извлечь нишимуровы пальцы. Конечно, Рики всё ясно понимает, помогая мягко опуститься на член. Тяжёлая, переполненная дурными мыслями голова валится на чужое плечо, и Сону вскрикивает громко, лишь слегка задевая нервы внутри.       Впрочем, Рики нежен с любым партнёром, только вот с юношами эта нежность становится до противного приторной — Рики находит это прелестным и очаровательным. Его нескрытных чувств полно, и он дарит их лишь партнёру, стараясь истощить самого себя до самого дна. Ему нравится питать особую страсть к юношам, даже несмотря на грешные дела и дурные мысли, заполонившие его.       Нишимура перестал считать, сколько раз согрешил, ведь и не рассчитывал попасть в место, отличающееся от Ада. Да, родители рассказывали на ночь те страшные истории, пугая сына до смерти, — правда, с возрастом этот страх перерос в манящий вызов, мол, «что же будет».       Ослабшее тело содрогается и крепче жмётся к Рики, лишь шепотом прося прощения за порчу столь чудесного тела. Нишимура не в силах оставить эту просьбу, потому с легкостью прощает и осторожно целует во взмокший висок. Ладони его скользят по влажной спине, приподнимают за бедра и смеют использовать алые простыни, как отрез ткани на салфетки: утирают всё безобразие, проходясь меж молочных ягодиц. Нишимуровы губы легко целуют в поясницу, а после юноша укладывает Сону на кровать, оттирая самого себя и свой живот.       Это лёгкое тело мгновенно утопает в алых шёлковых простынях, а у Сону возникает желание в них потеряться или, пожалуй, остаться навсегда — нагие участки тела не впиваются в пружинистый матрац и забавно скользят по алому шёлку, спрятав всю обнажённость.       Никогда ему не доводилось ощущать что-то подобное.