На пороге

Тигнари старается не заглядывать в будущее. Это не его специализация, поэтому предсказания часто размыты и обманчиво путают, пугают неизвестностью. Тигнари не заглядывает в будущее и потому что не хочет знать наперёд. В одном он точно уверен: там нет ничего, что могло бы утешить. В настоящем у него есть всё, что когда-то казалось далёким и невозможным. И хоть остроконечная шляпа покрывается пылью на вешалке за дверью, Тигнари всё ещё практикует. Есть что-то соблазнительно правильное в помощи другим. Он живёт уже так давно, что не помнит, у кого купил помещение под магазин, но отлично помнит первый день, когда открыл его. Окрыляющее упоение свободой, когда от сквозящей радости под кончиками пальцев изгибалось пространство. Тигнари набивает свой магазин всем, что вызывает внутри то самое чувство. Серебряные зеркала с завитушками рам, монеты, спрятанные под стекло, засохшие старые гербарии, подобранные где-то и когда-то. Имеется и полный набор ведьминых косточек: птичьи черепа, из которых как из цветочных горшков зацвели мелкие фиалки, звенящие мрачными мелодиями леса клыки. Всё это даёт Тигнари понимание, что его жизнь, хоть и длинная, но всё же не стоит на месте. Он бы не хотел забывать, что всё ещё жив. В этом месте всё было странным: люди, магазины и даже дома. Кто бы не набредал на его лавку, всегда оказывался чудаком. Может место неудачное, а может совсем наоборот. Ведьмин квартал как будто был вывернут наизнанку - странные вещи случались, но внимания на них никто не обращал. Поэтому и на чудаков внимания не обращали. Приходили они за чем-то, что давно искали или заглядывали потому что что-то тянуло - всё одно, Тигнари был рад всем. В квартале потеряться было так же легко, как и найти верный путь. Он сам не раз пробовал: петлял в переулках, заглядывал за углы, но всё равно неизбежно возвращался к дому. Как будто так и надо. И никто этого не замечал. Духи и ёкаи бродили среди лавок, шумно приветствовали праздники и прощались с годами, пока жизнь текла своим руслом в манящее светлое завтра. Менялись и люди - заглядывали за мелочами, заблудившись в волшебном лабиринте домов и больше никогда не возвращались - не могли найти. В тот день в Ведьмином квартале на удивление тихо. Солнцелето в самом разгаре и обычно ночь перед Литой всегда полнилась шумом: ведьмы, духи и вся нечисть вываливалась на улицы провожать последнее летнее солнце перед началом сумерек. Даже те, кто уже позабыл о старых традициях, возвращались к дому. Но в этом году как будто вся суета умолкла, оставив обогретые солнцем бурые крыши. Тигнари, срезающий подоспевший зверобой, замер занесёнными ножницами. В груди зазвенело, запело странное предчувствие и тут же умолкло, оставив после себя тихое недоумение. Ветряные шпили вращались на подоконнике, шуршали лопастями, люминометр слабо светился золотистым. Солнце ещё не село, пробивалось в распахнутое окно тёплыми лучами, разбиваясь на миллиона брызг о цветастый витраж мелких стёклышек, подвешенных у потолка. Тигнари перевёл недоуменный взгляд на пучок зверобоя, зажатый в ладони, цветы лениво повернулись к нему в ответ. Перед Литой квартал полнился магией, трещал воздух и пели деревья, когда грянуло время перемен, но в этот раз ощущение было иное. Что-то тревожное зашевелилось в голове. Тигнари знал каждое чувство, столетиями раскладывая их по воображаемым полочкам - благо времени было достаточно. Но это новое восторженно-тревожное ожидание чего-то вторглось так неожиданно, что он от растерянности забыл чем занимался секунду назад. Взгляд сам по себе метнулся к шару, почётно занимавшему верхнюю полку над лестницей. Среди вороха перьев, собранных в пучки и наполовину сожжённых свечей, он единственный успел покрыться тонким слоем светлой пыли. И всё равно гладко обтёсанный хрусталь слабо мерцал на свету. Воздух наполнился ароматами лета. Тигнари вздохнул глубоко, стараясь вобрать как можно больше этого странного предвкушения. С улицы принесло запах засахаренных мандарин и свежей сдобы, терпко пахло лавандой из соседней парфюмерной лавки. Тепло воздуха проникло в дом с ветром. Так ощущалось лето - сладко и неторопливо. За дверьми захлопали крылья, вытянули из мыслей и это чувство рассеялось туманом. Тигнари разочарованно клацнул ножницами, срезая стебель. Звякнул колокольчик над дверью, но он не обернулся: вошедший точно знал, что ему нужно и уже разил кисловатым недовольством. — Прости, что так поздно, — Кавех обогнул рабочий стол, остановившись прямо перед Тигнари. Он неловко вытянул из волос несколько перьев, стряхнув их с перепачканных чернилами пальцев, но те растворились в воздухе, так и не коснувшись пола, — тут немного. — В этот раз что-то новенькое, — Тигнари потёр край смявшейся бумаги, разглядывая ровные строки под тихое бурчание, — что он готовит? — Откуда мне знать, — фыркает Кавех. В его багряных глазах плещется обида, выливается в напряжённые плечи и скрещенные руки, — он относится ко мне как к слуге какому-то. Ублюдок думает, что может мной командовать без последствий. Пока Тигнари собирает ингредиенты по списку, Кавех прогуливается по магазину, разглядывая чучела редких птиц, стоящие на полках. Он никогда не задавался вопросом, что он думает по этому поводу, но спрашивать даже из любопытства совершенно не хочется. Всё же маюры бывают крайне чувствительны. Кавех заглядывает к нему как по расписанию: каждое воскресенье и четверг, изредка перед новолунием - в лучшие дни для изготовления зелий. За последний год он порядком наловчился в своих трансформациях. В первую их встречу Кавеху пришлось едва не птичьей лапой писать список трав из-за невозможности полноценно преобразовать клюв. Сейчас он изредка забывает о перьях на голове или руках, но это мелочи. Что не изменилось - его последовательное недовольство. — Он сводит меня с ума, — заключает Кавех, оставив на прилавке горсть золотых монет и забирая увесистый мешочек, крепко перевязанный нитью. Тигнари пытается не улыбаться, но с треском проваливается. Сколько он видел фамильяров - все преданно и ласково следовали за хозяевами, не желая другой участи, но Кавех никогда не был покорным. Случилось ли это потому, что он знал радости другой жизни или потому, что его вторая половина оказалась не совсем подходящей - Тигнари точно не знал, но был уверен - у этих двоих больше общего, чем им самим кажется, — использует меня как посыльного. Этот мальчишка забыл, что я служил Вишне? Неблагодарный. — Погадать тебе на удачу? — шутливо предлагает Тигнари и Кавех тут же отбрыкивается - делает быстрый шаг назад, будто обжёгшись. — Нет уж, спасибо, — он торопливо машет рукой на прощание, а тонкие пальцы уже превращаются в длинные маховые перья, — он не стоит того, чтобы я так беспокоился. Увидимся в воскресенье. — Увидимся, — шепчет Тигнари распахнутой двери, когда Кавех, подняв вихрь листьев, растворяется в сумеречном небе. От его магии хочется чихать - слишком пряная и цепкая, но она быстро выветривается, оставляя на языке островатое послевкусие. В квартале много тех, чья сила отдаёт зловонием - от русалок пахнет рыбой и стоялой водой, волшебство вампиров горчит на губах металлом. Тигнари не знает, как его магия влияет на других и чем отличается, для него она всегда так же естественна как воздух. Он чувствует её по-другому - быстрым потоком в крови, стуком в колотящемся сердце, в каждом сделанном вдохе она есть, как есть и во всём Квартале. Что-то особенное для других и по своему равномерное для каждого. Для Тигнари магия в его поющих цветах на подоконнике, в переливах неугасающего света парящих свечей под потолком, в надтреснутой чашке - давно пустой - но явно пахнущей имбирём. Даже в его руках, без дела сложенных на столе, есть своя доля магии. Тигнари смотрит на шар, стоящий перед ним и пытается найти оправдание, вынуждающее его пойти на эту глупость. Но в безмолвии собственных мыслей не может найти. Только одно: это необъяснимое предчувствие грядущего, покалывающее загривок. Хрусталь холодит чувствительные подушечки пальцев, отзывается на прилив волшебства звенящей дрожью. Словно он тоже знает и чувствует, словно уже готов заговорить, поведать о манящем будущем. Тигнари идёт на его зов, всё глубже погружаясь в хаотичные хитросплетения, похожие на сверкающие нити. Потяни и вот все ответы, успей только раскрытую ладонь протянуть. В размытых образах птиц и склянок, в тонком порезе на молочной коже, в сверкающем серпе молодой луны над крышами - всё это магия и она принадлежит Тигнари, как и его собственное будущее, связанное с ними тесно, неразрывно, как полотно одной картины. Как чёрный лоснящийся мех и острые кончики ушей, как расплавленное золото глаз - злое, но ужасно знакомое и оттого совсем не пугающее. Вынырнув из потока грядущего, Тигнари прикрывает глаза, пальцами массируя тонкую кожу век. Вот оно что: приближается знамение забытого Бога - не сбежать и не спрятаться от этой тягучей заунывной мелодии песка. За прожитое он успел привыкнуть к мысли о неоплаченном долге и так сжился с ним, что незаметно перестал бояться этого дня. На излёте полуночи Тигнари откупоривает своё лучшее вино, хранимое для особенных случаев и, наполнив бокал до краёв, усаживается рядом с камином. Он не собирается бежать или сражаться - давно пора опустить оружие, этот день наконец настал. Тигнари не о чем сожалеть и он не будет больше убегать от этой вечной тени, тихо ступающей следом. Поэтому он не заглядывает в будущее. Когда настежь с громким свистом распахивается дверь, открывая воспоминания о прошлом вихрем золотистого песка, люминометр гаснет и снова вспыхивает - на этот раз синим отмерив полночь. Золотистый шакал - вестник Бога - появляется на его пороге с Летой, огненным колесом опустившейся на Квартал. Тигнари приветствует его улыбкой, как старого друга. Когда как не в самую длинную ночь в году принять свою участь. Зверь ступает тихо, его массивные лапы неслышно опускаются на песок. Он не светится и не выдаёт своей силы, но Тигнари знает для чего он здесь и знает, что нет необходимости торопиться - если ему захочется, он сотрёт всё здесь одним небрежным взмахом лапы. Столько лет прошло с их последней встречи, а внутри всё по прежнему трепещет от подавляющей силы. Он не золотой, как воспевают мифы и древние легенды, полностью чёрный от остроконечных ушей до хвоста и намного больше чем раньше. Но глаза всё те же - яростные, сверкающие жидким золотом в первородном огне утерянной земли. Тигнари делает глоток пряного вина, наблюдая за его приближением. — Позволь допить, — миролюбиво просит он, опустив взгляд в бокал. Из-за жара трещащего камина вино кажется темнее, на прощание оно слаще всего - как последний глоток перед смертью, — это ненадолго. Смуглые пальцы касаются ножки бокала, жаром опаляют руки Тигнари. Они тянут на себя и за глубоким вдохом он упускает момент, когда оказывается не один. Не наедине со своей смертью, а встретившись глаза в глаза с трепетным взглядом, погребённым под долиной царей. — Сайно, ты совсем не изменился, — Тигнари наблюдает, как он принюхивается к вину, морщит нос от резкого запаха, — решил, что я собираюсь себя отравить? — Я никогда не мог угадать, что у тебя в голове, — шакал неторопливо опускается в кресло напротив, не сводя с него задумчивого взгляда. Его глаза багряные, алые, как свежая кровь, но божественные золотые искры никуда не ушли - всё там же, плещутся у края радужки, — в этот раз не сбежишь? — Я устал, — смиренно признаётся Тигнари, вновь наполняя бокал, — хочу встретиться с родными. Сайно расслабленно стучит пальцами по подлокотнику - тяжёлые золотые наручи ловят рыжие всполохи огня. Его символ служения, его вечная клятва. Тигнари разглядывает его из-за кромки бокала. Белоснежные волосы струятся по сильным плечам, покрытыми тёмными эполетами, обнажённая грудь приподнимается на вдохе, пересечённая тонкой цепью. Чуть выше пупка белеет заживший шрам и Тигнари знает, что ему ничего бы не стоило скрыть его без труда, но Сайно носит эту рану как память о том, что уже никогда не вернуть. — Этого не случится, — надломлено произносит он и Тигнари вздрагивает, — они предали Богов и осквернили святилище. Их души никогда не ступят на круг перерождения. — Моя тоже, — Тигнари усмехается, опустив глаза в дощатый пол. В груди разверзается свербящая пропасть, — что по ту сторону? Вечный мрак? — Тебе не нужно знать, — Сайно сжимает пальцы в кулак, трещит под его ладонями ткань обивки, — Тигнари, ты так и не понял? Я не отправлю тебя на ту сторону. — Тогда для чего ты здесь? — натянуто, с вызовом на грани желания взмолиться, чтобы уже решить всё раз и навсегда, — Чтобы напомнить мне о долге крови? Я никогда не забывал. Сайно тянется вперёд, мягко касается охладевшей щеки. Его пальцы замирают на жалкий миг, за который Тигнари успевает поддаться искушению и принять это слабое утешение. Что-то волшебное проскальзывает искрами в воздухе, когда Сайно ведёт невидимую линию от края его глаза к виску. — Я не смогу отправить тебя на ту сторону, — вкрадчиво объясняет он и измученное сердце Тигнари делает первый громкий удар о рёбра с того момента, как сотни лет назад потеряло всё, — не хватит сил. — Только у тебя и хватит, — Тигнари отставляет бокал на каминную полку и накрывает его пальцы своими, — прекрати жалеть меня, Сайно. Время давно пришло. Я готов умереть. Произнесённое одними губами на выдохе, но такое знакомое, слово теряется в водовороте ощущений, мелькающих перед глазами. Столько всего вспоминается и тут же гаснет, что Тигнари едва успевает глотать пересохшими губами воздух. Он помнит оазис в пустыне и рассекающие жаркий воздух острые верхушки пирамид - они не блекнут, манят коснуться. Пустынные ведьмы жили так долго, что время забыло об их существовании, принимая за часть себя. Рождённые из песка и капли чистой воды, они процветали на останках древних цивилизаций, канувших в небытие. Десятки ведьм, рассыпанных звёздами по безмолвной пустыне, когда она ещё умела петь и негаснущих, когда она давно умолкла. Тигнари помнит это чувство. Связь, протянувшаяся между ними, объединяющая каждого, кто дышал магией среди горячего песка. У них была мать - даже порождения пустыни чувствовали необходимость собираться вместе и женщина, чьё имя было сокрыто тайной веков, использовала дар предназначенный Богами для их ковена, обернув его во зло. Она гналась за силой, бросила вызов небу и оказалась повержена. Тогда и спустился Золотой шакал, неся за собой всю ярость всемогущего Бога. Ты будешь последним. И Тигнари знал, что так и станет. Что века пролетят в секунду и померкнут перед глазами, когда они снова встретятся, чтобы напомнить друг другу о потерянном доме, погребённом в песках. И они правда сталкиваются раз за разом волею судеб и каждый миг Тигнари бежит, не желая умирать вот так. Но всё равно спотыкается. И золотые глаза преследуют его через ускользающее время. Тигнари, ты так и не понял? Я не смогу отправить тебя на ту сторону. Он и не хочет. Просто от бесконечно тянущихся лет становится тоскливо и самую малость страшно. Потому что не хочется вот так - в одиночку бродить среди тумана, не зная куда выведет дорога. Тигнари принимает этот тёплый сон, как самый желанный подарок. Он остался последним, но никогда не хотел этого по настоящему. Поэтому когда его старый друг забирает дыхание, смолкают последние тлеющие искры жизни, Тигнари знает, что наконец-то готов. — Я буду охранять твой сон, так что не бойся больше, — шёпотом через сжатые зубы пробивается что-то, отдающееся теплом между рёбер, — Тигнари, спи спокойно.

☾

От клокочущего беспокойства стягивает горло. Воздух сладкий и тёплый, знакомый до каждой травянистой нотки. Тигнари неловко пытается перевернуться на бок, но одеяло у ног прижимает тяжёлым телом. Чужое дыхание сопением нарушает мелодичный перезвон лютиков, привыкших будить его по утрам. Тигнари сдавливает пальцами виски и шепчет короткое заклинание, но головная боль не отступает. Нужно спуститься на кухню и заварить чай, ещё лучше послать Кавеху огненное письмо с просьбой принести зелье от мигреней. Тигнари промаргивается, оглядывая привычные очертания своей комнаты: те же книжные полки, рабочий стол, заваленный свитками, золотистые лютики на подоконнике. В ногах на кровати дремлет чёрный шакал, пристроившись на одеяле, как обычная домашняя собака. Утро после Литы пахнет золой и жжёными травами, квартал ещё спит после ночных гуляний. Тигнари рассеяно треплет божественного посланника между длинных ушей и сталкивается с внимательным взглядом. Шакал вытягивается во весь рост, потеснив его на узкой кровати и снова закрывает глаза. — Ты снова продлил мне жизнь, да? — Тигнари выдыхает, чувствуя как рассеивается напряжение в груди, — Сайно, так не может продолжаться вечно. Шакал ему не отвечает, даже не смотрит, как будто и правда заснул, но Тигнари видит, как неровно блестит от дыхания лоснящийся мех на утреннем солнце. Сколько бы раз они не возвращались к этому разговору, вопросы всегда пресекались молчаливым взмахом хвоста. Тигнари осторожно касается его тёмной макушки, ловит пальцами эту дрожь. Но Сайно не торопится отвечать, как будто разговоры волнуют его куда меньше сна. Ему даже спать не нужно - выработавшаяся прихоть вечности. Продлевая из без того истёкшую жизнь, он только отсрочивает неизбежное. Боги не простят такого попущения. Выбравшись из постели, Тигнари ловит себя на переполняющем чувстве лёгкости. С годами жизнь, которую ему дарит Сайно, постепенно истрачивается, как стирающийся на ткани рисунок, но каждый раз после нового витка, нового вздоха на тлеющие угли, он чувствует себя вновь цельным. Люминометр тепло светится розовым - самое время для рассвета. Тигнари заваривает чай, две кружки, наполняя воздух ароматом лимона и шафрана, но Сайно не спускается и это утро он встречает в одиночестве. Сидя перед окном, выходящим на оживающий квартал, Тигнари знает, что у них есть всего несколько дней до того, как Солнце сделает полный круг и одному придётся уйти. Колесо не должно прекращать свой бег. Он продолжает привычную жизнь, снова и снова возвращаясь к исходной точке. Накладывает очищающие чары на рассыпанный по полу песок и оставленный у погасшего камина бокал, переворачивает вывеску на окне. Всё это время его преследуют золотые глаза, сверлящие спину, но Сайно нужно больше времени, чтобы восстановиться. Для него эти игры со смертью тоже не проходят даром. — Guten Morgen, — Тома проскальзывает в магазин, его широкополая шляпа криво покачивается на макушке, позволяя светлым кудрям высыпаться на лоб. Только он заходит, как тут же бросает выразительный взгляд на лестницу, но хорошие манеры не позволяют ему спросить - Тигнари бы не ответил, — у тебя ещё остались те свечи? Мои головные боли ухудшились. Сложность общения с эмпатами виделась Тигнари не более, чем предрассудком, но сейчас он понимает, как неловко складываются обстоятельства. Его обострённое восприятие тут же фиксирует изменившуюся атмосферу: и смущение, и острое чувство беспокойства и даже не выветрившийся страх. Но Тома не спрашивает - Тигнари не отвечает. Как и большинство ведьм, Тома не торопиться раскрывать свои секреты другим. Навыки и умения, выставленные на публику, могут сыграть дурную шутку, но Тигнари знает, зачем он приходит каждый раз и привычно тянется к свечам. — Чтобы я без тебя делал, teuer, — облегчённо выдыхает он, протягивая деньги, — после праздников все слишком много чувствуют, так что ночью пришлось сжечь сразу три. Его акцент становится почти незаметен. Как и Кавех, Тома меняется с годами и Тигнари немного завидно: его вряд ли когда-нибудь постигнет та же участь. Состариться, покрыться морщинами и однажды блаженно закрыть глаза. Пустынные ведьмы, все ведьмы, живут долго, но его жизнь давно уже должна была оборваться. Время Томы бежит и хоть сейчас он молод, у него ещё есть столетия на то, чтобы найти своё ремесло. У Тигнари нет - его часы давно остановились на отметке в полночь, но секундная стрелка как будто ещё подрагивает на истёртом циферблате. — Прошлой ночью какой-то шутник жёг рябину у моего окна, — говорит он и Тигнари улыбается, но пока не готов раскрывать и этот секрет, — в праздничную ночь нельзя проводить такие ритуалы. Снилось потом... всякое. Всякое - это то самое, но Тома слишком воспитанный, чтобы произносить вслух. Поэтому он говорит это многозначительное всякое и Тигнари его понимает. Он и сам практикует, просто не так часто. А вот Кавех часто берёт для Хайтама свежие веточки рябины - спрос на любовные зелья никогда не спадает. Но в хорошем любовном зелье опытные руки волшебника смешают рябину и васильки, полынь, немного гвоздики и обязательно мёд. Шутник, жгущий полынь под окнами Томы в ночь Литы - не волшебник и уж точно не алхимик. Если бы Аль-Хайтам услышал такое сравнение, явно бы оскорбился до глубины души. Но дело тут не в Томе. И совершенно не в особенной ночи. Просто ему только в особенные дни хочется проказничать на чужих крышах, а луна делает всё более явным, обнажает спрятанное в тенях. — Не переживай, — Тигнари протягивает Томе перо, одно из тех, которые хранит под прилавком на всякий случай - светлое, почти кофейное с тёмными росчерками по краям, — оно отведёт тебя куда нужно. Спроси зелье от морока и обязательно скажи, что это от рябины. Тома берёт перо осторожно, прячет под свою шляпу и Тигнари знает, что там оно ни за что не потеряется. Тома никогда ничего не теряет в своей шляпе, даже если дна там и вовсе нет. И он улыбается, потому что тоже об этом знает и снова мечет свой понимающий взгляд на лестницу. Тогда Тигнари шепчет заклинание. — Ты же чувствуешь его, да? — спрашивает, потому что другого шанса может и не быть, а знать болезненно хочется. Тома смотрит, смотрит и кивает, хотя и понимает, что это что-то очень личное. Что-то куда ему лезть не стоит. В его искрящихся изумрудных глазах блики страха и любопытства смешиваются огоньками на дне тёмного зрачка. Тома тоже ведьма и он знает какого это - не спрашивать, потому что страшно. Но они совершенно разные - Тома чувствует чужие эмоции, а Тигнари может только догадываться, путая самого себя. — Расскажи мне, — просит почти отчаянно, шёпотом, хоть и знает, что барьерные чары не пропустят ни звука, — пожалуйста. Тома переводит взгляд на лестницу и вздрагивает: с вершины ступеней ему в душу смотрят золотистые глаза. Шакал скалится, обнажая белые клыки, пока только предупреждает. — Прости, — Тома быстро сжимает руку Тигнари на прощание и не произнеся ни слова выбегает из магазина. И в этом касании всё: отчаяние мертвеца, засыпанного землёй, тоска по жизни грешника, идущего на плаху и страх. Столько страха, что не поместится ни в одном живом существе. Тигнари смотрит на шакала, тихо подкрадывающегося к нему на мягких лапах и задаётся вопросом: чего же ты так боишься? — Хочешь, чтобы я умер от нищеты? — недовольно ворчит он, пытаясь скрыть это внезапное откровение. Сайно щурится, как будто не верит, но что он может сказать, пока не обратился в человека, — Зачем ты спустился? Шакал не отвечает, ложиться в кресло, накрыв узкую морду пушистым хвостом и смотрит на Тигнари золотым глазом. Всё-то он знает. — Оставайся, если хочешь, — говорит он, пересчитывая оставленные Томой деньги, — но не мешай мне больше работать. Сайно фыркает и больше не мешает. Погружается в глубокий сон, сопя на весь магазин и пугая случайных покупателей. Тигнари гладит его по голове, потому что случая может и не представиться и тихо напевает о скоротечном лете. Сайно ластится к его рукам через дрёму, впервые так спокойно и открыто. Первый день подходит к концу.

☾

К вечеру, когда люнометр окрашивается оранжевым, Сайно восстанавливается достаточно, чтобы вернуть себе человеческий облик. Он настигает Тигнари в подсобке, заваленной до такой степени, что ему могло бы быть стыдно: к счастью, подобные мелочи перестают беспокоить уже на втором столетии. — Я хорошо поспал, — сонно заключает он, вытягиваясь во весь рост и едва не задевая локтями сложенные на полках книги, — есть хочу. Тигнари смотрит на него со странной смесью чувств. Обычно, Сайно молча исчезает к вечеру, оставляя после себя унылую горсть золотого песка. То что в этот раз он решает задержаться на ужин не может не тревожить. — Ты нормально себя чувствуешь? — Тигнари осторожно касается его лба ладонью - кожа под пальцами горячая, словно нагретая палящим солнцем, но взгляд совершенно ясный - останавливается на кончике носа, — Я могу приготовить противопростудное. Ты вообще простываешь? — Нет, — честно отвечает Сайно, перехватив его руку. Но так и не отпустив разглядывает пальцы, — но слышал, что это не особенно приятно. Под его внимательным взглядом Тигнари чувствует, как жар прокатывается волной по телу, румянцем останавливаясь на щеках. Есть в Сайно что-то волшебное - не такое как в нём самом или любом чудовище в квартале. Другое, более древнее и сказочное даже для ведьм. Его магия тянущая и гипнотизирующая, струящаяся между сцепленных ладоней. Тигнари знает, что поддаваться не стоит. Но отчего-то очень хочется. — Точно, — подтверждает он, хоть и не помнит, когда сам болел в последний раз. У мифических существ с иммунитетом всё в порядке - от людей не заразиться. Ведьмы болеют редко, но метко - свалятся на несколько недель с температурой, только успевай холодные компрессы менять. Тигнари прокашливается, — что ты хочешь съесть? Сайно на пробу кусает его за палец и Тигнари от неожиданности пропускает момент, когда с губ срывается возмущённое ойканье. Они останавливаются в этом моменте, старясь не шевелиться. Один неловкий вздох и атмосфера посыплется опавшими лепестками, пожухнет под ногами. Сайно проводит по укусу самым кончиком горячего языка, собирая капельки крови. Глаз он не отводит, наблюдает за каждым изменением в лице. Тигнари думает, что вот-вот умрёт. В нём сосредотачивается так много мыслей и чувств, что голова вскипает и пространство вокруг начинает нелепо мерцать бесконтрольным потоком вырвавшейся магии. Колкие мурашки пробегаются от макушки до кончиков пальцев, пощипывают в месте укуса. Губы Сайно украшены кровью, блестят бисером так и не сорвавшиеся капли. — Прости, — задушено шепчет он, губами едва-едва касаясь ранки и она тут же затягивается, — давно хотел так сделать. Тигнари не напоминает, что у него была сотня возможностей, но отчаянно хочет понять, почему его это так беспокоит. Почему вид затянувшегося укуса так беспокоит и немой вопрос в изломе губ Сайно как-будто просит не отталкивать. Почему он всегда спрашивает разрешения? Откуда столько мольбы на лице посланника, который пришёл за его жизнью, но так и не поддался? — Почему ты не сделал этого раньше? — Тигнари не отдёргивает руку, лишь едва шевелит, чтобы крепче переплести дрожащие пальцы. Почему ты пытаешься меня спасти? — Я не мог, — просто отвечает Сайно, как будто приоткрывая полог тайны, укрытой пылью. В тесной кладовой слишком много вещей, за которые можно зацепиться взглядом: фолианты с магией на мёртвых языках, кристаллы и драгоценные камни, разбитые и надколотые святыни, разбросанные по полкам, среди которых золотистыми искрами парит мелкая пыль. Сайно смотрит прямо и открыто, словно готов к любому пинку и от этого нового доверия Тигнари снова воскрешает в себе то полузабытое чувство, настигнувшее его вчерашним утром. Ожидание. Тревожное томление - словно стоишь на краю пропасти и не знаешь, кроется на дне бездонной тьмы горящий ад или долгожданный покой. — Что изменилось сейчас? — Тигнари подступает ближе к краю, ближе к Сайно, позволяя себе бесконечно тонуть. Ему нечего терять, но тепло кожи кажется таким невероятно притягательным, что Тигнари вновь и вновь клянёт себя за эту спешку. — Ты изменился. Ладони Сайно знакомые, как песни пустыни, как старая магия, струящаяся по венам. Его пальцы шершавые, касаются прыгающего пульса на шее, проскальзывают за ухо, утопая в волосах и эта незамысловатая ласка дарит Тигнари больше тепла, чем прожитые столетия. Ни один ад, ни костры инквизиции не были бы достаточно яркими, чтобы затмить момент, когда губы Сайно впервые коснулись его. И он не изменился совершенно, просто стал чуточку старше. Опыт это или метка времени, но Тигнари признаётся хотя бы для самого себя, что бояться больше нет смысла. Нет необходимости бежать, отрицать очевидное. Хотя бы ради собственного душевного спокойствия. Ради того, чтобы отпустить и позволить Сайно целовать. Чтобы целовать в ответ. Веками они ходили по этому кругу. От угасающей жизни к новому дню и дальше, дальше до следующей встречи, приносящей за собой только тоскливое ожидание конца. Тигнари касается полоски шрама на его животе и Сайно вздрагивает, кусает его губы в немом призыве продолжать. Сколько не сбивай ноги в кровь, а всё равно прибегают друг к другу. Тигнари помнит себя - дрожащего, загнанного в угол, с крепко зажатым между слабыми пальцами костяным клинком. Ночью, окрашенной багряным, в пламени и криках, в дыме, поднимающемся чёрными столбами от костров, когда напротив Золотой шакал капал кровью из вспененной пасти. И он обещал покой и мир в вечном царстве своего милосердного Бога, но верить ему - всё равно что прыгнуть в пропасть и молиться. Тигнари глупым себя не считал. Он сражался, чтобы выжить или чтобы на той стороне не было так обидно за то, что даже не попытался. Даже когда золотые глаза шакала окрасились алым, Тигнари знал, что это не умоляет его опасности. — Прости за это, — он цепляется за обнажённое плечо Сайно, от кожи пышет жаром, а в горле становится совсем сухо. Тигнари мягко давит на старый рубец. — Забудь, — улыбка слабая, такая открытая, что в глазах от обиды щиплет. Лучше бы он злился, сказал бы гадость или вышел на ссору, но Сайно никогда таким не был. Сайно как будто понимал свои чувства куда лучше, чем показывал, — это было хорошим уроком. Тигнари не спрашивает, что он вынес из этого урока. Он слишком поглощён осознанием этого хрупкого равновесия, выстроившегося между ними. Как будто даже честного, звенящего от реальности сегодняшнего дня. Первый раз унося ноги куда-то в сторону побережья, Тигнари знал, что его так просто не оставят в покое, что смерть последует по пятам. И когда Сайно выловил его у берегов Испании, он не стал спрашивать. Он занёс острый коготь над горлом и долго вглядывался в глаза, пытаясь разглядеть что-то невидимое для других. Может быть, нашёл. — Почему ты продолжаешь это делать? — спрашивает Тигнари, даваясь от собственной благодарности, комом стоящей где-то между рёбер. Сайно сцеловывает дрожь с его губ, прижимается лбом к виску. — Ты последнее, что у меня осталось. Тигнари понимает. Не хочет этого, но понимает. Всё вокруг: мир, люди и нечестивые, кварталы и города меняются в бесконечной тряске, ничего не стоит на месте и от того хрупкого времени, когда всё было знакомым, уже ничего не остаётся. Прогуливаясь среди руин своей памяти, разбитой в нескончаемом цикле помех, Тигнари может зацепиться только за одно. Слишком страшно привязываться. Желать иметь что-то постоянное, что никогда не покинет - кого-то, кто останется несмотря на сомнения, слишком абсурдное и опасное, чтобы принимать его за цель. У Тигнари есть его жизнь - единственная монета в дырявом кармане. У Сайно есть долг, который его никогда не оставит. На двоих у них только вечность, сталкивающая лбами. Тигнари не знает, когда это началось, но опасливо полагает, что знает как закончится. Ему всё равно придётся уйти - на ту сторону или на другую, но в отличие от божественного посланника, его жизнь не может длиться вечно и Сайно всё равно нужно это понять. Эта болезненная привязанность ни к чему не приведёт, только вырвет часть чего-то очень нужного, когда оборвётся. И Сайно понимает - по глазам видно. Только сейчас Тигнари понимает, что слишком долго был слеп и упустил прорву времени, чтобы это не было настолько обидным. Все эти подначки, бег по кругу и страхи, плотно засевшие в голове после потери семьи, приводят его к Сайно, готового извиниться, даже если это не требуется. Они оба уже слишком стары и устали, чтобы тратиться ещё и на это. — Ты можешь не уходить? — эгоистично спрашивает Тигнари, обвивая его шею руками. Тонкий слух улавливает быстрый стук сердца, тихий вздох над плечом и Сайно обнимает его в ответ, придерживая за спину. Давно пора было остановиться и позволить себе побыть счастливым. Тигнари и сам удивлён, что не пробовал раньше, — Совсем ненадолго. Насколько сможешь. — Конечно, — Сайно мягко давит на напряжённые лопатки и Тигнари чувствует, как уходит скованность из его движений, — ты единственный человек, которому я никогда не смогу отказать. — Я не человек, — фыркает Тигнари, кутаясь в это подаренное тепло. — Это не имеет значения, — серьёзно отвечает Сайно, — пока ты - это ты, мне всё равно. Люминометр на подоконнике загорается прохладой наступающих сумерек, цветы заводят свою спокойную песню под перезвон ветра, колышущего стёклышки под потолком. В кружках с остывшим чаем ложка сама по себе делает оборот. Тигнари принимает эти новые чувства с покорностью и впервые ему так сладко и спокойно.

☾

Сайно по-собачьи сворачивается клубком на постели, сбив одеяло к стене. Он сопит во сне, крепко прижимая к себе подушку и Тигнари, наблюдающий за ним из-за рабочего стола, едва может заставить себя вернуться к работе. В просмотре бухгалтерских книг, даже если с большего они заполняются сами, нет ничего увлекательного. Особенно если на обратной чаше весов устраивается перспектива забраться в чужие объятия. За окном уже глубокая ночь, звёзды холодным светом разгоняют блики по погасшим окнам домов. Тигнари знает, что уже слишком вымотан для работы - день получился излишне выматывающим на эмоции и завтра он проснётся с гудящей головой. Перцовый чай, призванный зарядить бодростью, не слишком помогает. Тигнари уже готовится погасить свечу, оставив домашние тапочки возле кровати, когда за окном мелькает голубоватая вспышка. Через щель просачивается знакомый запах жжёной рябины, смешенный с прохладой ночи. Тигнари цокает языком - только этого не хватало. Сайно всё ещё крепко спит, значит, реальной угрозы эти шутки не представляют, но всё же не хотелось бы проснуться в ещё более неловкой ситуации, чем им предстоит. Тигнари оставляет на столе свечу, разгоняющую морок и распахивает настежь окно. В тишине он легко улавливает ускользающий с ветром тихий смех и, встав на подоконник босыми ступнями, смело шагает в ночной сумрак. Звон магии подхватывает его как сброшенный клёном лист и легко поднимает до покатой крыши. Угасающий диск луны высоко повисает на безоблачном небе. Опираясь спиной на трубу, молодой человек весело разглядывает тлеющие на ветви угли. Крупные ягоды сияют в разгорающемся жаре, когда он дует на тухнущее пламя. Тигнари мягко приземляется на черепицу позади, разглядывая эту картину. Шутник доставляет им немало хлопот в последнее время. Он начинает свои ночные прогулки с несколько недель назад, но до сих пор является одной из самых обсуждаемых тем в квартале. Мало кому в голову пришло бы нагонять пошлые сны на мирных жителей просто шутки ради. У него тонкие, вытянутые уши, скрытые крупными витками рыжих волос, а глаза такие задорные, что Тигнари и самого на смех пробирает. Вот оно что. Молодой человек подтягивает колено к груди, упираясь в него подбородком и быстро облизывает губы. Он не замечает присутствие кого-то постороннего и Тигнари не торопиться выдавать себя, удобно пристроившись за одной из кирпичных труб. С чего вдруг кому-то из эльфов вздумалось проказничать? Они живут на юге квартала и обычно мало контактируют с другой нечестью, предпочитая наслаждаться покоем своих закрытых семей. Тигнари по пальцам мог бы пересчитать своих знакомых из их скрытного племени. Слишком неуловимые, слишком высокомерные выходцы из старых лесов. Эльф поднимается на ноги, когда ветвь совсем догорает, стылым пеплом осыпаясь на черепицу. Он улыбается шутливо и дерзко, проказы явно доставляют ему удовольствие. И встречается взглядом с Тигнари, так увлеченного рассуждениями, что совершенно забывшего о необходимости прятаться. Он поднимает руки, надеясь, что это не убедит его бежать. — Привет, — Тигнари окончательно выбирается из своего укрытия, пытаясь продемонстрировать чистоту намерений. — Привет, — эльф кивает, неловко переступая с ноги на ногу, как застуканный ребёнок и отступает. Он бросает на босые ступни Тигнари беглый взгляд, затем на распахнутое окно в доме, где ещё не догорела свеча и складывает два плюс два. Улыбается виновато, — у меня проблемы? — Этого недостаточно, чтобы провести меня, — с усмешкой сообщает Тигнари, медленно опуская руки, — для чего ты это делаешь? — Весело, — просто объясняет он, пожимая плечами, — они забавно реагируют. Он ещё совсем молод. Тигнари учтиво напоминает себе, что по сравнению с ним и пирамиды молоды, но это уже некрасиво по отношению к почтенной старости. Эльф ещё юн, едва ли ему за пятьдесят перевалило - острые локти и дерзкий взгляд, копна горящих волос. Такой молодняк, которому ещё не привили сдержанность и строгую привязанность к дому, вряд ли выпускали по собственной воле. Сбежал, чтобы доставлять другим мелкие неприятности? — Постарайся не попадаться, — учит Тигнари, довольным чужим непониманием, смешанным с причудливой благодарностью, — проверяй горит ли свет и не лезь к вампирам - они по ночам страшно чуткие. Тигнари сам не знает, почему решает поступить именно так. В любой другой раз он бы оттащил паршивца за шиворот к родне и провёл бы долгую лекцию о таких шутках, но сегодняшняя ночь как будто создана для попыток построить что-то новое. Привыкнуть к изменениям и отпустить. Тигнари решает, что нет ничего страшного в детских шутках - вряд ли у него осталось много времени на это шебутное юношество, не скованное кандалами взрослых обязанностей. — Я обязательно верну должок, — хитро заключает эльф, перепрыгивая на соседнюю крышу. Расстояние между домами не слишком большое, но ловкость его движений поражает. Тигнари и слова вставить не успевает, когда мальчишка скрывается между трубами и парапетами, оставив после себя сладкий аромат жжёной рябины. Одну из веточек он как будто случайно оставляет на том месте, где стоял секунду назад. Тигнари вертит её между пальцами несколько мгновений и забирает с собой. — У тебя ноги холодные, — спросонья шепчет Сайно, когда Тигнари забирается в постель. Угольки рябины мягко тлеют в сумраке комнаты, осыпаясь пеплом на серебряное блюдо. Тигнари забирается в кольцо его рук, утыкаясь носом во впадинку между ключиц, выдыхает теплом на кожу. — Прости, — отвечает он, прижимаясь губами к шее, — в комнате немного прохладно. — Засыпай, — Сайно путается с ним ногами, согревая замерзшие лодыжки и устраивается подбородком поверх макушки. Они так тесно сплетаются в клубок, что Тигнари уже с трудом различает где заканчивается он и начинается Сайно, — я буду охранять твой сон, Тигнари, спи. И он засыпает.

☾

— De colore et rubro, — шепчет Тигнари и в белоснежных волосах под его руками мелко зацветают красными лепестками звёзды. Квартал ведьм за окнами плывёт и тает, бесконечным дождём струится в направлении юга, но как будто совсем и не меняется, замыкаясь на самом себе. На позолоченной светом улице словно жемчугом стучат о мостовую прохладные капли начинающегося ливня. Несколько русалок пробегают рядом с витриной, улыбаются внезапной непогоде. Сайно провожает их взглядом и возвращается к созерцанию сплошного ничего перед собой. Что он может так разглядывать на стене Тигнари, замерший за его спиной с занесёнными руками, даже не знает. — Ты знаешь что-нибудь про эльфов? — Не слишком много, — Сайно запрокидывает голову, утыкаясь цветущей макушкой ему в живот - морщит лоб, задумывается, — они не самая дружелюбная нечисть. Тигнари и это знает, но Золотой шакал, скитающийся по миру, мог бы рассказать больше. Впрочем, если Сайно говорит, что рассказывать нечего - наверное, это действительно так. Стал бы он врать. Тигнари мягко давит двумя пальцами на точку между его нахмуренных бровей. У него красивое, мягкое лицо, но от постоянной тяжести божественной ноши оно кажется более взрослым и усталым. Резким в своих чертах. Сайно тянется и цепляет пальцами тёмную прядь волос, улыбается сам себе, разгоняя нелёгкую тоску. До новолуния осталось несколько дней, значит, скоро ему придётся уходить. От перемены настроения Тигнари цветы меняют цвет на глубокий синий. Дождь за окном как будто стучит злее, разбиваются вдребезги капли. В магазине пусто и тепло, но уже не так привычно одиноко. Такая пустота Тигнари нравится больше, она не свербит в затылке - утешает своим спокойствием. Как будто Сайно своим присутствием вернул на землю утраченный рай, по которому так долго и неосознанно с горечью тосковало сердце. Их маленькая тайная родина, вернувшаяся на несколько дней. — Не нужно скучать заранее, — говорит Сайно, поймав его с поличным и осторожно тянет за прядь, — это глупо. Я же ещё здесь. — Ты прав, — Тигнари от этого как-то легче не становится, напротив - чувство утекающего времени обостряется до колких мурашек на загривке. Он тянется за поцелуем, неловко столкнувшись носом о нос Сайно и улыбается. Золотой шакал, посланник Бога на земле и носитель его воли, карающий пустынный демон складывает губы трубочкой, выпрашивая ласку и крепко зажмуривается. А дверь тем временем распахивается, ветер со страшной силой урагана выплёвывает на пол промокшую до кончиков перьев птицу. Тигнари взмахом руки запечатывает вход, отрезая их от бушующей стихии. Цветы в волосах Сайно разливаются задорным жёлтым цветом. Птица важно отряхивается, капая холодом на пол и насупившись, широко расставляет крылья. — Сегодня не четверг, — резонно замечает Тигнари, так и не убрав руки с напряжённых плеч внезапно притихшего Сайно, — Аль-Хайтам снова послал тебя за травами от бессонницы? Птица издаёт высокий пронзительный писк, выражая недовольство. Тигнари призывает со второго этажа махровое полотенце, закутывая в ворсистое розовое тепло злобную и взъерошенную маюру. Он немного похож на сокола: заострённый клюв тут же утыкается под широкое, сильное крыло, почти полностью превращая его в комок слипшихся перьев в гнезде. Сайно негромко фыркает. — Нечасто вижу такое, — объясняет он под удивлённым взглядом и даже встаёт, чтобы тыкнуть пальцем в птицу. Та в ответ звонко щёлкает клювом, побеспокоенная наглым вмешательством в личное пространство, — она связана узами. — Знаю, — Тигнари проходится по магазину до кладовой, чтобы вытащить на свет нечистый несколько мотков красных ниток, — когда он сможет обратиться, сам тебе расскажет. Кавех никогда не упускает случая рассказать об этом. Дождь из слабого вестника лета превращается в настоящую грозу, пока Тигнари прядёт между пальцев паутину из нитей. Сайно пристраивается рядом, внимательно наблюдая за его движениями. На исходе первого месяца солнцелета нужно обязательно сделать узел из красных нитей, чтобы отвести от порога неудачи. У Тигнари они получались особенно удачными, но в этот раз, отвлечённый мягкими поглаживаниями по спине, он несколько раз путается в движениях. Амулет выходит не самым лучшим и это абсолютно точно заслуга Сайно - такой над дверью не повесишь - засмеют другие ведьмы, а защитит он разве что коврик у входа. Тигнари делает ещё один, на этот раз более удачный и даже приспосабливает небольшую веревочку на завязки, вплетает золотистую шёлковую нитку. Кавех ворочается в клубке полотенца, сонно щёлкая клювом. И обращается. Растягивается на полу во весь рост, как будто сам не ожидал такого резкого изменения ракурса, первые несколько секунд даже полотенце с лица не стаскивает, заливисто вздыхая над чем-то - потом садится, подобрав под себя бледные босые ступни. — Дай и мне такой, — первым делом просит он, протягивая ладонь, — если это убережёт от неудач, подарю несколько перьев. — Для чего ему твои перья? — фыркает Сайно, складывая руки на груди. Перья маюр обладают удивительными свойствами и часто используются в целебных зельях, но Тигнари обычно использует их как проводники для быстрой передачи сообщений - запас как раз подходит к концу. У Сайно это предложения отчего-то вызывает недовольство, соцветия в волосах становятся ярко-пурпурными, — Что сложного ободрать птицу? — А ты попробуй! — Кавех хмурится сидя напротив, лицо его то темнеет, то багровеет от избытка эмоций за раненную гордость, — Я маюра и нет на земле перьев ценнее, чем мои! Тигнари прячет лицо в ладонях и уже готовится разнимать драку, когда день приносит ему ещё одного гостя. Солнцелето всегда щедро на события. Придерживая ладонью вездесущую шляпу, Тома протискивается через дверь, широко улыбаясь. С него льёт ручьями, губы посинели и тонкая рубашка к телу прилипла. Тигнари призывает ещё одно полотенце, гадая, хватит ли его запаса для такого радостного случая. — Я под дождь попал, — радостно сообщает Тома, выжимая влажные волосы в предложенное полотенце, — а тут твой магазин. Как всегда вовремя. Vielen Dank. Хоть он и слишком явно чувствует скопившуюся злость от других присутствующих, светлая улыбка не сходит с лица и Тигнари очень-очень благодарен. Пресекая возрождающийся переполох, он сует Сайно и Кавеху амулеты - каждому по одному и те, увлечённо разглядывающие подарки, затихают, слава всем нечистым. — Это обереги на следующий цикл? — Тома с живым интересом поглядывает на красные нити, клубками собранные у ног Тигнари. Сайно ревностно прижимает амулет к себе, хмурится из-под насупленных бровей и цветы на макушке снова становятся пурпурными, хотя секунду назад были жёлтыми, — Можно и мне такой? Тигнари поднимает глаза к потолку и глухо стонет.

☾

— Давайте погадаем! — предлагает Тома, хлопнув в ладоши - красная нить амулета на его левом запястье звонко вздрагивает колокольчиком, привязанным к свободному краю. Запертые проливным дождём в магазине, они несколько раз переглядываются. Тигнари, прижимающийся спиной к груди Сайно и лучше других подходящий на роль гадалки, только и успевает удивиться, когда ему в руки Тома пихает взятую из ниоткуда старую колоду таро. Из ниоткуда - это из его бездонный шляпы, конечно же. Кавех, сидящий ближе всех к камину, от идеи отмахивается. — Толку-то от ваших гаданий, — отзывается он, поглядывая на трещащий огонь, искрами облизывающий поленья, — мне однажды нагадали счастье, заключённое в тень от изумруда, да такое неземное, что словами не передать. Ну и где оно? — Может плохо нагадали, — примирительно говорит Тома, прижимая подбородок к подобранным коленям. В полумраке глаза его светятся, как два фонаря, — меня вот мама учила, а она wahrsagerin - ведунья. Всегда говорила, что будущее уже начертано и смотреть в него тоже уметь нужно. Я её талант не унаследовал, очень жаль. Все взгляды устремляются к Тигнари. А он в будущее старается не заглядывать - не его специальность, да и нет ничего хорошего знать наперёд. Нет там ничего дельного. Ладони Сайно, сомкнутые на его животе, чуть давят на пояс. Тигнари сдаётся, зажигает одну из своих пыльных свеч и ставит её в центр. Таро даются ему хуже хрустального шара - они острые и колючие, неприятные в руках и слишком своевольные. — Мне это не нравится, — заключает Кавех, косо поглядывая на разложенные перед ним карты, словно все три - без исключения - обязательно ознаменуют для него что-то плохое. Его зрачки так сильно расширяются, что едва не проглатывают радужку, ловят в багряный водоворот карту Повешенного, — Тигнари? — Да, секунду, — он отвлекается от разглядывания живописной картинки и прокашливается, припоминая значение, — видишь она перевёрнута? Это означает освобождение и попытку подчинить себе обстоятельства. Карта указывает на то, что ты сможешь найти выход из трудной ситуации и перестанешь быть жертвой, обретёшь свободу. — Правда? — Кавех воодушевлённо подбирает карту, разглядывая её на свету. Портрет висельника явно перестаёт быть для него настолько устрашающим, как миг назад. Хоть сегодня он и сбежал из дома в бурю, лишь бы подальше от оббитого порога, вернуться всё равно придётся. Невидимые путы на душе не позволят уйти далеко, не оставят жить долго и счастливо, так что Кавех может наслаждаться этой мнимой свободой пока дождь ещё идёт. Но его история не о грустной концовке и сколько бы драматизма не скрывалось между строк, Тигнари знает, что узы эти не угрожают ему на самом деле. Всё, что делает Аль-Хайтам - использует его как посыльного и временами как курьера. Кавех злится, но подчиняется. И за все эти годы не пытается что-то изменить. Тигнари предлагал - давай поищем способы - на всё получал однозначный отказ и в итоге отстал. У Кавеха есть причины и они наверняка слишком значительны, чтобы озвучивать. Ценнее свободы. — Это... — начинает Тигнари, но Тома перебивает его. — Я знаю, — безрадостно говорит он, поднимая пронзённое клинками сердце, — тройка мечей. Разбитые мечты, несчастная любовь, предательство и все прилагающиеся к опере о несчастьях. Nichts schlimmes. Даже если таро совершенно не слушаются самого Тигнари, они никогда ему не врут. Тома пытается приободриться, но выходит у него из рук вот плохо, глаза и те тухнут. Кавех утешительно хлопает его по плечу. Пока они тихо переговариваются, Сайно вытягивает из колоды карту и из-за того, что они сидят как приклеенные, Тигнари чувствует каждое его движение спиной. Вздрагивает. — Что это значит? — спрашивает Сайно, жаром обдавая горящее ухо. Туз пентаклей повисает прямо перед носом, — Она хорошая? — Нет плохих или хороших карт, — поправляет Тигнари, не упуская возможности блеснуть знаниями, — обычно расклад делают из трёх карт, чтобы он был более точным, но раз уже конец солнцелета, то ничего страшного и в одной. Твоя карта означает выигрыш, неожиданную возможность разбогатеть. — Тигнари откидывает голову ему на плечо, касаясь кончиком носа мягкой смуглой щеки, — Но в твоём случае, я бы сказал, что она про редкую возможность улучшить свою жизнь, сделать ее более яркой и интересной благодаря шансу на успех. — Благодаря тебе моя жизнь не может быть ещё лучше, — тихо отвечает Сайно, хотя Кавех и Тома давно их не слушают, увлёкшись обсуждением собственных трагедий. — Хватит говорить такие вещи, это заставляет меня чувствовать себя глупо, — Тигнари мелочно надеется, что Сайно не прекратит, но хотя бы не станет в следующий раз делать это при посторонних, — и такое уже старомодно. — Что поделать? — он пожимает плечами и голова Тигнари двигается за этим движением, — Я старый и привык говорить так. В последний раз я обсуждал любовь с царицей Та-Кемет и она хотела бы с тобой познакомиться. — Ты рассказал обо мне кому? — Тигнари чувствует, как в животе лопается воздушный шарик спокойствия, разливаясь неприкрытой обескураживающей тревогой от этой безумной мысли, — Клеопатре, нечисть тебя подери? — Она дала мне отличные советы по ублажению, — сладко делится Сайно завораживающим шепотом на ухо, — где и как нужно касаться тела, чтобы было приятно, как вызвать дрожь в пальцах и слабость в ногах. — его нагретые ладони проскальзывают под свободную рубашку Тигнари, оглаживают мягкий живот. От яркости воображения он зажмуривается, стараясь контролировать непослушные позывы тела, но справляется со скрипом, — Рассказала как можно использовать мёд и где дозволено сделать это языком. А я очень хорошо учился, — говорит он, всё же касаясь языком мочки и Тигнари вздрагивает от нетерпеливо рвущегося предвкушения, от сладости во рту. Тогда он и замечает, что в магазине они остались вдвоём. Тома и Кавех ушли словно секунду назад, но недогоревшая и до половины свеча говорит об обратном. Таро всё так же раскиданы по полу. Как будто они были здесь одни с самого начала. — Не переживай, — с сухим смешком произносит Сайно, — я просто скрыл нас ненадолго. Но можно и так... Лицо Кавеха красное от жара и веселья, он смотрит на Тому, развалившегося на ковре неподалёку и о чём-то увлечённо рассказывает. Тигнари не слышит слов, они пролетают мимо, не задерживаясь в голове. Вряд ли эти двое замечают их присутствие больше, чем вой ветра за окном. Ладонь Сайно проскальзывает под пояс штанов и Тигнари резво подаётся вперёд, пытаясь избежать прикосновения и едва не впечатывается лицом в пол. — Да ни за что! — шипит он, переворачиваясь на спину и зыркая на Сайно, непоколебимого как скала, — Здесь? Совести у тебя нет. — Я знаю, что делаю, — заявляет этот шакал, подползая на локтях ближе. Вес его тела оказывается куда приятнее, чем Тигнари ожидал - и намного больше - не пошевелиться, — просто доверься. Сайно хочется доверять. Хочется поддаться ему, позорно слить в этой борьбе и совсем не жалеть, но присутствие посторонних мешает Тигнари отпустить ситуацию. Он уже готовится открыть рот, чтобы попросить хотя бы скрыть Тому и Кавеха из виду, но рука Сайно на первоисточнике проблемы вышибает воздух из лёгких. Тигнари не успевает возразить. Губы Сайно слишком мягкие, слишком сладкие и достаточно убедительные. Его язык отвлекает, скользит внутри рта, словно утоляя многовековой голод. Внутри собирается смутное беспокойство, но Тигнари отбрасывает его сразу же, как уже знакомые пальцы трепетно проскальзывают под рубашку и Сайно практически полностью опускается на него всем телом. Волшебно вот так соприкасаться телами. Тигнари ёрзает - торчащий из пола гвоздь упирается между лопаток, а из-за повышенной чувствительности это становится особенно неприятно. Сайно упирается локтем в пол и ловко переворачивает их. Жар от камина полощет по горящим щекам. Его руки оказываются в этот раз на спине, чертят линию позвоночника, спускаясь к ягодицам и Тигнари вздыхает в поцелуй, когда ладони крепко сжимаются. Получать удовольствие одному не хочется - он краем глаза поглядывает на Тому и Кавеха, совершенно не замечающих их присутствия и крайней степени безобразия, разворачивающегося в жалких двух метрах от них и проводит по напряжённой груди Сайно пальцами. Тигнари касается твёрдых сосков, давит большими пальцами, вырывая первый, самых мелодичный и желанный стон. Тихий, какой подошёл бы Сайно больше всего, но оттого ещё более ценный. И он смотрит алыми глазами с всплесками бушующего расплавленного золота, тянет за край рубашки. Тигнари резво скидывает её на пол, стараясь усидеть на крепких бёдрах под собой. Сайно и снимать нечего - его эполеты и цепи исчезают сами собой, обнажая сильные плечи. — Я мечтал увидеть тебя таким, — говорит он в приливе неожиданной нежности, тыльной стороной ладони проведя по напряжённому животу. — Вчера я спал в одних штанах, — напоминает Тигнари, — этого было недостаточно для твоего воображения? — Поверь, реальность намного лучше любой моей фантазии. Тигнари внезапно для себя выясняет, что честность очень возбуждает. Распространяется это только на Сайно или нет, проверять он не собирается, но теперь даже присутствие посторонних больше подогревает ситуацию, чем делает её неловкой. От мысли, что их в любой момент могут застукать, если магия Сайно выйдет из-под контроля, только подстёгивает интерес. Невероятно. Сайно вновь опрокидывает его на спину, но в этот раз уже торопливо, вынуждая сконцентрироваться на себе. Его губы касаются шеи, ключиц, живота, спускаясь всё ниже и Тигнари от мельтешащего на грани воображения момента, когда его губы коснуться члена, не может найти себе места. Сайно тянет за пояс штанов, так что от фантазий приходится отвлечься, приподнять бёдра. Он возвращается к своим дразнящим ласкам, прикусывая чувствительную кожу на внутренней стороне бедра, крепко стискивает пальцами лодыжку. Тигнари касается его волос, путаясь в светлых прядях - почти рыжих в отблесках огня и наконец чувствует горячий язык. Сайно обхватывает набухшую головку ртом и целый всполох искр взрывается под руками Тигнари, оставляя на ковре мелкие пропалины тлеющих угольков. — Ты видел? — голос Кавеха доносится словно из другого мира, двоится звуком и это явный признак, что Сайно слишком отвлечён, чтобы полностью контролировать завесу. Тигнари глухо стонет, но не может найти в себе и десятую часть сил от той, которая требуется, чтобы всё это прекратить. Он уже не слушает, что отвечает ему Тома и что они делают дальше. Сайно заглатывает до основания и выпускает член изо рта со звучным хлопком, снова обводит его языком. Влажная плоть блестит от слюны. И каждый раз он смотрит, взгляда не отрывает и Тигнари плавится, чувствует каждый так ярко, словно касается дрожащих век. Жар и давление горла оказываются слишком умопомрачительным опытом. — Ещё, — требует Тигнари едва ли узнавая собственный голос, — сделай так ещё раз. Все хлюпающие звуки режут по оголённым нервам, когда Сайно снова опускает голову, тихо постанывая. Член Тигнари упирается головкой в заднюю стенку горла и от этой вибрации по телу разливается сладкая истома надвигающегося оргазма. Сайно немного давится, но как будто в гонке с самим собой только делает ещё несколько плавных движений головой, заставляя Тигнари в полной мере насладиться результатами его плодотворной учёбы. Демон бы тебя побрал Клеопатра, великая ты женщина. Тигнари обязательно сожжёт пару благовоний в твою честь. Он теряет терпение, выше вскидывая бёдра. И Сайно подстраивается, позволяет цепляться за свои волосы, стонет громче, пуская по горлу это великолепную вибрацию. Уже почти - Тигнари чувствует как жар прокатывается по позвоночнику, собирается надвигающимся взрывом в животе. Он дёргается, но Сайно тут же прижимает его бёдра к полу, не позволяя освободиться. Слишком глубоко взял - в уголках глаз проступают прозрачные слёзы. Тигнари кончает, задыхаясь на протяжном стоне и Сайно отстраняется. Сперма пачкает уголок его опухших губ, следующая струя - пальцы, всё ещё сжимающие основание члена. Этого оказывается достаточно, чтобы Тигнари безвольно обмяк на полу, опустошённый истомой. Под пальцами всё ещё тлеет ковёр, обожжённый углями, пространство вибрирует перед глазами. — Я больше никогда не буду в тебе сомневаться, — обещает Тигнари в потолок пересохшим горлом, — никогда. Лицо Сайно - довольное и сытое - появляется в поле зрения. Большим пальцем он проводит по нижней губе, тут же облизывается и Тигнари прячет лицо в ладонях, переворачиваясь на бок не в силах продолжать смотреть на него. Сам удивляется, как не прожёг ему череп до основания - от этой мысли и подскакивает. — Дай посмотреть, — бормочет в макушку и Сайно, явно не ожидавший таких внезапных действий, покорно склоняет голову. Разбирая пальцами пряди, Тигнари добирается до кожи, просматривает каждый сантиметр, но ожогов не находит и слегка успокаивается. Цветы в волосах Сайно становятся розовыми, нежными, как рождение солнца на рассвете. После полного осмотра Тигнари накладывает несколько очищающих заклинаний и делает парочку глубоких вздохов. Сайно, хоть и до сих пор напряжён, трогать себя не разрешает. Всё потом. — Не заметил, как вы ушли, — с улыбкой делится Кавех, вгоняя Тигнари в смущение вселенского масштаба. Тома, нечисть его побери, отводит глаза в сторону и лицо его становится таким красным, что не остаётся сомнений, что кто-то уловил настроение, витающее в комнате. Есть всё же свои сложности в общении с эмпатами.

☾

Когда все расходятся, оставив после себя разрозненные осколки магии, а Сайно забирается на второй этаж готовиться ко сну, Тигнари остаётся один, чтобы прибрать беспорядок после хаотичных посиделок и закрыть магазин. Он присаживается на корточки, чтобы залатать пропалины в ковре и цепляется взглядом за таро. Видимо, Тома решил, что ему своих трёх колод недостаточно. Или был слишком встревожен внезапным вторжением в чужую жизнь, чтобы задуматься об этом. Он разглядывает цветные рубашки, украшенные сложной геометрией узоров в центре которых примостился довольно выразительный глаз. Вытянутый зрачок на фоне белоснежной радужки выглядит слегка пугающим. Тигнари наугад подбирает одну из карт, знакомое покалывание в пальцах отдаётся по всему предплечью похожее на электрический разряд. Вглядываясь в картинку, он так явственно ощущает мир и себя в нём, что становится не по себе: сломанный ноготь на указательном пальце, мелкая царапина на шее, сухость волос, тихие шаги Сайно над головой, водоворот ночного неба за окном - всё реально. С карты на него смотрит пустым центром колесо, сложенное из костей. Вырезанные на них символы по кругу читаются как единое заклинание, но Тигнари понятия не имеет, что оно значит. И точно не собирается узнавать - ни в коем случае не стоит читать неизвестные слова, беспечность может стоит жизни любопытным. Тигнари складывает таро в стопку и засовывает на самую верхнюю полку к хрустальному шару - слишком уж сильная попалась колода. Но одну карту, ту единственную, что выпала ему, разглядывает ещё какое-то время и только запомнив каждую чёрточку возвращает к остальным. Она дарит спокойствие. Она дарит надежду на завтра.

☾

Тигнари успевает поднатореть в ожидании и не опасается за край своего терпения, касающегося некоторых аспектов его жизни. Но когда Сайно становится совсем беспокойным, начинает малодушно сомневаться. Снова чувствует себя ребёнком, которого вот-вот оставят одного посреди бескрайних дюн - жить захочешь, выберешься сам. Сам - это один. Снова. — Я вернусь к следующему золотому полулунию, — говорит Сайно и Тигнари, усердно делающий вид, что фолиант по травологии интересует его куда больше прощаний, даже не отводит взгляда от страниц. Но не может прочитать ни строчки. Это ещё три месяца ждать, спасибо не три столетия, но всё равно долго и Тигнари не готов к разлуке сейчас, только-только почувствовав себя достаточно счастливым, чтобы забыться. Поверх страниц ложится узкая ладонь, полностью перекрывая обзор и, когда она соскальзывает вниз, между строк остаётся кольцо. Тонкое и золотистое. Сайно поправляет свои божественные наручи - один короче другого, полоски не хватает. Тигнари поднимает на него плывущий взгляд. — Подожди до полулуния, — просит он и в голосе ни капли сомнения, — я всё улажу. Всё знакомое резко перестаёт быть привычным. И люнометр отсчитывающий минуты до рассвета, и поющие фиалки. Даже обыкновенно звенящие осколки зеркал под потолком светят как будто глуше, почти не колышутся от невидимого ветра. Но Сайно остаётся таким же, как был секунду назад - непоколебимым в своей вере. Амулет из красных нитей, который Тигнари сделал пару дней тому назад на солнцелето, туго вплетён в светлую прядь у лица. — Будь осторожен, — просит он, терпеливо, по крупицам собирая внутри себя веру в то, что всё ещё случится - всё, что предсказали таро, что пообещал Сайно, во что Тигнари хочется верить, — и возвращайся. Я подожду тебя тут. Колесо Фортуны на обороте мрачного взгляда карт преследуют его до порога, наблюдая за тихим прощанием. Через три месяца на полулуние оно же будет наблюдать за Тигнари, поджидающего на пороге, крепко сжимающего на пальце кольцо. Станет свидетелем долгожданной встречи. Только фортуна из всех карт пророчит перемены и шанс изменить жизнь, поэтому только она знает, сколько ещё счастливых встреч предстоит Тигнари: бесконечно, бесконечно много.