Безмолвие

Боря отличался рассудительностью, хладнокровием к вещам, того требующим, рациональностью мыслей и чрезмерной ответственностью. Это губит его взаимоотношения с близкими, кроша на мелкие крупицы с неприятным скрипом, как белый мел, вырисовывающий линии на школьной доске. Хочется прижать ладони к ушам, абстрагироваться и закупорить крышку банки, в которой он мог бы поселиться на время, как светлячок, который со временем угасает. Как фонари на окраине провинциальных городов, которым так мало внимания уделяют, потому что они, вроде как, ничего не значат. Но сколько страшных вещей могут скрывать вечерние сгустки темноты, о которых говорить не принято? Бесчисленное множество. Но ни единая душа не узнает об этом, потому что люди боязливые: они не кричат о своих шрамах на каждом шагу, которые увековечены на их теле. Из-за других, точно таких же людей, отличающихся безнравственностью и аморальностью. Хенкин становится свидетелем грязной реалии, когда знакомые сепиевые вьюнки попадают в поле его зрения. Мартовский вечер — казалось бы, время для романтики, но то, как друг кривит походкой, шатаясь похуже детской неваляшки, не выглядит здорово. И Боре плевать бы — разошлись ведь с разладом в отношениях — крепких, дружеских — ранее, а значит, Кислов сам себе опекун. Передозировки теперь пусть в одиночку бременем на костлявых плечах несет. «Так нельзя», — шепчет рассудок. а сердце вторит, притеплив чувства недружеские и в ход их прямо сейчас пуская. Борю тошнит от контрастности эмоций, но он шагает вперед, навстречу. Ухватывается за чужой локоть, а Киса смотрит расфокусированно. Щетинится, но не рыпается, доверяя свою тушку укуренную в родные руки. Он обещает себе, Хенку, что запомнит. Утопает в бессознательности и теряет самообладание.

**

Боря не объясняется перед своей семьей, лишь скалится в ответ на гневный взгляд отца, на удивленный — матери и сочувственный — Оксаны. Из-за последнего ему становится от самого себя противно: унижения в виде какой-нибудь жалости принимать ненавидит. Он свою гордость уничтожать без остатка ради других — никогда. Как Киса. Но выражается это антитетично слишком. Он укладывает подрагивающее тело на постель расправленную и накрывает пуховым одеялом, подоткнув его под чужие бока. Проклинал он свою заботливость и сентиментальность внутреннюю, блять. Без двадцати двенадцать всего, а Кислов уже упоротый мертвецки. Что послужило? Хуй знает. Он без повода до такого — ни в жизнь, но дата сегодня совершенно обычная. Борю сжирает интерес, но он не спросит. А Киса, кажется, когда очнется, лишь бросит прощальное что-нибудь и, не поблагодарив, исчезнет. Хенкин из прикроватной тумбы выуживает помятую пачку сигарет и зажигалку. Среди поломанных палочек выжившую выбирает и закуривает, сидя на кровати, не открывая окон. Сегодня можно. Сегодня вечер выдался непростой.

**

Кислов мычит в третьем часу ночи, поочередно разлепляя налитые свинцом веки. Сухость в горле не дает произнести ни слова, и Хенк понимает, поэтому протягивает бутылку не так давно налитой воды. Киса кивает. Наверное, в качестве благодарности. Откидывается на подушку, проводя по взмокшим волосам и возвращая абсолютно пустой пластик. Заторможенно дышит, взглядом тычется в лицо чужое, но сталкивается лишь с его профилем. Боря его избегает. Не потому, что не смог простить или забыть обиды возникшие тогда. Нет. Ему неприятно. От самого себя неприятно, потому что липкая неправильность льнет к нему. А Кислову хоть бы хны: смотрит выискивающе. — Спасибо, — на томном выдохе, еле уловимо. У Бори загораются кончики ушей от этого полутона. — Будешь должен, — так же робко, с долей злобы, конечно. У Кисы голову кружит, но он на локтях приподнимается осторожно, неторопливо принимает сидячее положение. Смотрит. — Прости? — Надо было тебя там оставить, — Хенкин тычется в свои ладони, высчитывая количество полос на них. Избегает. — Надо было. Кислов все еще нерасторопно двигается. Стягивает с себя свитер затертый, обнажая всю свою исхудалость. Боря глядит с легкой тревогой — отголоски чувств. Когда Киса бесцеремонно укладывается на чужие вытянутые колени, прикрывает веки. — Ты уебок. Полз бы себе дальше туда, куда планировал. — Я и приполз. Боря лезет под одеяло пальцами и щиплет за тощий бок — наверное, останется след. Киса машинально чужую руку перехватывает за запястье, сжимает изо всех сил, что остались. — Ты долбозвон, — Хенкин сам себе улыбается. Чувствует, как прохладные паучьи пальцы легким движением скользят между его. Сцепляются в замок. Киса переворачивается на бок, Борину руку правую с собой ухватывая. Одеяло чуть вниз ползет, обнажая его сгорбленную спину с острым позвоночником. Хенкин своей левой ладонью оробело ведет, большим пальцем оглаживая точеные контуры лопаток. Ваня — его главный шрам, утаенный фонарем в безымянном переулке.