Букет для альфы

Юнги чувствует себя глубоко оскорбленным, когда Чимин в очередной раз дарит ему цветы. Он же альфа! А им цветы не нужны, они только для омежек! Впрочем, он так говорит, чтобы Чонгук, любящий посмеиваться над ним, ослабил хватку, ведь взгляд, по правде говоря, оторвать от нежных белых лилий практически невозможно. Чимин разбирается в букетах, знает, что дарить, и Юнги смущенно бурчит на него, пока неловко принимает подарок. — Не нужно… — шепчет, глядя в пол, и пальцами ласкает упаковку букета, перебирая тонкие стебли цветов. Чимин только улыбается довольно, разглядывая его румянец. И по такой реакции становится понятно: попытки завоевать внимание не прекратятся. Он говорит что-то игривое, флиртует, сбивая с мыслей напрочь, и постоянно заправляет волосы назад, от чего слюна становится вязкой. Юнги бы ответил на своеобразные ухаживания, на свидание пригласил, но боится. Он младше на два года. Омега не может встречаться с альфой младше него. Это неправильно. Это некрасиво. И цветы, которые он бережно ставит в воду дома, тоже не должны доставаться ему. Это неправильно. Это некрасиво. Так непринято. Поэтому остается только тихо любоваться и отмахиваться от смущающего флирта, впитывая в себя каждое слово краткого разговора, которому удается завязаться на крыльце школы. Интересно, куда Чимин прячет цветы, чтобы подарить их потом после уроков? Юнги как-то спрашивал об этом, но тот только игриво улыбнулся и загадочно пожал плечами со словами: «У каждого свои секреты». Выпрашивать у него нормальный ответ было бы занятием бессмысленным, поэтому осталось только опустить смущенный взгляд в пол, поправляя браслет с ласточкой на запястье, подаренный родителями после крупной ссоры. Юнги рассматривает белые лилии, оглаживает нежные лепестки, растирает пальцами пыльцу и улыбается несмело, когда наклоняется, чтобы вдохнуть запах глубже. Его сверстники шутят, что ему повезло: взрослый омега решил побегать за ним. Ему не до смеха. Чимин красивый. Его карие глаза сияют, переливаются радостью и озорством, и это так невероятно захватывающе, что все остальные черты лица меркнут, хотя Чонгук когда-то грубо шутил про пухлые губы и о том, где они бы красиво смотрелись. Юнги только глаза закатил в ответ на сальный юмор. Ему ли не знать, какой тот неловкий, когда речь заходит об интиме? Намджун на него то и дело жалуется (как-то раз пришлось даже помогать искать смутившегося, убежавшего со свидания «бэд боя», потому что тому было слишком волнительно целоваться до жара в крови от возбуждения). Все же шутить и казаться грубияном одно, а вот быть таким — совершенно другое. Вот Юнги и пропускает мимо ушей сказанное, не пытаясь вступиться за омегу, (хотя порою так и хочется дать подзатыльник за особо дерзкие слова) только любуется украдкой глазами и пухлыми очаровательными щеками, мешающими видеть перед собой, когда лукавая улыбка, касается полных губ. И зачем такому красивому омеге невзрачный альфа, который к тому же ещё и младше него? Блокнот практически полностью забит его портретами, Юнги украдкой рисует плавные черты. Сначала перерисовывает все фотографии из социальных сетей, а потом уже воспроизводит красивое лицо по воспоминаниям. Иногда он мечтает подарить портрет Чимину лично либо создать его, заставив позировать, но чаще гонит такие мысли подальше. Это слишком сладко и интимно. Слишком желанно. Белые лилии на столе вызывают неясную тоску и прилив смущения. Заниматься, глядя на них, практически невозможно. Но Юнги не может отвести взгляда от нежных цветов, поэтому решает их написать, перенести каждый бутон на бумагу. Пишет он их редко, чаще просто засушивает лепестки, вкладывая их между страниц книг, а потом трепетно переносит в фотоальбом, внизу подписывая дату, когда букет был подарен. Сейчас хочется именно написать нежные цветы, слишком уж пленительна их красота, нужно взять от нее все. Рано или поздно букеты ему перестанут дарить и лучше постараться насладиться ими. Чимину когда-нибудь надоест, а больше никто даже не решит, что это нужно. Зачем? Это же только для омег. «И все-таки Чимин удивительный, — мысленно с легкой улыбкой решает Юнги, — кому придет в голову дарить альфе цветы?». Сначала все казалось насмешкой, оскорблением, поэтому он выкидывал нарочито показушно в урну букеты (потом правда возвращался и забирал обратно) или вовсе не касался их, и Чимин потом понуро брел вместе с цветами домой, после чего Юнги пару раз (не дай бог, кто узнает) плакал ночью, боясь больше не получить нежное внимание, все же оно в виде такой красоты приятно и волшебно. Чимин всегда вкладывает смысл в каждый цветок, заставляя сердце трепетать. Юнги первую неделю потихоньку с ума сходил, разрываясь между чувствами, тянущими к удивительному омеге, и мозгом, твердящим, что из него скоро сопливую омежку сделают. Мучения продолжались бы еще долго, если бы Чимин не спросил у него: — Почему цветы только для омег? У Юнги не нашлось ни одного вразумительного ответа. Он только промямлил жалко: — Ну как же?.. ну это же только… На что ему крайне показательно в руки всучили букет и попросили «не выебываться». Собственно, Юнги перестал «выебываться», начал смущенно принимать букеты, наслаждаясь вниманием к своей непримечательной особе и в страхе ожидая конца нежных подарков. Все же хоть с букетами ему более менее удалось смириться, то с разницей в возрасте — нет. Он боится, что из-за него Чимин станет объектом насмешек. Как-то раз, когда удалось взять страх под контроль и заставить себя подойти, чтобы пригласить на свидание, ему посчастливилось услышать грубую фразу: «Ну что, Пак, породистых разбирают щенками, да?», — и речь шла явно не о псах. Юнги так и не подошел. *** Тэхен уже давно перестал заходить в комнату к нему, чтобы пожелать спокойной ночи, поэтому милые посиделки перед сном и теплые разговоры ночью давно прошли. Он уверен, что его сын уже вырос и ему не нужна такая ласка, поэтому они всего лишь ужинают вместе, а потом расходятся каждый к себе. Иногда, чаще всего по выходным, смотрят вместе фильмы перед тем, как лечь спать, но в будние дни уже не нежатся рядом. И все же Юнги сейчас нужен совет или поддержка, поэтому ему приходится самостоятельно прийти к родителю в спальню. Он залезает под одеяло и зовет неуверенно, понимая, что на него могут поворчать за то, что умудрился помешать чтению: — Пап, — ждет, когда книгу закроют со вздохом и посмотрят вопросительно, только после этого продолжает, — а… а если омега старше альфы и все равно ухаживает за ним это что значит? Тэхен улыбается нежно, приобнимает Юнги за талию, заставляя этим уткнуться носом в плечо. — То же что и когда альфа за омегой, птенчик. Юнги морщится от детского прозвища, но все равно расслабляется. Рядом с папой всегда тепло и комфортно, даже когда что-то заставляет его почувствовать себя ребенком, и это порою трогает его до слез. Он знает, что отличается от альф, потому что его растили два омеги (один из которых опять задерживается до поздна на работе): ему нравятся цветы и комплименты, поэтому он легко краснеет и хорошо одевается, многое знает о природе омег и плачет, когда грустно. Его учили другой силе, более мягкой, той, что учит спокойствием и рассудительностью разрешать конфликты, а одной улыбкой или словом подчинять. Никакой грубости и жестокости, только нежность и умиротворение. Хотя Юнги после того, как увидел слезы второго папы, потому что их маленькую семью снова начали оскорблять, тут же решил разобраться с обидчиками так, как любят делать альфы — кулаками. Для него ведь Сокджин всегда был олицетворением силы, мужества и стойкости, а тут он беспомощно плакал, уткнувшись мужу в шею. Юнги тогда сначала оказался незамеченным, потому что замер в прихожей, едва заслышав тоскливые всхлипы, и только через пару секунд решился пройти к спальне, где и увидел плачущего Сокджина, который, увидев его, тут же попытался успокоиться, взять себя в руки, чтобы сын не увидел слез, но у него не получалось. Тэхен его спрятал на своей груди, слабо улыбнулся Юнги и шепотом пригласил к ним в объятья. Это был первый случай, когда ему пришлось успокаивать родителя, хотя, признаться стоит, было не трудно. Сокджин сам стиснул его в крепких объятьях, пока Тэхен бережно прижимал их обоих к себе крепче. Вот тогда Юнги понял: он не спустит ни единого слова грубому соседу, — и ушел искать, уверяя встревоженных пап, что отправился на прогулку. Тогда с Чимином и познакомился. Тот мимо проходил, когда Юнги — шестнадцатилетний мальчик — с кулаками налетел на взрослого мужчину, опешившего от происходящего, с трудом остановил драку, пригрозив полицией, а потом попросил подождать его из аптеки, чтобы помочь обработать ссадины, потому что самому Юнги было тяжело обработать все, а просить родителей — слишком стыдно. — Драться не с кем было, чем думал вообще? — ворчал на него Чимин тогда, промывая салфеткой от грязи разбитую губу. — И почему вы, альфы, не можете решать словами! Юнги молчал, только шипел, когда ватка прижималась в ране слишком сильно, и рассматривал сияние глаз напротив. — И чего молчишь? Только кулаками можешь размахивать, что ли? А оно-то и видно, драться-то легче, чем отвечать на вопросы. Ладно этот старый хер без мозгов, он мне тоже никогда не нравился, но ты-то дол… — У тебя так сияют глаза, — не подумав, ляпнул Юнги и тут же покраснел. Чимин тут же замолчал, замер удивленно, глядя на него во все лучистые глаза, забавно приоткрыв рот. Через пару мгновений ему удалось взять себя в руки, он закатил глаза, цокнув, и вернулся к обработке синяков. — Че кинулся-то на него? Юнги вздохнул. — Я впервые увидел слезы папы, и они были из-за него, вот голову и сорвало. Он меня прибьет, конечно, но я бы ещё раз это сделал. В конце концов, не зря же он меня отдавал на борьбу? Сам сказал, что нужно уметь защищать свое, вот и буду. Но он мне голову по любому открутит… Одна надежда на папу, может быть, ему удастся его успокоить, — чем больше Юнги говорил, тем задумчивее становился. Он тогда совсем забыл, что не один, а вспомнил только, когда услышал: — Ты отца папой называешь? — Меня омеги воспитывают, — спокойно произнес. Чимин кивнул понимающе, а потом они познакомились и разговорились. Юнги с удовольствием слушал его о видео-играх, улыбаясь, думал, что он бы нашел общий язык с Сокджином. Они немного погуляли, поели мороженое и разошлись уже на закате, после того, как Юнги проводил его домой. С тех самых пор ему стабильно раз в неделю приносят красивые букеты, а на переменах они порою разговаривают, потому что Чимин не смущается от любопытных взглядов в их сторону, а Юнги слишком хорошо воспитан, чтобы грубо послать омегу (или любого другого человека) из-за смущения, ему остается только краснеть и наслаждаться беседой. — В обществе не приняты однополые отношения, птенчик, но ты же не считаешь нашу семью неправильной? — отвечает Тэхен, вырывая из мыслей. — Когда Сокджин начал за мной ухаживать, мне тоже было страшно, но я подумал о том, что будет, если он перестанет это делать, и понял, что не могу позволить себе потерять его. Юнги сонно кивает, удобнее устраивается в объятьях и прикрывает глаза, засыпая. Может быть папа и прав? *** Он просыпается от того, что становится душно. Запахи омег окружают во своеобразный купол. Юнги оказался зажатым между хрупкими телами, дарившими защиту и покой все время, что он себя помнит. И любовь к родителям всегда вытесняла мысли о том, что с их семьей что-то не так. Да, был период, когда он обижал их, скрывал от всех и своим омегам не говорил ничего про родителей, а когда те от него отказывались, обвинял во всем именно пап. Но после того, как с ним поговорил Тэхен, он заметил, как сильно ранил все это время самых родных и близких людей. Сокджин тогда осунувшийся ходил, и как-то ночью извинился перед притворяющимся спящим Юнги, а тот попросил полежать с ним и просил прощения, позорно расплакавшись от нежного: «Я люблю тебя, Юн~и». Тогда только понял, как глупо было ради других отказываться от семьи. Он осторожно выбирается из объятий, ненароком разбудив Тэхена, но тот только улыбается ему и шепчет: «Доброе утро», — перед тем, как придвинуть бережно Сокджина ближе, чтобы тот не упал с края кровати. Юнги ему кивает и, зевая, ползет в ванную. Где долго думает о том, что ему сказал Тэхен. И понимает: он не хотел бы терять Чимина из-за общества, в котором не принято омеге быть с альфой младше него, поэтому когда тот приносит букет нежных ромашек, вручает ему портрет, на котором с обратной стороны пишет: Пойдём на свидание? И смеется в ответ на: «Ну наконец-то».