Поцарапанная память

"Какой красивый закат..." Мэй Роджерс со всех ног неслась домой, страшно по нему соскучившись. Короткие, каштановые волосы ерошились все сильнее, взбиваемые ветром, очки сползли по носу на самый его кончик, а карие глаза горели какой-то неуёмной энергией. Девушка бежала, будто подхваченная ветром, вдоль побережья и пляжа, но неожиданно затормозила, заглядываясь на окрашенное закатом небо. За весь этот тяжелый день она первый раз остановилась – и нет, не физически. Морально. Впервые выдохнула, позволила информационному шуму выйти из головы. Позволила себе успокоиться. Закат... Сколько раз она, подхваченная невероятно бурным течением собственной жизни, не замечала этого ежедневного чуда? Мэй, поддавшись порыву какого-то случайного, тихого вдохновения, села на песок, положив собственный ранец вместо подстилки. Тот сразу же потерял объем, прогнувшись, и немелодично захрустел, зашелестел пустыми упаковками из-под всевозможных снеков и газировок, которыми Мэй перебивалась весь день вместо нормальной еды. Помимо них, в ранце валялись только старые, грязные барабанные палочки. Они были так потрепаны не столько временем, сколько вечной работой – Роджерс действительно горела своим делом. Она играла без устали, с запалом, с невероятной любовью к музыке и своему делу, играла ночью, днем, в любом эмоциональном состоянии, вот только... Одна. В группу страшно хотелось, но найти что-то она никак не могла – то не подходила она группе, то группа – ей. Всерьез озаботившись этой проблемой, барабанщица начала искать себе музыкальный коллектив, тратя на это действительно много времени. Например, почти весь сегодняшний день. Последние были идеальными. Мэй казалось, что сыграла она идеально. Вообще все было идеально, не считая страшной усталости барабанщицы. Однако... В группу ее не взяли. Почему? Да черт его знает. "Вы нам не подходите" – и все тут. Не попрешь. – А кто вам подходит-то, черт возьми, Ринго Старр?! Роджер Тейлор?! Кто вам нужен?! Мэй вскочила и пнула небольшой камушек, который отлетел в песок и застрял в нем. Умиротворения как не бывало. Может, закат и красив, но недостаточно, чтобы из головы насовсем вылетели эти идиоты, которые не приняли ее. Столько времени и сил впустую, а в остатке – только обида. И сидеть тут смысла больше не было, поэтому Роджерс, подхватив рюкзак, гневно пошла домой, вскоре снова срываясь на бег – лишь бы выместить сжигающую изнутри злость. Мэй выглядела… Яркой. Шумной. Острой. И это тот случай, когда можно верить обложке – барабанщица такой и была. Одежда – удобная, уличная, всегда красная либо черная, даже несколько мешковатая и почти всегда слишком теплая для калифорнийского климата. У девушки была хорошо развитая мускулатура рук, прослеживались покатые плечи, однако сильно спортивной Роджерс не выглядела – полные ноги, большие бедра и небольшой животик выдавали в ней любительницу хорошо поесть. Еду, кстати, девушка предпочитала острую, горячую. Если обувь, то кроссовки, или без обуви вообще. В Мэй чувствовалась этакая городская дикость, но точно не злость. Вечно сияющий энергией взгляд вселял доверие, чтобы оправдать которое, Роджерс была готова расшибиться в лепешку. А вот и он. Большой, двухэтажный дом с гаражом, садом, беседкой и еще бог весть чем… Картина обманчива: этот дом не принадлежит ей. Ни одного квадратного метра, которым бы владела Мэй Роджерс, не существует – однако и не существует другого места, которое барабанщица могла бы назвать своим Домом. А это… Это Дом. И это, откровенно говоря, странная история. Юридически, это место принадлежит Виолет Венсан, и не сказать, что для нее это была затратная покупка: деньги у женщины водились. Поэтому зачем она стала сдавать комнаты в аренду, всем, кто в них в итоге заселился, до сих пор неясно. В свое время Виолет, пожалуй, спасла каждому из них жизнь, предоставив крышу над головой за чисто символическую сумму, а теперь и вовсе заботится обо всех, не требуя ни цента взамен, и естественно, никто не возражал – а потому и не интересовался, что подтолкнуло ее поступить так, откровенно говоря, странно. По крайней мере все, кроме Мэй. Виолет тоже периодически нужно было кому-то выговориться, а Роджерс, как уже было сказано, полностью оправдывала доверие к себе со стороны любого человека – включая Ви. Как итог, это место стало настоящим Домом для семерых человек, которые уже успели стать друг для друга настоящей, а для многих и единственной, семьей. Войдя в дом, Мэй торопливо разулась, чуть не оставив еще один узел на шнурках, и подняла голову, заметив на лестнице движение – приятно, что ее хоть кто-то встречал. На первый этаж медленно спускалась бледная, худая девушка среднего роста, с фиолетовыми косами до лопаток и черными, лениво прикрытыми глазами. Эти глаза не сияли, как у бесконечно эмоциональной барабанщицы, однако источали невообразимо сильное, непоколебимое спокойствие. В одной руке незнакомка держала открытую банку пива. Эта девушка, от которой веяло каким-то странным, но даже приятным холодком, жила в одной комнате с Мэй. Звали её Зоя Цурген. Зоя прилетела в Штаты из Германии, и в ее речи все ещё временами проскальзывал немецкий акцент. Все в ее прошлом, кроме родины – это загадка даже для самых близких друзей. Простой знакомый знает о ней и того меньше, зато ничего лишнего: работает комиком и барменом, ухмылкой реагирует на всё, любит пошутить и выпить. А что еще надо, чтобы быть приятным товарищем для всех? – Давно ты так поздно с проб не приходила. Проблемы или, наоборот, успех? Только было успокоившаяся Мэй снова тихо рыкнула, грубо скинув с себя обувь: – Да придурки просто попались. Не взяли, а почему – толком ни слова не сказали. – Да значит забей… Зоя отпила из банки. Как для нее все просто… Мэй даже немного разозлилась, но ни слова не сказала – смотреть на равнодушное лицо Цурген во время нервных срывов просто невыносимо. – …И не убивайся, придурка тебе и одного с головой хватит. Он, кстати, заждался тебя в комнате. Подсказка – не в своей. – Стив у нас в комнате?.. Злость и усталость Мэй добила мысль о том, что юноша может сделать с ее вещами, особенно с обожаемым оборудованием. Нет, конечно, Стив часто бывал в их с Зоей комнате, и никаких проблем не было, но чтобы без присмотра... Увидев этот тихий ужас на лице подруги, немка рассмеялась: – Я конечно сказала ему сидеть только в моей половине комнаты, но... Даже не дослушав, Мэй пулей взбежала по лестнице и ворвалась в комнату; за ней лениво подоспела и Зоя, невозмутимо допивающая пиво. Комната была поделена на две части. В первой преобладали холодные цвета, и вещей там было немного. У стены стояла железная кровать с белым постельным бельем, украшенная плюшевой акулой. Ближе к окну расположился небольшой холодильник, ближе к двери – высокий, узкий шкаф из светлого дерева, а на полу у кровати лежал небольшой белый коврик с длинным ворсом, идеально чистый. На стенах висело несколько виниловых пластинок, над холодильником висела мишень для дартса, чуть выше – неоновая вывеска с логотипом какого-то пива, а стену у двери украшало белое полотно для просмотра фильмов с карманного проектора. Часть комнаты, принадлежавшая, как нетрудно догадаться, Зое, выглядела приятно и минималистично – такое ощущение отчасти создавал порядок. Вторая половина комнаты была полной противоположностью первой. Кровать, если матрас на полу вообще можно было назвать кроватью, была неряшливо взбита, и на ней кое-как лежали пуховое одеяло, несмотря на лето, огромная подушка и горка одежды. Ближе к окну стоял стол из темного дерева, на котором чего только не было – упаковки из-под снэков, фигурки супергероев, канцелярия, скомканные бумажки, мелкие монетки, разбросанная косметика, большой ноутбук и, в завершение, какая-то одежда, накинутая и на стол, и на стул одновременно. Даже корзина под столом не смогла бы уместить всего мусора со стола, если бы вообще была пустой – из нее тоже сыпались разные обертки и баночки. Цвет стен был едва ли виден из-за многочисленных постеров по сериалам, рок-группам и видеоиграм, развешанным по всей половине комнаты. Однако внимание приковывала не часть Зои или часть Мэй, а… Она. Шикарная, огромная, красная барабанная установка посреди комнаты, у окна. Именно за ней и сидел парень, на которого уставились Зоя и Мэй. – Не трожь, ты! Мэй, зависшая на секунду, кинулась со всех ног к высокому юноше с голубой шевелюрой. Тот лишь посмеялся и встал из-за барабанов, выходя вперед и вытягивая руки вверх: – Всё-всё-всё, тыковка, остынь! Парень выглядел...Ярко. С головы до ног его образ был полон деталей: на ногах – носки в цветочек, на узких светло-голубых джинсах – брелок с кроликом, на белой футболке – цветные силуэты динозавров, на расстегнутой, розовой рубашке с коротким рукавом – узор из ананасов, а на шее – украшение из бисера, искусственных жемчужин и крупных, пластмассовых детских бусин. Похожего толка были и его браслеты на обоих запястьях. В небесно-голубых волосах юноши запутались детская заколка с апельсиновой долькой и розовые очки-сердечки, с ушей свисали цветные кубики с буквами, а на щеки парень приклеил несколько ярких наклеек. Блестки на веках и на розовых, мягких губах, блеск в зелено-голубых, живых глазах, запах фруктов и жвачки, играющий в вороте рубашки – и вот он, Стив Тайлер во всей красе. – Я просила тебя! Больше не называть меня! Тыковкой! И не трогать! Ничего! В моей! Ком! На! Те! Мэй начала барабанить по груди друга, но быстро рассмеялась, будучи не в силах злиться на него долго – как, впрочем, и всегда. Да и ее претензии были, разумеется, несерьезными – Роджерс было даже приятно слышать, как Стив ласково называет ее. Тайлер тут же обнял подругу, довольный, что «побои» кончились. – Клянусь, я ничего не сломал и не повредил, я вообще установку не трогал! Ну, разве что сел за нее. Ну еще чуть-чуть пальцами постучал… Это и не важно! Я просто увидел тебя из окна и решил подождать здесь, как милый и верный пёсик! Взаимоотношения этих двоих были чем-то… Явно особенным. Не всегда понятным, но согревающим душу даже при взгляде со стороны. Она почти была панком, он любил балетные юбки – совпадение не идеально, но химия между Стивом и Мэй была просто чудовищная. Разный вкус в музыке, одежде, но одинаковый в развлечениях, так еще и один возраст – и вот, они уже… Лучшие друзья? Да, очень многие принимали их за парочку – даже те, кто, казалось бы, неплохо знал их. Та же Зоя вечно подтрунивала над друзьями по поводу того, как хорошо они ладят и смотрятся вместе, даже учитывая то, что Цурген знала, что Мэй и Стив действительно были в отношениях. Не сказать даже, что их общение сейчас отличалось от общения тогда – разве что заметно сократилось количество различных физических контактов, однако духовно они были все так же близки. Причина разрыва отношений достаточно проста: ветреность и эгоизм Стива при эмоциональности Мэй. Их взгляды на поддержку друг друга, а затем и на вопросы верности, явно не совпали – так и выяснилось, что быть друзьями для них комфортнее. Мэй фыркнула и подняла голову на друга, не размыкая объятий. Их искрящиеся взгляды столкнулись, что заставило обоих заулыбаться только сильнее: – А я, между прочим, заметила, что ты тоже выходил на улицу! – Да ну? Роджерс усмехнулась, протянула руку и ласково ткнула прямо в небольшую наклейку звездочки на щеке Тайлера: – А смысл тебе их клеить дома? Стив ласково рассмеялся и встрепал и без того растрепанные волосы Мэй: – Какая ты догадливая, тыковка. Но я мог просто веселиться с Джи! Зоя тихо прокашлялась, дабы отвлечь внимание друзей на себя. Ее взгляд в их сторону был все так же ленив и прохладен, но в нем играли задорные нотки: – Просто на будущее – очень прошу при мне не целоваться, нахожу это противным. А то мне кажется, что вы уже близки к… Цурген даже не успела закончить предложение, как в нее прилетел грязный носок с кровати Мэй. Стив засмеялся, вызывая смех и у всех остальных, и плюхнулся на матрас: – Не знаю, как там «мы», а я близок только к ужину… Немка в ответ на это фыркнула и перевела скептичный, ленивый взгляд на Мэй, которая уже успела сесть за крутящийся стул у стола: – Скажи, у твоего мальчишки черная дыра в желудке? Только что умял полную пачку фруктовых колечек, и снова голоден. А обычно, чтобы наесться, ему хватало твоей-… Зоя снова не успела договорить – пришлось уворачиваться от хлама со стола Мэй, который та кидала в подругу один за другим, безуспешно пытаясь скрыть красные щеки за громким смехом. –…твоей уличной, острой еды, конечно же! – Да-да-да, это ты и хотела сказать! – Ну да! Эй, прекращай, не дай бог ты карандашом мне в пиво попадешь! Барабанщица засмеялась, отмечая, что такая меткость ей не под силу, но все-таки остановилась. Отсмеявшись, она откинулась на спинку стула, глубоко вдыхая и выдыхая, потерла щеки и повернулась к Стиву, наконец воспринимая информацию всерьез: – Погоди, ты что? – Аээ, ну… Колечки съел фруктовые. Честно говоря, всухомятку и даже больше от скуки. Сидел в телефоне, ну и они как-то… Быстро ушли. Мэй тяжело вздохнула, потирая пальцами переносицу. Да что ж такое… Тянет же Стива на действия, чреватые рисками. Однако Тайлер понял выражение лица девушки по-своему: – Солнышко, ну тебе будто жалко, это ж просто колечки, да и не последние в мире... Я тебе ещё куплю… – Мне-то не жалко, но как к их исчезновению отнесется Форд... В этот момент виноватое выражение с лица парня как ветром сдуло, и он пренебрежительно отмахнулся, беззаботно усмехаясь. – А, так ты из-за него! Да ладно тебе, что он мне сделает, этот милый малыш. Я ему тоже куплю, или Ви попрошу, вот проблема. Короче, котенок, не раздувай из мухи слона, идет? Зоя хитро посмотрела в сторону стены, за которой находилась комната этого самого "малыша": – Услышит же. – И? Повторюсь, он мне ничего не сделает. Не дотянется. Да и бросьте, я ему нравлюсь! – Последний ваш разговор закончился огромным синяком от книжки у тебя на руке. – Если я не ошибаюсь, что-то по квантовой физике, и явно тяжелое. В обоих смыслах. Тайлер замялся на долю секунды, обдумывая вполне резонный ответ Мэй, но почти тут же махнул рукой, всем своим видом показывая, что такая мелочь его не волнует. – Синяк и синяк, переживу. Да и Форд… Ну, не такой он и вредный, честное слово. Что ж он, ничего, кроме хлопьев, не ест? Ест. А значит, потерпит, и я ни в чем, по сути, и не виноват. Не на колечках фруктовых мир сошелся! Из-за левой стенки, где находилась комната злополучного Форда, послышались крики, стук и смех, который явно ну никак не мог принадлежать обладателю комнаты. А если кто-то находится в комнате Форда помимо самого Форда – дело уже пахнет жареным. Мэй подскочила, Стив резко обернулся на звук, и только Зоя, уже привыкшая к творящейся вакханалии, просто сделала еще один глоток из банки. Стив вновь усмехнулся и обернулся к Мэй, кажется, абсолютно довольный собой: – Я же говорил, проблем у меня не будет! Форд уже орет на кого-то другого! – Да подожди ты, дурак! Может, если он обнаружит пропажу, и до тебя очередь дойдет, и тогда тебе достанется сильнее обычного. – А ты за меня волнуешься! Но Мэй уже было не до этого. Она взволнованно убежала в соседнюю комнату, оставив Стива и Зою наедине. Те обменялись лукавыми взглядами и ленивыми ухмылками, и первой молчание нарушила Цурген: – Голубки снова вместе? – И не дождешься. *** В соседней комнате развернулся сущий кошмар. Очевидно, беспокойства начались из-за вторжения в комнату девушки, той самой «Джи». Джинни МакКиннон, веснушчатая и зеленоглазая девушка с витилиго и очень длинными, огненно-рыжими волосами, была ровесницей Форда – обоим было девятнадцать лет. Однако то, насколько эти двое отличались, казалось поразительным. В первую очередь, конечно, выделялся рост девушки: если Форд едва превысил отметку в полтора метра, то Джи уже достигала чуть больше двух. Кожа одной была здоровой и загорелой, кожа другого – бледной, частично прыщавой, неухоженной, со страшными мешками под глазами. Она одевалась в летнее, любила менять футболки и шорты, а он ходил в одном и том же протертом и замызганном свитере едва ли не с приезда в Дом; она питалась здорово и полноценно, он выживал на кофе; она была за любую активность, он мог впасть в паралич от одного упоминания любого спорта, кроме шахмат – ну, и так далее. Отличия были видны невооруженным глазом. Однако стоило Джинни начать говорить, и внешние различия не играли совершенно никакой роли по сравнению с различиями внутренними. Джи вела себя как… Ребенок. Да, обычный ребенок младшего дошкольного возраста. Что сделало ее такой? Ну, Зоя, с которой Джинни и пришла жить в Дом, как-то раз обронила, что «не знает, но догадывается наверняка, что мозги ей кое-кто перевернул». А больше ничего. Несмотря на это, Джинни была по большей части приятной. Конечно, ее разговорчивость, неширокий кругозор, навязчивость и неуемная энергия могли раздражать, но в целом – скорее всего, из-за подхода Виолет – все уже как-то и забыли, что Джинни – взрослая, и относились к ней, как к ребенку, на которого нет смысла злиться, а уж тем более срывать свою злость. Однако Форд, видимо, так не считал. Он люто ненавидел Джинни за все то, на что остальные просто закрывали глаза – а МакКиннон, будто специально, никак не принимала его ненависть. Она вообще… Не принимала ненависть. Никакие проявления человеческой злости она не считала чем-то плохим – за ними могли скрываться незнание, или смущение, или обида – словом, ничего, на что нужно проявлять ответную. Поэтому в ответ на все раздражения Форда девушка улыбалась, смеялась, мило разговаривала и, даже уходя, возвращалась вновь, что выбешивало юношу только сильнее. Тот в целом был… Замкнутым. В основном он злился – на Стива, на Джинни, на Зою, мог разозлиться на Мэй и Мелиссу, даже на Виолет – однако это происходило реже. В остальное время его просто не видели. Что он делал в своей комнате, тоже никому ясно не было. Все видели там бумажки, толстенные книжки, миллиметровку и кусочки бытовых вещей и мебели, скрытых за всем этим научным богатством, над которым Стив с Зоей откровенно хихикали – впрочем, скорее даже над их обладателем. Виолет принесла в Дом несколько винтажных кружек, Стив – милых, Зоя – забавных, но их никогда не хватало на всех – кружки десятками скапливались в комнате Форда, стоя одинокими группами на всех горизонтальных поверхностях, как кучки выживших после апокалипсиса. Юноша, в принципе, выглядел под стать комнате: тот самый зеленый свитер, полный пятен, потертостей и прорех, неряшливо взбитая шевелюра черных волос, мертвенно-бледная кожа, тонкие пальцы – вечно холодные и трясущиеся – , безразмерные старые джинсы, и некогда цветные, но уже давно выцветшие вязаные носки. Лицо – вечно уставшее и злое, на небольшом и остром носу нелепо лежат прямоугольные очки, а под запавшими серо-зелеными глазами – бесконечная тьма усталости. Да и сами глаза юноши выцвели похуже свитера или носков. – Стоп, тихо. Остановить огонь. Мэй расставила руки, отгораживая конфликтующих друг от друга – хотя, честно говоря, отгораживала она именно Джинни от Форда. Юноша кидался в рыжую девушку всем, что попадалось ему в руки и было тяжелее листа бумаги, и слава богу, что барабанщица вмешалась – бледные, дрожащие пальцы крепко сжали циркуль. Из дверного проема быстро высунулись две любопытных головы – и Стиву, и Зое было страшно интересно, что за перепалка случилась и как Мэй намерена ее разрешать. Потерев переносицу, Роджерс сначала обратилась к «пострадавшему» - тот явно разозлился бы еще больше, если бы в первую очередь спросили мнения у его «мучительницы». – Форд, что произошло? Из-за чего ты недоволен? Ответ последовал, что ожидаемо, краткий и лаконичный, однако каждое слово юноши кипело ядовитой, плохо сдерживаемой яростью: – Она ко мне вторглась. Уходите все. Будто бы говоря «а иначе», он слегка приподнял подрагивающую руку с циркулем, которую Мэй, тяжело и устало вздохнув, опустила. После этого она так же монотонно обратилась к Джинни: – Джинни, что произошло? Из-за чего Форд недоволен? От веснушчатой девушки Роджерс получила гораздо более исчерпывающий и, откровенно говоря, бьющий по мозгам ответ. МакКиннон, как только ее спросили, тут же начала весело и беззаботно тараторить: – Совсем не знаю, из-за чего, ну вот правда! Я просто зашла, как всегда, предложить помощь Форду, спросить, может, как он тут, может, предложить или попросить погулять, и я захожу вот, а он тут сидит один, без воздуха, без солнечного света, без движения! Я уговаривала его пойти со мной, заняться чем-нибудь веселым, ну знаешь, Мэй, я правда хочу ему помочь, чтобы ему было так же весело, как и мне, а ему никогда-никогда не весело, я так не могу! Я предлагала очень-очень много разных веселостей, сколько только могла вспомнить, даже предложила взять какой-нибудь один скейтборд из моей коллекции, совершенно любой – словом, что угодно, только бы выйти и повеселиться, а потом вспомнила, что давно случайно узнала, что Форд раньше занимался фигурным катанием, и пригласила его в ледовый дворец, а потом он- – ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ УЖЕ! Очередная толстенная книжка со всей дури приземлилась на рыжую макушку. Сделать это было бы сложно из-за разницы в росте, однако лицо мальчика было красным от злости – и неудивительно, что эта злость придавала ему невозможных сил. Джинни потерла макушку, вытерла невольно выступившие на глазах слезы и с широкой улыбкой виновато засмеялась: – Ну я правда не понимаю, что такого сделала, Форд! Зоя и Стив едва ли не плакали в дверном проеме от смеха. Форд и фигурное катание! Мэй удивилась, как они еще не упали от этой потрясающей информации. А вся эта ситуация с Джинни и Фордом – такая классика… Это происходит регулярно. И Мэй, вспомнив свой нагруженный от начала и до конца день, решила, что с нее хватит. Разберутся как-нибудь, не переубивают друг друга без нее. В конце концов, там осталась Зоя, а она умеет мыслить здраво, когда это нужно… Послав всех на эти пару минут куда подальше, Роджерс, пройдя мимо смеющихся друзей, спустилась в коридор, направляясь к кухонной двери. Их проблемы она все равно не решит, только сильнее занервничает сама, может, даже их рассорит сильнее – а точнее просто разозлит Форда еще больше. Всё, что ей нужно сейчас – это тишина и вкусная еда, тишина и вкусная еда, тишина и… За дверью послышалась музыка. Проклятье. На кухне уже кто-то был. Однако последняя капля логики сработала как раз вовремя и заставила барабанщицу выдохнуть с облегчением. В конце концов, все шумные обитатели дома остались на проклятом втором этаже, а значит на кухне сидела либо сестра Стива, Мелисса, либо владелица дома, Виолет. И обе они, слава всем богам, тихие и адекватные. Так что все опасения улетучились, и Мэй зашла в кухню с твердым желанием хорошо и вкусно поесть. Ее голова тут же повернулась к источнику звука – винтажному радио, из которого мягко лились французские романсы. И слушать их мог только один человек во всем доме. Виолет Венсан была взрослой, темнокожей женщиной пухлого телосложения и роста слегка ниже, чем Мэй. Она знала, что красива – пухлые губы, большие и выразительные глаза, длинные ресницы, миловидные, округлые щеки и густые, темные волосы. Даже те детали ее внешности, которые могли бы восприняться обществом, как портящие, придавали Виолет особой изюминки и даже какую-то странную долю аристократизма: мягкость и размеры грушевидного тела, россыпь родинок и римский нос. Однако Ви всегда стремилась подчеркнуть свою красоту абсолютно любыми методами. Она страшно любила винтажные вещи, особенно украшения – их у нее было немерено, как, собственно, и обуви, одежды, косметики и духов. Её можно было назвать «образцом феминности, страстно влюбленным во все, что создано до Первой Мировой» – по крайней мере, такое определение дала Зоя. Виолет Венсан укладывала волосы, как Мерлин Монро, чувствовала, как Джейн Остен, а наряжалась, как Императрица Екатерина Вторая – по крайней мере, стремилась ко всему из этого. Она любила Париж, любила фильмы и книги про любовь, любила вино и шоколад, любила слушать оперу и оркестр, любила цветы, комплименты, старые вещи и жесты внимания, и, в конце концов, любила каждого, о ком заботилась и за кого волновалась, то есть каждого в этом доме. Она любила искренне и с полной самоотдачей, так, как никто из них этого не заслуживал. Любила, как мать. – Ви, привет, чем это так прекрасно пахнет? Ой, а это что? Мэй перегнулась через стол, вдыхая сладкий запах. На плите стояла красная сковорода, на которой поджаривались и аппетитно пыхтели, окруженные водой, какие-то шоколадные пирожные. Венсан чуть ли не подпрыгнула от испуга, тут же закрыв глаза и глубоко, тяжело выдохнув. – Господи, Мэ-эй… Ты же так меня до смерти напугаешь, побереги мое бедное сердце! И сейчас же отойди от плиты, не дай бог обожжешься! Это… Кажется, это японские шоколадные оладьи? Мелисса очень их хотела, и я впервые вот пробую их готовить. Но не беспокойся – тут и на тебя хватит, так что давай-ка за стол, только не забудь взять себе приборы, салфетку, и обязательно помой руки. Мелисса, родная, двигайся! Выслушав подробные и строгие инструкции, Роджерс ответственно кивнула, но услышав призыв, обращенный явно не к ней, резко обернулась. На диване около стола полулёжа сидела Мелисса. Мэй аж вздрогнула – как можно было не заметить человека, который все это время был тут, хоть и почти под столом?.. Проклятый стресс. Мэй помахала девочке – та несколько застенчиво, как младшая, замкнутая сестра перед старшей, помахала Роджерс в ответ и уткнулась обратно в консоль. Мелисса не была младшей сестрой Мэй, зато была младшей сестрой Стива, общаясь при этом с обоими одинаково редко, смущенно и мало. Пятнадцатилетняя, застенчивая школьница-худышка среднего роста, в круглых очках и с русыми волосами по плечи, она была самым обычным тихим подростком. Как бы грустно и обесценивающе это не звучало для самой Мелиссы, Мэй всегда приходила к выводу, что это к лучшему. С ее прошлым, о котором она упорно молчала, из нее мог бы получиться явно кто-то экстраординарный, и отнюдь не в лучшем смысле этого слова. Откуда барабанщица это знала? Честно говоря, она лишь догадывалась, пусть и сильно. Шесть лет назад в Доме жили только Мэй и Ви, причем жили неловко и неуютно. Но стоило на пороге появиться брату и сестре Тайлерам, все тут же наладилось: барабанщица, пусть и не сразу, нашла в Стиве друга, а после – и больше, как и Стив – в ней; Виолет смогла реализовать себя, как мать, для запуганной и едва живой восьмилетней девочки, а та самая девочка, Мелисса, наконец-то получила заслуженные заботу и уход, которых от вроде как любящего, но безответственного брата было не дождаться. С тех пор так и жили, понемногу облегчая друг другу психологические травмы. Мелисса успела полюбить домашние растения, корейскую музыку, аниме, косметику, ароматические свечи и одиночество, которое так долго было хищником, а стало питомцем. Единственное, что она так и не полюбила – это себя, однако Мэй успокаивала себя тем, что у Мелиссы, как у самого нормального подростка, еще много времени на это. И это дорогого стоит, если подумать… Впрочем, если нервничать впустую, думая фразами «А если бы», ничего хорошего не произойдет. А тем более на голодный желудок. – Шоколадные оладьи? Звучит отлично! Я буду все, что останется! – А не многовато будет, солнце? Забота француженки всегда по-приятному смущала Мэй, как что-то никогда не надоедающее. Сколько раз барабанщица думала об этом, столько же раз и убеждалась: любая положительная эмоция, которую человек испытывает к другому человеку – это всегда что-то вечное. А в таком хрупком и быстром мире, в котором все слишком быстро рушится, очень приятно думать о вечных, хороших вещах, которые неизбежно спасают от желания сгнить. И любимыми вечными вещами Мэй были, конечно, ритм – завораживающие простота и постоянство, и любовь – безграничный многогранник самого возвышенного, что есть в человеческой душе. Роджерс глупо заулыбалась, покраснела и радостно ответила: – Спасибо, Ви, но я сегодня весь день бегала на очередных пробах, успела перебиться только фаст-фудом по дороге, и то всего пару раз. Я голодная как… Но девушка стушевалась и умолкла, стоило ей увидеть, с какими строгостью и осуждением на нее смотрит Виолет. Женщина даже приглушила радио, убавила огонь и деловито поставила руки в боки, обозначая Мэй, что отчитывать ее собираются не за какие-то глупости, а за вполне серьезный проступок. – Что я тебе говорила насчет фаст-фуда? И ты- Подумать только, весь день, с утра до вечера пичкать свой бедный организм такой гадостью! Ох, ну что за компания! Один едва ест, другая нещадно пьет, ты ешь только вредное, а Стив – просто оплот вредных привычек! Нехарактерно для себя, Мелисса немного выпрямилась и даже приулыбнулась, довольная, что ее в этом списке не упомянули. Но радость продлилась недолго – Виолет, слегка было поостывшая и взявшая в руки лопатку, чтобы перевернуть оладьи , ткнула ею в сторону девочки. – И Вы, юная леди, не зазнавайтесь! Метаболизм у Вас, конечно, прекрасный, но это временная привилегия, и от кариеса она не спасет! Ох, надежды с вами никакой… Никакой гарантии, что вы вырастите здоровыми. А я ведь беспокоюсь, причем за каждого из вас, даже за Форда – как бы он не пытался показать, что ему это не надо, я прекрасно вижу, что надо! Только на Джинни надежда осталась, ей-богу. Не пьет, не курит, ест свежие овощи и мясо, занимается спортом, ложится вовремя, еще и очень послушная, ну просто чудо, а не ребенок! После последних слов, как Мэй показалось, Мелисса не просто осела обратно, она съехала даже ниже, слегка нахмурив брови – и барабанщица была почти уверена, что дело тут не в игре. Однако ей нашлось, что ответить на недовольную тираду Венсан: – Но Ви, ты и сама падкая на сладкое и алкоголь, разве нет? – Поэтому я и говорю только про Джинни. Она – пример для подражания для нас всех, и я не исключение! Да и я, в отличие от вас, хотя бы пытаюсь сдерживаться и осознаю весь вред своих действий! Но я-то уже, ну… Постарше. А вы!.. Расцвет жизненных сил, невозвратимая молодость… И так губить себя в лучшие годы. Мэй, ну тебе самой-то не жалко? Не мне ответь, а себе. Хозяйка вновь отвернулась, кокетливо поправив туго накрученные локоны чуть выше плеч, а Мэй про себя отметила, что самоконтроль – это точно не про Виолет. Она просто пытается быть хорошим примером, не отказывая при этом себе в мелких радостях жизни, вроде пирожных и вина. В этом, на самом деле, и нет почти ничего плохого. Она любила, как мать, и была ею, не отказывая себе и в том, чтобы быть собой. Без этой бездонной и чувственной необходимости дарить кому-то свои любовь и заботу Ви не была бы собой – ведь это именно та причина, по которой она приняла в дом столько нищих, травмированных молодых людей. Изначально, план с соседями был создан, чтобы найти хоть одного друга – и для человека, который строил свою жизнь на романтических комедиях, лучше этого плана ничего и не было. Удивительнее того, как Виолет дошла до этого, проявила чудеса терпения, доверия и заботы, было только одно – насколько же идеально сработал этот странный, нереалистичный план. Примерно об этом и думала Мэй, выслушивая эту историю впервые несколько лет назад. Роджерс вообще слышала много чего от Виолет – теплые вечера, беседка и вино настраивали на откровенные беседы – и как странно было думать о том, что история, которую Мэй слышит раз пятый, никто из дома не слышал ни разу. Виолет воспринимала всех, как своих детей, Мэй же для нее являлась ребенком-подругой, которой можно излить душу. И, как уже было упомянуто, барабанщица ни разу не предала доверия Виолет, что, по мнению самой Венсан, «в наше время ценнее и реже многих драгоценностей». Мэй разложила приборы, салфетки, тарелки – словом, сделала, вроде как, все, чтобы к внешнему виду ужина у Виолет не осталось никаких претензий. Мелисса взяла свою тарелку, Мэй – свою, и девушки стали покорно ждать – и ждали они недолго. Буквально через несколько секунд хозяйка дома принесла оладьи, выкладывая по три штуки на каждую «дочь». С тарелок пошел пар – белесый, горячий, заставивший очки обеих запотеть, что, впрочем, не помешало им приступить к трапезе немедленно. Обе обжигались, но продолжали есть, Мэй смеялась и давилась, все это было похоже на какую-то гонку, а Виолет на это ругалась, пытаясь пресечь ненужные спешку и баловство. Однако все это прекратилось, когда в дверном проеме появился еще один силуэт – самый неожиданный. Форд буквально ввалился в кухню, замученный и, судя по глазам, все еще злющий. Случай, надо сказать, удивительный – юноша выходил из своей комнаты либо глубокой ночью, когда все уже спали или сидели по комнатам и не могли ни увидеть, ни услышать его, либо, если уж совсем срочно и до ночи это подождать не может, в уборную. А тут сам, посреди бела дня объявился на кухне, где уже были люди. Значит, из комнаты его совсем выжали и дела там хуже некуда... Мэй тяжело вздохнула. Надо будет еще раз поговорить с Зоей, Стивом и Джинни об отношении к Форду. Разговоры эти, конечно, бесполезны, ведь все трое раз за разом продолжают так или иначе действовать на нервы юноше, из лучших ли побуждений или из желания подшутить, но так хоть совесть барабанщицы будет чиста. Форд сел за стол, будто бы это было нормальным явлением, и, как обычно, жутко ссутулился, придвигая к себе тарелку с оладьями. Однако поесть он не успел: только бледные, тонкие пальцы судорожно схватились за еду, пухлые и темные легко, но ощутимо похлопали Форда по спине, а от Ви послышалось тихое, но строгое: – Не горбись. Это, видимо, стало последней каплей. Не будь до этого приставаний Джинни, смеха Стива и Зои, необходимости выходить из комнаты, покидать зону комфорта, Форд бы, скорее всего, проигнорировал замечание. Но так он лишь ненавистно посмотрел на Ви и быстро ушел с кухни, как назло ей ссутулившись пуще прежнего. Мэй даже стало жалко его – в конце концов, тут он, скорее всего, пытался найти убежище, а получил очередной упрек. И черт ведь знает, что там у него в голове… Но то, что Форд был еще и голоден – это факт. Он никогда, кроме ужина по случаю его приезда и буквально ещё двух праздников, не ел вместе с ними. Обычно, еду ему приносила Виолет, и либо юноша ел так, либо вообще не ел – а потому готовить ему и приносить лично в комнату стало привычкой Ви. А теперь, может, он и еду от нее не примет… Тяжело вздохнув, Мэй отложила последний оладушек из своей в общую тарелку. – Спасибо, Ви, очень вкусно. – Да на здоровье… На лице женщины читалась растерянность. Оно и немудрено – она совершенно не хотела задеть или прогнать Форда. М-да… Никто ничего плохого не хотел, а плохо в итоге всем. Удручающе. С еще одним тяжелым вздохом Мэй поднялась, собираясь уходить, и подхватила общую тарелку с оставшимися оладьями. – Я пойду. – Уже? – Долг зовет. Пожав плечами, Роджерс вышла из кухни, оставляя Виолет и Мелиссу обмениваться виновато-сочувствующими взглядами. На лестнице ей встретились задорно бегущие вниз, в гостиную, Стив и Зоя, планирующие, как оказалось, допоздна играть в видеоигры. Отчитывать их сейчас все равно сил нет, а у них нет времени… Значит, исполнив свой долг, можно будет наконец-таки пойти спать. Долг… А перед кем это вообще долг? Да, это тупое обостренное чувство справедливости не дало ей просто смириться с ситуацией и оставить бедного юношу на произвол судьбы. Оно никогда не давало, и не только с Фордом – и это часто мешало. Оставив ужин у его двери, барабанщица пошла к себе. К счастью, на этом сложности вечера кончились. Мэй смогла позволить себе просто пойти спать. Она не думала о сегодняшнем, не думала о завтрашнем: все, на что девушке хватило сил, это стянуть джинсы, очки, поставить телефон на зарядку и подумать, помечтать о ней, об ангельски-мягкой подушке, на которую так не терпелось положить тяжелую, гудящую, как улей, голову. И стоило копне каштановых волос коснуться подушки, а телу расслабиться на прохладном матрасе – Мэй тут же крепко уснула. *** – ПОДЪЁМ! Начинать день с проклятий в голове – дурной знак. Впрочем, а с чего его еще начинать, если тебя будят таким не только грубым, но и попросту негуманным способом? Сколько сейчас вообще времени? Будить так рано вообще законно? И почему не пахнет дымом? Сейчас Мэй могла принять только пожар как причину разбудить ее. Девушка лениво перевернулась на матрасе, пытаясь осознать свое замлевшее тело, и стала ощупывать пол в поисках либо телефона, либо очков – что первое попадется. Попалось одно на другом. Сонно и криво натянув на нос очки, она взглянула на светящиеся цифры на телефоне и попыталась сложить их во время. Получилось, конечно, не с первой попытки, но результат барабанщицу неприятно поразил. 8:37. Стив, ты труп. Тот самый, пока еще живой труп бегал по комнате, суетливо собирая что-то. Какие-то вещи, одежду… И где Зоя? Почему не остановила его? Внутри черепа неустанно скакали попрыгунчики. Упав обратно на подушку, Роджерс, периодически зевая, отчаянно взвыла, пытаясь воззвать к, очевидно, отсутствующей совести лучшего друга: – Отъезд же только завтра, Сти-ив… Ну Сти-и-ив… Ну оставь ты меня в покое, я хочу доспать… Если сейчас не оставишь, я когда оклемаюсь, я тебе челюсть сломаю, чтобы ты так по утрам не орал, ну вот честно… А еще друг, называется… – О, так ты проснулась! Стив мгновенно подскочил к матрасу и сел на корточки рядом с сонной подругой, очевидно, раздражая ее своей солнечной улыбкой от уха до уха. – Похоже, кое-кто забыл о наших грандиозных планах со своей дурацкой работой. Непорядок, тыковка. Все остальные уже внизу, одна ты тут соня. – Каких еще планах?.. Мэй протерла глаза, пытаясь хоть как-то переварить слова друга в набитой ватой голове. – Пляж! Тайлер подскочил с корточек с радостным возгласом и кинул в лицо Роджерс ее собственные вещи. Та приподнялась на локтях и зевнула, вынужденная все-таки слушать и воспринимать речь Стива. Тот продолжил: – Последнее купание на родном пляже перед грандиозным отъездом! Температура за бортом – двадцать девять градусов, так что день обещает быть бле-стя-щим, просто идеальным! Так что, тыковка, давай, поднимай свою очаровательную задницу, маршируй на кухню и бегом к воде, вместе со мной и остальными! Давай-давай! Ох, этот парень… Просто что-то с чем-то. Мэй почему-то совершенно не могла на него долго и всерьез злиться. Стив – это просто человек-батарейка, который заряжает энергией и позитивом всех остальных – ну, многих. Её особенно. Невероятный человек, по мнению барабанщицы, просто неповторимый. Так что весь скептицизм и злоба улетучились так же быстро, как и пришли, оставив только шершавое послевкусие. Купание действительно звучит заманчиво! Тем более до самого вечера. А завтра еще и начало их грандиозного путешествия... План, разработанный еще месяц назад, стоял фантастический: Лондон, Париж, Рим, Берлин, Стокгольм, Осло, Санкт-Петербург – великолепная семерка, не считая промежуточных пунктов, с которыми будут импровизировать. Путешествие звучало заманчиво, и пляж сейчас казался не менее привлекательным, но вот идти сонной и уставшей так не хотелось… – Эх… И мне нельзя доспать даже пару минут? – Ни в коем случае. Давай, идем уже! – Ладно-ладно… Но только чтобы ты отстал! – Врунишка, ты и сама в воду хочешь! – Эй! Мэй засмеялась и попыталась поймать Стива руками, обнять и повалить к себе, чтобы не дразнился, но юноша ловко увернулся, смеясь в унисон с подругой. Пришлось вскочить с кровати, но парень уже выбежал из комнаты; Роджерс кинулась за Тайлером, тот – вниз; Стив сбежал по ступенькам, Мэй – скатилась за ним по перилам, и, наконец, догнала, схватив в объятия со спины на входе в кухню. – Ага, поймала! Однако «поймала» она не только Стива, но и взгляды всех присутствующих за столом. Это тут же отрезвило и немного пристыдило ее, заставив пыл немного угаснуть, и барабанщица только смущенно усмехнулась, потирая затылок и отпуская Стива. Тайлер же наоборот, победоносно усмехнулся, ничуть не смутившись. –Ви, солнышко, что сегодня на завтрак? Не успела Виолет в очередной раз смутиться и возмутиться по поводу обращений, как Джинни ответила соседу по комнате: – В честь скорого отъезда, сегодня – день пожеланий. Каждый получает то, что хочет! Стив и Мэй сели за свои места, выбирая, что же будут есть, и завтрак продолжился, как шел до этого, спокойно и с витающим в воздухе удовольствием. Однако с приходом Стива обычно нервная и тревожная Мелисса, как заметила Мэй, расслабила руки и спокойно приступила к трапезе. Роджерс начала изучать стол, параллельно думая, что будет есть сама. Перед Мелиссой стояла тарелка геркулесовой каши с ягодами и кружка зеленого чая; Джинни уплетала бутерброды, запивала их апельсиновым соком и параллельно пыталась вывести Мелиссу на диалог; Зоя пила крепчайший кофе, периодически отрываясь от телефона и вспоминая еще и про свою яичницу; а там, куда, очевидно, чуть позже сядет Виолет, стоял йогурт с кусочками свежих ягод. Стив же, осознав, что сам съел вчера все фруктовые колечки, попросил сэндвичи, но с ягодами. Наконец решившись, Мэй сказала: – Ви, а можно мне оладьи? С кленовым сиропом! До ушей завтракающих донеслось тихое: – И дернуло же меня сделать вам приятно… Гоняют взрослую женщину все утро. Мэй начала отказываться, почувствовав вину, но хозяйка дома лишь ответила: – Ладно уж, сделаю! Сама же предложила этот дурацкий день пожеланий. Тебе, полагаю, и какао сделать? Мэй вновь немного покраснела и довольно заулыбалась, кивнув. Виолет ворчит, но ведь делает все, отдает им всю себя… И отказов не принимает, и сама старается дополнительно, чтобы сделать всех вокруг себя счастливее. Бывают же такие люди… Удивительные. Им надо бы тоже заботиться о Ви, хотя бы немного сильнее, чем они это делают сейчас. И все же им повезло. Всем им. С домом, с Ви, друг с другом. Повезло каждому с каждым, каждому с самим собой в этом месте тоже везло... И даже Форду, да. И пусть он хоть сто раз так не считал и плевал на них всех… В этом месте, в это время, в этом обществе, все они – счастливчики. Это надо ценить. Как только завтрак оказался перед ней, Мэй бросилась на него, будто не ела неделю, а Ви, наконец, села вместе с остальными. Немного утолив голод, Роджерс, уже чумазая, оценила обстановку за столом. Она явно была… Умиротворенной. Джинни и Стив с одинаковым огнем в глазах обсуждали предстоящий пляжный день, Ви что-то тихо рассказывала Мелиссе, а Зоя… Ну, кажется, она листала мемы? И все счастливы. А это главное. Мэй, искренне улыбаясь от уха до уха, продолжила трапезу. Спокойствие, залитое теплыми лучами солнца из открытого нараспашку окна, неожиданно прервалось, когда Виолет резко встала из-за стола. – Подождите пару минут, я скоро вернусь. Женщина быстро взбила омлет с помидорами, заварила крепкий кофе и понесла их наверх. Только тогда всем все стало ясно – это для Форда. Завтрак продолжился в обычном режиме, а барабанщица будто почувствовала себя еще теплее и уютнее. Когда хозяйка дома вернулась на кухню, почти все уже закончили завтракать, и стояли в очереди на мытьё посуды, каждый – своей. Видя такую дисциплину, даже отчасти заботу о ней, Ви заулыбалась, после чего продолжила завтракать. Каждый же, помыв своё, убегал наверх – собрать вещи на пляж. В тот день, казалось, даже погода преисполнилась энтузиазмом – солнце светило и сильно грело, но адской жары не было. Выбрались, конечно, вместе, но все быстро разбежались, каждый по своим интересам, и не собирались вместе, считай, до самого вечера. Так что, возвращаясь домой, каждый в какой-то степени был по-приятному уставшим. Стив и Мэй, измотанные беззаботной беготней, шли, держась друга за друга и пошатываясь, Мелисса постоянно зевала, Ви выглядела блаженно-сонной. И только вечно бодрая Джинни беспрерывно рассказывала едва стоящей на ногах Зое, как замечательно провела день на гребне волны – а на губах немки уже была глупая, ленивая улыбка. И даже в глазах Джинни уже читалась небольшая, сладкая усталость, а это говорило о многом. Всем хотелось просто завалиться на кровати в комнатах, а у Стива и Зои даже хватило сил на то, чтобы лениво спорить, кто же пойдет в душ первым. Естественно, хотелось уснуть пораньше, отдохнуть получше и на следующий день не путать паспорта и авиабилеты между собой. Но стоило Ви открыть дверь, шесть пар глаз с удивлением столкнулись с недовольной, низкой фигурой, ждущей их на лестнице. Форд стоял, уперев руки в бока, и раздраженно осматривал пришедших. Сон как рукой сняло. Если Форд не в своей комнате, значит произошло что-то… Как минимум требующее сиюминутного вмешательства. А скорее всего страшное. – Я понятия не имею, кому нужна эта рыжая дура, но клянусь, в следующий раз, когда я буду один, я даже к двери не подойду. Посторонние люди – это только ваши заботы. Форд агрессивно шипел, будто не хотел, чтобы его услышали – очевидно, кто-то посторонний и правда пришел. Однако никто никого и не ждал, а тем более Джинни – у нее попросту не было друзей вне дома, которые знали бы ее адрес. Юноша махнул рукой в сторону гостиной и, нарочито громко и недовольно топая, ушел наверх. Все переглянулись и посмотрели на закрытую дверь гостиной, но никто и слова сказать не посмел. Первой молчание нарушила Виолет: –Так… Я понимаю, все в смятении. Но сейчас всем, кроме меня и Джинни, стоит успокоиться, не придавать этому значения и идти спать, как и планировалось. Я могу пойти в гостиную и спросить наших, ммм… Гостей, зачем они пришли и что им нужно от Джинни. Раз они так долго нас ждут, то они здесь по какому-то важному делу. Чует мое сердце, что там что-то серьезное, так что я иду с Джи исключительно для подстраховки и помощи. За одобрением, женщина обернулась к остальным. Молча переглянувшись, синхронно, пусть и неуверенно, кивнули – любопытство, как-никак, гложет. Ви идет, потому что Джинни вряд ли сможет как-либо по-взрослому ответить, а такое может понадобиться. Остальные там просто не нужны, поэтому с планом пришлось согласиться всем… Кроме самой Джинни. Девушка растерянно, явно испуганно оглядела своих друзей и попросила: –А можно пойдут все? Я просто совсем не знаю, кто там может быть… А вы все мои друзья. Одинаково мне дорогие, и это как поддержка будет… Можно, мам? На плечо МакКиннон легли руки Мэй, Зои, Стива и Мелиссы, как бы заверяя её – если ей это нужно, то они пойдут с ней тоже. Нет нужды говорить, что Виолет и вовсе растаяла – кивая Джинни, она пыталась не расплакаться, тронутая таким обращением так, будто оно прозвучало впервые. Однако, несмотря на сплочение, моральное объединение перед лицом неизвестности, дом все еще находился в странном напряжении, затихший, будто бы перед бурей. Для приличия, переоделись – так быстро, как только получилось – и вновь собрались у злополучной двери в гостиную. Молчание, такое тяжелое, нагнетающее, ощущалось в воздухе, будто делая его плотнее. Виолет прокашлялась, привлекая к себе внимание. – Джинни, милая, ты готова? Глаза девушки все еще источали растерянность и страх, однако даже она понимала, что либо сейчас, либо никогда. Утешив себя там, что они, может, просто нагнетают, она кивнула, сконцентрировав в этом движении последние капли уверенности: – Да, мам. Виолет встала позади Джинни, но надавила за нее на ручку, открывая дверь. МакКиннон торопливо толкнула её и влетела в гостиную, и все пошли за ней, подгоняемые любопытством; но шествие быстро и резко остановилось – Джинни застыла почти сразу же, а остальные врезались в нее, быстро догадавшись заглянуть в зал через спину. На диване сидели двое взрослых, почти пожилых мужчин. Смуглый, с жесткими, черными волосами и густыми усами, видимо, устав, прилег на плечо бледного и вытянутого, на другом плече которого лежала длинная коса из белых волос. Услышав скрип двери, оба тут же открыли глаза, вздрогнули всем телом и обернулись. Воцарилось неловкое молчание… Незнакомцы смотрели на девочку так, будто видели призрака. – Джи?... После этой фразы и Джинни отмерла. Тишину гостиной разорвал ее тихий, подрагивающий голос: – Папы?... Стив подавился, а Мэй нахмурилась, обернувшись к Зое, которая лишь растерянно пожала плечами. Ви старательно обдумывала услышанное, а Мелисса изо всех сил старалась вытянуться и увидеть, наконец, загадочных гостей. Они… Не ослышались? «Папы»? То есть нет, Джинни рассказывала, что у нее были два отца и брат, и что она сбежала с братом из дома… Но во-первых, это было во время празднования заселения Форда в дом. Не сказать, чтобы сам Форд хотел праздновать, но всем нужен был повод повеселиться – и он нашелся. И на празднике, ко всеобщему стыду, не все слушали или запомнили семейную историю Джинни – трезвыми во время торжества оставались только сама Джинни, Форд, который не был рад ничему из происходящего, и Мелисса, которая быстро ушла к себе. А во-вторых… Джи бежала из дома в двенадцать. А сейчас ей девятнадцать. Как вообще можно было бы ожидать появления ее родителей, которые живут на другом континенте, спустя семь лет после их разлуки с дочерью, и все это совершенно без предпосылок? Конечно, главное, что Джи сама узнала их, но все же… Мужчины вскочили с дивана, а Джинни, чуть не упав, кинулась им навстречу, заключив в крепкие объятия. Все трое уже плакали, а девушка так вообще рыдала, причем громко, не прекращая, достаточно долго. Немного успокоившись, Джи, не разжимая крепких объятий, одной рукой утерла слезы и посмотрела на своих друзей полными счастья глазами. – Ребята, ребята! Знакомьтесь, это мои отцы – Скотт и Лукас МакКинноны. Отец, папа… Это моя семья. Я сама нашла ее! И вот вы… Две моих семьи. Любимых. И самых-самых лучших! Её голос дрожал, все в ней было слишком искренним – и это трогало. Даже взгляд Зои смягчился, приобрел какое-то… Чувство. Виолет первая отмерла, поняв, что надо проявить инициативу, и сделала легкий, вежливый реверанс: – Для меня честь познакомиться с вами, мистер и мистер МакКинноны. Позвольте представиться – Виолет Венсан. Знаете, Джинни – просто чудесный ребенок... Зоя чуть прыснула от этого пафоса – куда уж Ви без манер и материнской нежности – но продолжила ее эстафету, махнув рукой отцам подруги: – Зоя, Цурген. Мэй, немного стесняясь всего этого парада, неловко ухмыльнулась и обозначилась знаком мира: – Я… Мэй, просто Мэй. Приятно познакомиться! Стив же, не колеблясь, взял сестру за руку и, помахав над головой сцепленными ладонями, представил обоих: – Здравствуйте, Лукас, здравствуйте, Скотт, я Стив Тайлер, это моя сестра младшая – Мелисса! Так приятно наконец-то встретиться, а то я уже начал думать, что Джи вас придумала! Мэй кашлянула, скрыв смешок, и строго посмотрела в сторону Стива – последнее звучало очень неуместно, пусть и откровенно смешно. Ви, что очевидно, прожигала Тайлера гневным взглядом за такую невоспитанность, чувствуя за него стыд перед гостями, Зоя даже не пыталась сдержать тихого смеха, задорно глядя на друга, а Мелисса просто сгорала от смущения – ее рука безвольно повисла в руке брата, будто девочка желала только одного – провалиться под землю. Не без неловкости, но по итогу все расселись, кто куда – на диван, на кресла, на ковер – и Джинни задала родителям, наконец, тот самый вопрос, который всех по-настоящему волновал: – Прошло столько лет… Как вы меня нашли? Ее глаза часто переполняло искреннее, детское любопытство, но еще никогда его не разделяли все окружающие ее люди – кроме самих Лукаса и Скотта. Они же, кажется, пребывали в смятении, все еще не веря в то, что с ними случилось. Скотт нерешительно начал: – Честно говоря, мы тут проездом. Пристрастились к туризму, так сказать… Живем в доме на колесах. Стыдно признавать, но мы и не искали – впрочем, странного тут мало, семь лет прошло. Просто вот вчера вечером изучали город… А я, ну, люблю читать газеты. Бумажные, обычные газеты, особенно локальные. Узнать, что в городе нового, чем он живет, что популярно. А там… Дальше он мог и не продолжать. Пару дней назад Джинни вместе с несколькими другими ребятами выиграла турнир по пляжному волейболу. Об этом написали в крошечной, локальной газете, да и написали мало – едва ли колонку. Газету выписывала Ви – ну, а кто еще мог бы – , она и заметила имя и фамилию Джинни в небольшой статейке. Эту маленькую, но важную победу отметили, и об этом уже почти забыли. Никто не мог даже предположить, что эта маленькая колонка станет так важна для Джи, снова связав ее с прошлым. Девушка сидела, застыв – впрочем, как и все остальные. Стив присвистнул, изумленный до глубины души, после чего спросил: – Слушайте, а Джи ж вроде такая хорошая… Чего она вообще из дома сбежала тогда? Вопрос звучал несколько неуместно, но, честно говоря, интересовал всех. Джинни и ее отцы ответили Стиву незамедлительно и одновременно: – Мы это и хотели у нее спросить. – Потому что они меня не любили! ...и замолчали, откровенно пораженные ответами друг друга – а особенно поражены были Лукас и Скотт. Джинни это молчание откровенно смутило, и она тут же добавила: – Ну то есть… Мне было очень хорошо! Но вы меня не понимали, не принимали, смеялись за моей спиной… Как и над Уильямом! Ну или как он там говорил… Тут все стало ясно. По крайней мере, яснее, чем раньше. Кажется, Уильям был ключевой фигурой в этом деле. Из раздумий всех снова вывел Стив, неугомонный в своем внезапном любопытстве: – А можно в целом понять, что произошло? Джинни что-то рассказывала, но я… Помню смутно. – Ты вообще ничего не помнишь. Стив пожал плечами, соглашаясь с Зоей, а Виолет добавила: – Стив прав. Если можно, мы бы хотели узнать все, от начала и до конца, конкретно с вашей точки зрения. В конце концов, вы были взрослыми во время происходящего, и рассказ должен быть более достоверен. Старшие МакКинноны переглянулись. Понятно, конечно, что всеми движет любопытство, а Джинни все равно нужно все знать, да и помощь не помешала бы, но вот открываться незнакомцам… Достаточно некомфортно. Впрочем, их все равно не унять – похоже, все они дети, в той или иной степени, и возраст тут не важен. – Ладно, чтож… Только предлагаю побыстрее закончить начатое. Скотт вздохнул, пятерней поправив растрепавшиеся и выпавшие из косы пряди, и начал сам, чтобы не затягивать с этой болезненной, тяжелой историей и неловкой ситуацией: – Начать стоит, наверное, издалека, чтобы все понимали контекст. Когда мы с Лукасом только поженились, сразу решили, что хотим детей. Решили взять из детдома одного ребенка, обустроить его жизнь лучшим образом, а потом, если не провалимся как родители – возьмем еще. Молодые и амбициозные, мы поехали в соседнюю страну, в ближайший детский дом. Сказать, что там были ужасные условия – значит, не сказать ничего. Поэтому совпадение, с которым мы столкнулись, мы приняли за знак судьбы, или Бога, не столь важно – судя по документам, у двух детей день рождения был в один день. Одной из них оказалась Джинни – совсем еще младенец, от которой отказались, судя по всему, из-за витилиго, а другим был Уильям, уже подросший. Он был старше Джинни на семь лет, и работать с подросшим ребенком, конечно, сложнее, но мы взяли обоих и воспитывали их, как я до сих пор лично считаю, в отличных условиях. Уильям оставался замкнут и даже груб, Джинни росла жизнерадостной и активной девочкой, и, несмотря ни на что, проблем не возникало. По крайней мере, нам так казалось. Поэтому то, что они оба исчезли в один день, стало невероятным потрясением. И так молчавшие слушатели, казалось, притихли еще сильнее, а Лукас поежился, прижавшись ближе к Скотту. Вспоминая эти тяжелые события, супруги МакКинноны будто стали выглядеть старше на десятилетие: горе проложило глубокие морщины на их лбах, под глазами, затушило огонь во взгляде. Джинни, сидевшая на ковре напротив них, опустила голову и вжала ее в плечи, обхватив поджатые колени руками. Тишина была напряженной, даже мрачной, но Скотт продолжил, теперь уже точно желая как можно скорее закончить этот рассказ: – Мы делали все, чтобы их найти. Полиция, волонтеры, к которым мы примкнули сами. Детей периодически видели случайные люди, докладывали об их местонахождении, но поймать их никак не удавалось – и их начинали видеть все дальше от дома. После Германии мы не получали новостей. Дни перерастали в недели, месяцы, нас обоих поглощало отчаяние – почти дошло до развода. Перегореть получилось только спустя два года – и то не до конца. Мы просто простили друг друга, смирились с тем, что дали детям все, что смогли. Попытаться забыть эту ситуацию было бы глупо – слишком уж глубокий шрам, а вот снова попробовать жить уже звучало как план. Мы продали дом в Финляндии и решили на эти деньги прокатиться по Штатам – что угодно лучше, чем сидеть на месте. Может, даже останемся жить так – в доме на колесах… И надо ли говорить, что меньше всего мы ожидали увидеть тебя? Скотт поднял глаза на Джинни, которая все еще виновато ковыряла ковер, а Лукас мягко положил руку на его ладонь: – Дорогой… В этой ситуации говори за себя. Не скажу, что я прямо-таки ожидал… Но убить в себе надежду увидеть своих детей я так и не смог до самого конца. Я чувствовал, что вы оба в порядке… Только где Уильям? Джинни, наконец, подняла голову, и МакКинноны старшие тут же опешили, кинувшись к ней: на глазах девушки стояли слезы, они же текли горячими ручьями по ее щекам. Этого, наверное, стоило ожидать, только вот отцы девочки забылись в собственном рассказе, совершенно не учли ее эмоциональность, то, как легко ее тронуть такими историями. Виолет тоже захотела помочь успокоить ту, что стала ей за все эти годы близка, как настоящая дочь, в то время как остальные просто сидели, сжимаясь от какой-то неловкости. Но внезапно, всхлипы Джинни, пусть и невнятные, только продолжили историю, рассказанную её родителями: – Уильям… О-он говорил… Что я урод… Что вы так с-считаете… Заботитесь из ж-жалости… Ве-вежливости… Н-но не любите… И его тоже н-не любите... И предложил с-сбежать… П-поискать счастья вдвоем… К-как брату и сестре… Г-говорил, что мы родные… Из д-детского дома… Что он единственный, к-кто действительно не с-считает меня странной… С-страшной… Будто вспоминая что-то, она закрыла части своего лица, покрытые пятнами, и с трудом продолжила: – И-и однажды… Он просто ушел… Я-я его потеряла… В Германии… И-и Зоя помогла м-мне найти д-дом… Этот дом и э-эту семью... Присутствующие обернулись на Зою, которая слегка поджала губы и опустила взгляд – привлекать внимание к себе в такой момент совсем не хотелось. Благо, Ви взяла огонь на себя: – Да, я помню! Джинни приехала совсем другой: тихой, запуганной… Вся ходила в закрытой одежде, пострижена была под мальчика… Ну вот мне и ребятам удалось понять, что ей, вроде как, на самом деле хочется. Слава богу, чтобы открыться, ей потребовалось буквально пара месяцев: психика, видимо, гибкая… Совсем же еще ребенок. Мэй и Стив, тоже помнящие эти события, кивнули, подтверждая слова Виолет. Скотт и Лукас, в свою очередь, кивнули в ответ, давая понять, что приняли эту информацию. Расчувствовавшаяся Джинни плакала долго, наверное, так же долго, как и когда только увидела отцов. Ситуация, вроде как, разрешилась, стала понятна… Но неловкость и горечь, витавшие в комнате, никого не отпускали, и пока что даже казалось, что ковырять эту старую рану вообще не стоило. Через двадцать минут чересчур тяжелого молчания голос подала та, от которой этого меньше всего ожидали – Мелисса: – Знаю, вариант не всегда хороший, но раз уж вы нашли друг друга, любите, все хорошо и разрешили все недопонимания, и больше ничего сделать, наверное, нельзя… Давайте концентрироваться на том, что теперь все, по-хорошему, счастливы?… Сходим за тортом, выпьем чаю и, наконец, поговорим о хорошем… Предложение оказалось дельным, и обстановка разрядилась. Мэй тут же взялась сходить за тортом в компании Стива, Ви и Мелисса быстро ушли на кухню, убирать и сервировать стол, Зоя же занялась чаем. Джинни осталась наедине с отцами – все догадывались, что их разговор быстро пойдет на светлый лад, учитывая, что им явно было что обсудить. Застой грусти был разогнан общей суетой, оживившей дом вновь. По дороге в кондитерскую, Мэй вздохнула и, не глядя Стиву в глаза, обратилась к нему: – Слушай… Как ты вообще относишься ко всему этому? Отцы, побег, да и этот её брат. Узнали мы немного, но, судя по всему, он – наиболее любопытная персона для такой семьи, скажи же? Еще и как будто причина главной проблемы… Странно все это. Или просто неожиданно, что думаешь? Стив помычал, поразмыслив пару секунд, и выдал наиболее подходящую фразу: – Я не знаю, что думаю, но я, честно говоря, просто выпал. Обратно еще не впал. – Иначе не скажешь! С усмешкой подытожила Мэй. Чувство потерянности понемногу отпускало её. Однако целиком тревога никак не уходила. Кто знает, что сейчас на уме у Джинни, когда проблема, казалось бы, давно забытая, снова появляется в ее жизни, решается и меняет мировосприятие? Ой, не натворила бы она глупостей… С другой стороны, какие глупости? Она увиделась с отцами, они любят её и всегда любили, у неё появились друзья и новый дом, хобби, все живы и здоровы. Ничего, пожалуй, не может пойти не так. Обратно друзья бежали чуть ли не вприпрыжку – не терпелось отведать аппетитно выглядящий торт – и говорили намеренно на отвлеченные темы. – Стив, вот ты как думаешь, меня возьмут хоть куда-нибудь барабанщицей? Ты вроде как говорил, что я чудесно играю. – И я всё ещё того же мнения, детка, ты просто огонь! Ты как-то раз очень круто сказала про свою игру… Точно не вспомню, но по смыслу ты сказала, что ритм музыки, которую ты играешь, это ритм твоего пульса, и это чертовски верно! Тыковка, ты увлечена барабанами до мозга костей, а такую преданность ценят все! Думаю, тебе просто везет на идиотов. И на плохих, и на хороших, надо заметить! Тайлер усмехнулся и подмигнул, очевидно намекая на себя. Мэй заулыбалась и раскраснелась – комплимент был очень ярким и, как бы странно это не звучало, личным. Он мог сказать просто: «Да, ты чудесно играешь!», но он сделал этот комплимент привязанным к ней, таким, чтобы его уже нельзя было сказать другой барабанщице – будет уже не так гармонично. И такие комплименты – самые ценные, особенно от важных людей. А Стив, несомненно, был одним из важнейших людей в жизни Мэй – может быть, даже самым важным. Вернувшись домой, парочка застала на кухне ожидаемую и, к счастью, уютную картину. За столом – активная болтовня, расспросы гостей, истории из жизни и смех, которые Тайлер, естественно, поспешил перебить и перекричать: – Расступитесь, я с ценным грузом! Смотрите, торт, здесь торт, я с тортом! Юноша водрузил лакомство на стол, с радостью наблюдая за восторгом других. Мэй заняла оставленное ей место за столом и быстро отхватила себе кусочек десерта, Стив поспешил повторить за ней, а за ними последовали и все остальные. Вечер прошел чудесно. К сожалению, супругам МакКиннон уже надо было уезжать – время было позднее, всем в Доме сегодня следовало лечь пораньше в связи с завтрашним путешествием. Лукас было начал обговаривать с Виолет, как они заберут Джинни жить к себе после их возвращения, но девушка сама встряла в их разговор, перебивая: – Думаю, сейчас мой дом здесь! Тут у меня вся жизнь, миллион незавершенных дел, ну просто всё-всё-всё! Так что, пап… Я, наверное, буду как взрослые, жить отдельно от вас, можно мне? Но вы приезжайте, и я к вам приеду, обещаю, и много-много раз! Решение тронуло Виолет, и Лукас, к счастью, с улыбкой согласился: было бы неправильно удерживать дочь около себя. Вроде все еще такая маленькая, но у нее действительно уже есть своя жизнь… И взрослый, на которого можно положиться. Пожав руку Виолет, мужчина пошел к Скотту – сообщить о решении Джинни и напомнить о том, что пора бы уже собираться. Мужчины собрались и расстались с новой семьей дочери на очень теплой и светлой ноте. Когда дверь за ними уже закрылась, Джи призналась, что будто и не чувствовала тех семи лет разлуки, и теперь даже больше уверена в себе и в том, что счастье будет следовать с ней рука об руку каждый день. Тронутые, уставшие, с улыбками от уха до уха, жители Дома прибрали кухню, подготовили всё самое важное для завтрашнего путешествия, сходили по очереди в душ. После такого насыщенного дня уснули в мгновение ока все. Ну… По крайней мере, почти все. Часы отвлекали, тикали. Тик-так-тик. И снова, снова, снова, заедая противным паттерном в мозгу. Около другой стены, на большой кровати под пологом, как у принцессы, спал Стив, безмятежно посапывая. Джинни выдохнула и перевернулась на другой бок, к окну. Вид открылся невпечатляющий – кусок дивана, стены и панорамного окна, из которого сегодня ничего толком не было видно, кроме края пляжа и пары тусклых звездинок в глубоких, темных небесах. Они похожи на маленькие капельки ртути – она видела такие, когда Уильям случайно разбил градусник на ее игровом ковре. Играть с ртутью оказалось очень весело – это было одно из её первых воспоминаний. Вообще, она помнила много веселых моментов, связанных с братом. Помнит, как нашла его книги на другом языке со своими, совсем детскими, рисунками на страницах. Она сделала их, будучи совсем маленькой – наверное, для Уильяма это было памятно. Помнит, как в десять принесла ему на письменный стол торжественный трофей забега по лужам – большую и красивую жабу. Помнит, как отдавала ему все попрыгунчики из автоматов (правда, она все равно брала их, когда брат ими не пользовался, но всегда возвращала на место). Клала ему записки в коробку с ланчем, желая в них хорошего дня, читала выученные в школе стихи, разрисовывала одежду яркими красками, рассказывала про самые лучшие выдумки и самые интересные игры, а один раз даже защитила от взрослых хулиганов… Почему он ушел? Почему подумал, что родители не любят их обоих? Это же… Дом. Дом – это место, где дадут чистую, сухую и теплую одежду, когда пришел мокрый с дождя. Где веселятся все вместе, семьей, ведь на то она и семья, и где, если вежливо попросить, приготовят что-нибудь вкусное и полезное на ужин, а когда плачешь – тебя обязательно обнимут… Как можно хотеть уйти из Дома? Мучаясь таким простым вопросом, девушка ворочалась в кровати всю ночь, пока не поняла одну простую вещь: если не знаешь – спроси! Скорее всего, случилось такое же недопонимание, как между ней и родителями! Он так же чего-то не понял, как и она, значит, он все еще любит и дорожит! И папы, и сама Джинни были бы так рады увидеть Уильяма снова, а он был бы рад увидеть их. Задача очень проста – найти его! В последний раз она видела его в Германии, а значит оттуда и надо начать. Раз родители потрудились и нашли её спустя столько лет, потому что любили, ради него потрудится она – потому что любит. Тем более, чего тут трудиться? Первая зацепка, первый шаг у нее уже есть. Ни чудовищное расстояние, ни еще более чудовищное количество прошедшего времени не казались ей преградой. Идея застряла в мозгу. План казался не то, что безупречным – единственно возможным. Нельзя было терять ни секунды! Рюкзак со всем необходимым уже стоял, собранный – и это сыграло на руку. Схватив его и выбежав на первый этаж, МакКиннон все же задумалась. Деньги… Они были проблемой. К сожалению, без денег нельзя будет купить ни билет на автобус, ни хот-дог на заправке. Казалось, пошел обратный отсчет. Сердце стучало бешено. Решение надо было принять… Джинни сидела на кухне минуту. Пять. Десять. Она ходила вперед и назад, заходила в гостиную, в ванную, на кухню, накручивала круги. Ковыряла плитку. Рассматривала ковер. Сидела на диване, где всего пару часов назад сидели два самых близких ей человека, которых она не видела семь лет до этого. Точнее, двое из трех… Но это с одной стороны. С другой стороны, Ви стала ей как мама. Она готовила, заботилась, тепло улыбалась и гладила по голове. А все остальные тут были её любимыми братьями и сестрами, как она свято верила – даже Форд. Они все – её семья… Как и Уильям. Прошел час, а Джинни так и не могла решиться. Взять деньги у тех, кто тебя любит – одна из самых неправильных вещей, что она могла бы себе представить… Это значило бы предать их, разбить их доверие. Вроде как… И все же, это не совсем так плохо! Уильям – это семья. А семья – это важно. Она же не собирается тратить эти деньги на свои глупые хотелки, она не воровка, она использует взятое на благо. Мама Ви бы поняла её. И остальные бы поняли… Джинни взяла деньги из тайной копилки Виолет «на черный день», и, немного подумав, очень нерешительно взяла и её золотой браслет, оставленный ею вчера на кухне – если не пригодится, она обязательно вернет. В конце концов, Джи это принесет пользу, её семье, папе и отцу. Ви же нравится делать людей счастливыми. Да и золота у нее много, а счастье же не в драгоценностях, а в людях… Отчаянно убеждая себя в том, что она не делает ничего по-настоящему плохого, Джи наконец взяла из общих стопок на столе свой билет на самолет, документы и оставила на столе записку: «Виолет, Мелисса, Зоя, Стив, Мэй, Форд! Я вас всех очень-очень люблю и надеюсь скоро увидеть снова! Я не могу смириться с тем, что моя семья не полная, и с тем, что Уильям, скорее всего, тоже скучает по мне и папам и тоже все неправильно понял. Почему-то я верю, что найду его, так что можете не беспокоиться – я обещаю, что все будет хорошо! Мам, ты сама говорила, что семья – это важно, и я иду помочь своей семье. Пожелайте мне удачи в его поисках, а я желаю удачи в вашем путешествии – повеселитесь от души, может быть, мы даже встретимся, это было бы так здорово! Уже скучаю по Дому и по всем вам. Надеюсь, Уильям вам понравится – он немного тихий, но хороший! P.S.: Мне очень жаль, что я взяла не свои деньги, но ведь Уильям – моя семья, а семья друг друга не бросает. Я надеюсь, что вы понимаете меня, особенно мама. Я отработаю все взятые деньги, когда вернусь. Или можете продать любые мои вещи – кроме скейтбордов, пожалуйста! Мне правда очень-очень-очень жаль!» Сердце уже сжималось от вины. Словами никак не получалось передать ни вину, ни свои мотивы – все казалось глупой ложью, даже когда не являлось ею. Однако отступать было никак нельзя. Скрепя сердце, Джинни схватила последние нужные ей вещи и обманчиво-уверенным шагом пошла к двери. Ещё пара секунд – и тишину ночи на мгновение прорезал звук ключа в замочной скважине. Высокая фигура с большим рюкзаком выскользнула из дверного проема и ненадолго обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на Дом. Вытерев кулаками проступившие на глазах слезы, Джинни зажмурилась, пытаясь подавить переполняющие её эмоции, и побежала к городу так быстро, как только могла. Её шаги постепенно удалялись, оставляя Дом снова в тишине, вплоть до самого утра…