Без слов

      Они не общались словами.       Словами было слишком сложно для простых людей и слишком просто для них.       Объяснять, просить, обсуждать, отказываясь от этого, их действия говорили сами за себя. Мимика и взгляды, казалось считывать каждое невербальное движение это их привилегия. Не то чтобы кто-то из них был немым.       Просто без слов они гораздо красноречивее.       Рейх раздражен до помутнения в глазах. Его костяшки пальцев сжимаются до побеления от того, как он сдерживает внутри нарастающую ярость. Прошедшее собрание просто выжало все терпение, оставляя от него сплошной узел взрывчатки. Только подпали фитиль.       Плюя на все принципы, Рейх прячется за зданием, в спешке поджигает не собственную сигарету не собственной зажигалкой и хочет задохнуться. Разъесть всю глотку кислотно-горьким табаком, закашляться от непривычки. Понять, как эта дрянь кому-то помогает.       Он не успевает, сигарета из пальцев ловким действием оказывается на дороге, с силой придавленная ботинком.       Рейх готов был обрушить весь скопившийся гнев на одного единственного, кто посмел, но едва приоткрывает рот, когда встречается с блестящим жаром янтаря в глазах СССР.       Немец стискивает зубы и непонимающе вертит головой, мол, какого черта? Союз лишь немного прикрывает глаза, этого достаточно, чтобы понять, что Рейху не дадут теперь даже притронуться к сигаретам. Как в насмешку СССР встает рядом и закуривает свои, с резким затягом и даже не дернувшись. В отличие от немца тот курил регулярно. Рейх поджимает губы то ли от обиды, то ли от зависти. Но Союз не может сказать, что лучше эту гадость разделит между ними лишь он, а Рейху не пристало вредить себе из-за кучки самодовольных кретинов. У Рейха все еще вздымается грудь от кипящей внутри злобы, поэтому СССР хотя бы пытается выдыхать в другую сторону, хоть это и не сильно помогает.       То и дело сквозящий ненавистью взгляд переходит на Союза, хоть и направлен не на него, может быть Рейх ударился бы головой об стену, если бы не знал, что его быстрее остановят. Поэтому он предпочитает сверлить накопленной обидой. Союз почти не шевелится, только прикрывает глаза и изредка кивает, этого более чем достаточно, чтобы Рейх понял, что с ним согласны. Если бы это не грозило тотальным скандалом, СССР бы врезал каждому лично за длинный язык.       В глазах читается успокаивающая нежность и сочувствие, которое СССР не мог выразить, тело просто отказывалось двигаться.       Рейх дышит ровнее, вскоре жар отходит на второй план и брови опускаются в обратную сторону. Буря и гроза в грудной клетке сменились меланхоличным дождем. Невольный хнык выбивается из гортани, и Рейху даже не нужно шевелиться, чтобы через мгновение его спрятали в объятиях, моментально избавляясь от остатков сигареты. Это не то, что кому-то позволено видеть.       От улицы до кровати три минуты, двести шесть шагов, четыре хлопнутые двери.       Тишина трещит по швам лишь в особые моменты. С Рейха стягивают пиджак так, будто готовы были его порвать, если бы не поддался, одежда слегка путается под рукой, пока не будет сброшена на пол. Потом немец обязательно закатит глаза.       Под ладонями плавится кожа, поцелуи рассказывают гораздо больше. От них горячо становится плечам, непрерывной дорожкой оказываются на груди, параллель нежности — впивающиеся подушечки пальцев в талию. Под ними остаются синяки, приятно стягивающие поясницу пару дней. Рейх тянет волосы, направляет, хоть и безуспешно, ведь Союзу не нужно объяснять, он и так знает.       Знает, что немец будет отрицать и задыхаться от удовольствия, когда на внутренней стороне бедра появятся укусы, мягкая кожа там только покорно поддается таким ревностным следам. Знает, как Рейху важно время привыкнуть. Каждый раз. И СССР никогда его не торопил.       Знает, как пошло разъедутся колени на грани взмолить войти в него.       И то, что никому не позволено и не будет вовек видеть его таким.

***

      Между пальцев машинально крутится сигарета, за день третья, за месяц — пачка. Рейх давно признал, что толку от них никакого, но почему-то продолжал зажигать. Ожидания также прошли бесследно, это уже фикция, приходить сюда и думать, что все вернется.       Неизвестно, наблюдал ли за ним кто-то, считал каждое появление, либо это просто колола в затылке паранойя.       Основание дотлевает и Рейху почти жжет пальцы.       Его находит Королевство Италия, хотя скорее приходит туда, где вероятнее всего немец всегда оказывался.       — Не обращай на них внимания, — пробует в манере хорошего друга Италия. — Не знаю, почему они снова на тебя взъелись. В конце концов я считаю ты был во всем прав.       Рейх поворачивает в его сторону взгляд, склоняет голову. В ушах шум.       — Но если тебе нужно поговорить…       У его союзника напротив пустое выражение, будто Рейх перестал различать лица, в глазах они сливаются в бесформенную массу.       — Знаешь мы могли бы…       Никто его не поймет.       — Замолчи.       Рейх едва слышит свой голос, пальцы как в отчаянии сжимают остаток сигареты в попытке за что-то удержаться.       Тихо. Наконец-то тихо.       В горле жжет, горько, на душе, в глазах. В глазах сейчас особенно сильно, будто брызнули кислотой. Рейх лучше убьет себя, чем позволит взять им над собой контроль. Больше нельзя плакать. Ни перед кем, ни перед чем, ни одна причина.       Больше никто не увидит.