Старая Обломовка

Пальцы соприкасались с клавишами, мягкое скольжение подушечек воссоздавали нежные, досадные звуки. Музыкантом была представлена композиция claude debussy suite bergamasque, l. 75 no. 3 clair de lune.    Тёмные волосы сплошь покрывали плечи, пересекали лопатки, доходили до двенадцатого спинного позвонка от Атланта. Щетина, желающая прийти в порядочный вид, впалые щёки, морщины на уставших глазах. То ли от измученности работой, то ли от долгих глубоких фаз сна, мужчина выглядел так, будто на его лице собрались усталость и безразличие всея мира.    Белая неглаженная рубашка, чёрный небрежный пиджак и брюки. Говард Филипс Лавкрафт — американец, остановившийся в 80–х годах в Санкт–Петербурге. Тогда он проводил научную работу по химии, чем и заинтересовал СССР. Местный контингент пришёлся по душе, с работой сложностей не возникало, так что тот принял решение остаться здесь. Из хобби, мужчина предпочитает посвящать себя клавишным.  — Тема сегодняшняя «Дисперсные системы». — преподаватель не утруждал себя записыванием каждого слова и объяснял основную часть на словах. Если что не понятно ученикам, те к нему обращались как к “Говарду Филиппычу”, как это часто бывает, имена упрощаются.  Химия. Один из тех предметов, что нужны были Фёдору для дальнейшего поступления в ВУЗ. Он с вниманием слушал Лавкрафта, с которым у них были очень даже приятные отношения. Если что непонятно, старший спокойно объяснял упущенные моменты. Через одну—другую неделю отправление в Зеленоград. К концу четверти работ на дом обычно задаётся совсем немного, так и получилось, что всё своё свободное время Достоевский посвящал прогулкам по заснеженным паркам, отдавал себя чаю и, без остатка, литературе. В прочем, как это и случилось теперь. Невесомый, едва уловимый запах печати. Знаете, ведь как оно бывает? Есть книги старые, источающие запах целлюлозы, я называю их ”библиотечными”, есть с выраженным манящим, одурманивающим запахом, эти я именую ”маниакальными”, а третий тип, как раз наш нынешний, это ”скупые” книги. Есть и в них особый шарм, такой..едва уловимый, едва досягаемый, но оттого всё более превосходительствующий. В какой-то момент стало в квартире Обломовки невыносимо душно, отвратно, стало понятно, что время нахождения дома составляло беспредельно долгую продолжительность, так что Фёдор, надев пальто, любимую белую ушанку и старые ботинки, покинул обитель. Не будем вдаваться в скучную хронику.  К восьми часам вечера Фёдор возвратился домой. Стало холодать, а почитать в такое время и вовсе негде. Кнопка вызова лифта, двери открываются, нажатие на кнопку с номером этажа, первый, четвёртый, седьмой, дверь распахнулась. Ключ проникает в щеколду, щелчок, дверь открыта, за нею входная. Похоже, отца не было, это единственная мысль, успевшая посетить Фёдора прежде чем его, как разъярённый гром, прошибла следующая картина: одна бутылка, от весьма дешёвого конька, валялась на полу, похоже, кинута с силой, подле неё виднелись трещина на светлом кафеле, на столе маринованные огурцы, на блюдце увядшие, неровно нарезанные, дольки яблок и она. Она, которая не щадила ни себя, ни его, она, которая пыталась искупиться за прежние грехи, нарочито свершая всё новые. 

Она — его мать.

— Встань. — доминантный голос был обращён к родительнице, только ей он представлял свою злость, за что, конечно, сожалел, только ей показывал себя грубым. Мария Фёдоровна нисколько не реагировала, ведь находилась в глубокой фазе сна. — Я сказал, встань! — от громкого, с закипающей злостью и горечью, голоса, та что–то несвязно пробормотала, но не более. Достоевский подхватил одной рукой под спину, другой обхватил ноги и понёс женщину к ней к комнату. — И ты ещё спрашиваешь, почему я, как ты выразилась, ”установил между нами стену”, действительно, почему. И ты ещё смеешь спрашивать? Каждый грёбаный раз одно и то же. Вспомнится ли в таких реалиях, как Фёдор, будучи совсем маленьким ”любимым сыночком”, с бликами на глазах, с этими крохотными звёздочками среди космоса, прибегал к родительнице, нежно, со всей искренней лаской и чистой детской любовью называл её ”Мама”. Мама…это слово являет собой прекрасный сад розовых и белых азалий, роз, искусных пионов. Это чистый образ богини. Достоевский вспоминает свои прежние отношениям матерью с пустотой в глазах и горечью в сердце.

— двадцатое декабря —

   Отправка поезда 26.12 в 10:00 с главного (Московского) РЖД вокзала Петербурга.  Старый советский чемодан долго ждал своего часа, вот уж как двадцать лет, после смерти деда, семья не покидала дом.  — Пришёл твой звёздный час, Моляр. — прозвище ”Моляр” было выбрано совершенно не ткнув пальцем в небо, у этого есть своя небольшая история. Когда-то давно, мигрируя, Василий Михайлович — дедушка Фёдора, собрался порадовать свою возлюбленную самыми дорогими и качественными красками, существовавшими на тот момент. Возлюбленная была начинающей художницей, партнёр всегда её страстно поддерживал во всех начинаниях.  За границей найти краски было не так уж сложно, их цена составляла пять советских рублей.* Перед отъездом, сложив все вещи, дед отправился поездом на родину, в какой-то момент, уже будучи в транспорте, мужчину окликнули, мол ”чемодан течёт!”, глядь, и вправду…каково было разочарование, подарок для любимой! Проверив, оказалось, что потекла всего одна краска — зелёная. Выходит, не всегда качество есть хорошо. Пятно по сей день красуется на внешней стороне чемодана.    Перебирая вещи в липовом комоде, Достоевский копошился среди свитеров — любимой вещи Фёдора. Первым на пути предстал чёрный, с геометрическим вырезом — треугольным. Этот свитер был любимым, самым удобным, дарит ощущение ”дома и уюта”, впрочем, и смотрится вполне достойно. Следующим был свитер, приобретённый года полтора назад в секонд–хенде по большой скидке, а скидки — это очень приятный бонус! Что Вы представляете, услышав ”вещь, снятая с деда”? Именно к таким относился этот. Коричневый, из неоднородной пряжи. И третий — молочный, он надевался очень редко, так как Фёдор боялся запачкать вещь. Пара тёплых брюк, полотенце, бельё, водолазку, которая носилась на постоянной основе, Фёдор пока оставил, всё же, перед отъездом ещё неделя, надо бы в чём-то ходить, также одни потёртые штаны и домашнюю одежду оставил.  ”О! Надо бы взять с собой чаю, угостить Никóлю”. — Николя, звучит несколько странно, но Фёдор нередко мешкался меж ”Коля” и ”Николай”, так и вышло.    Последнюю неделю перед отъездом Достоевскому хотелось  провести в компании дорогого сердцу человека, там, где его точно всегда ждут и где Фёдору в любое время суток рады.  У него была своя семья, некогда полноценная, от которой ныне остался пустой звук, теперь же, настоящей семьёй Фёдора была единая прекрасная женщина, дорогая Ольга. Та, с которой последующую неделю они забвенно проведут за играми в шахматы, удивительными фактами о космосе, разговорах о том о сём, восхвалением заснеженных улиц, наблюдением маленьких огоньков на панельках Хрущёвок. Так, Фёдор направился к Ольге Ивановне, где его ждали любимые бабушкины блинчики и чёрный с чабрецом.