Caesura

Это не Эмили. Лука подскочил. Телефон стукнулся об пол. Бум. Он мог догадаться и раньше. Нет, не мог. В призраков Лука не верил. Да это и сейчас бесконечная дикость. Что-то из раздела «мистика» в старом пыльном журнале, где печатали размытые фотографии с белыми пятнами, чёрными тенями, и всё на фоне старых церквей, кладбищ и пустых ночных дорог. Да, он видел, как исчез Питер. Да, он допустил, что Феликс говорит правду, но убедиться таким образом — настоящее надругательство над его разумом. Лука ощутил лопатками стену и зачем-то вытянул руки вперёд, словно перед напуганным зверем. Глупо. Напуганный здесь только он. — Вы Амели, да? Она кивнула. По-царственному мягко. — Но в прошлый раз... Это были вы! И ничего не сказали. Вы обманули меня. — А как бы ты отреагировал на правду? Лука смутился. — Не знаю. Рассказал бы Феликсу. — Этого я и боялась, — Амели нахмурилась, а затем села на край кровати. — Тебе интересно почему я себя убила? Могу рассказать. Если ты немного поиграешь мне. Я скучаю по музыке! Амели прикрыла глаза. — Маргарет слушает какой-то ужас. Мне это не нравится. У неё был усыпляющий голос, плавный, мёртвый. Только сейчас обрёл интонации живой женщины, у которой были свои капризы, желания, страхи... Лука смутился. Из-за своей реакции, из-за того, что испугался. — Извините, я увидел ваше письмо. Я не прочёл его. Амели вздохнула и посмотрела на него. — Да, письмо. Пора бы его отправить. Но... Нет, не могу. — Почему? Бледные губы Амели вздрогнули. Она начала теряться на фоне белой стены. Закатные лучи проходили сквозь её волосы. — Я не смогла вынести чувства вины, — прошелестел голос Амели, а сама она превратилась в тонкую белёсую тень. — Каждый день видеть сына, живущего как ни в чём не бывало. Она покачала головой. Прозрачные руки взметнулись к лицу. — А я видела в нём это уродство. Чудовищность совершённого поступка. Он мне улыбался, говорил «Доброе утро, мам» или «Как прошёл твой день, мама?», а я смотрела на него и... Я понимала, что в роли матери я облажалась! Амели соткалась заново. Её глаза исходили гневом. Гнев самоубийцы — всегда направлен на самих себя. Лука скользнул ближе. — Что же произошло? Феликс, да? Что он сделал такого и почему это ваша вина? Сердце гулко выстукивало «что, что, что». Лука опустился на пол, с внешним смирением ожидая ответа. Амели запричитала что-то беззвучное. Не стоило и пытаться различить в этом всполохе хотя бы слово. Потом она, обдав сквозняком, вскочила на ноги. — Скажу, и ты его оставишь. Я не хочу этого. Ему и так одиноко. Очень одиноко, ходит сюда, ищет встречи. А с тобой он... Он живёт. Я вижу. — Как вы можете видеть, если не общаетесь с ним? — не стерпел Лука. — Я всё ещё его мать, — холодно отозвалась Амели. — Поговорите с ним. Лука услышал свой голос со стороны, молебный, упрашивающий. Что он мог сделать? Теперь стало ясно, зачем Феликс сбегал из дома дяди и тёти по ночам, видимо, не хотел признаваться, что надеется увидеть призрак матери. Да это и звучало как бред! А она... Бессердечная женщина? Нет, конечно. В это просто не верилось. — Хватит, — отрезала Амели и устроилась за письменным столом. — Лучше сыграй мне. Мне нравится, как ты чувствуешь музыку. Это невообразимо. По затылку сбежали мурашки. Амели повторила слова Феликса, точь-в-точь. Или он её. Лука взялся за гитару. Время близилось к ночи, но спать совершенно не тянуло. Стоило вспомнить недавний кошмар, как сама мысль о сне становилась невыносимой. Пальцы бегали по струнам, так безропотно и легко. Созвучия рождались из воздуха. В комнату вползла темнота, густая, неразбавленная лунным соком. Лука не знал, чья душа звенит сейчас, попавшая в силки струн — убитой чувством вины Амели или его собственная, невидимая и безликая. Что если у него и вовсе нет души?

***

Лука слышал музыку везде. Там, где её быть не может. В движениях пальцев Маргарет, подстригавшей в саду кусты рододендрона. В собственных шагах. Облака над головой, тающие в спирту жадного рассвета, пели хором, разбившись на три октавы. Реальность — нескончаемая симфония. Лука ждал хотя бы секунды тишины. Всё пело, звенело, стучало, превращая любой намёк на гармонию в какофонию. Феликс согласился провести с ним время. Лука понятия не имел, зачем вообще его позвал. Рассказать ему про Амели? Спросить? Внутренности обожгло ужасом. Лука вздрогнул, когда из чащи вырвалась птица. Она громко хлопала крыльями, и эхо долго отдавало в пучине иных звуков. Бессмысленных, жестоких, глупых. Лука привалился к дереву. Он должен прийти в себя. А в себя — это куда? Перед глазами пятна теней начали приобретать контуры. Он засыпал, и далёкое дребезжанье колокольчиков играло битловское «Because». Лука заставил себя разлепить глаза. Он двинулся дальше. Птицы свистели — аккомпанировали хаосу. Под ногами мимо нот хрустел песок. Лука больше не сомневался — все это нереально. И стоящий напротив Феликс — тоже. Лука подошёл к нему ближе. И всё смолкло. Тишина, не липкая и холодная, а словно тень среди знойного душного дня. — Феликс, — выдохнул Лука, восхищённо разглядывая друга. — Ты здесь. Тот изогнул бровь. Но в глазах его плясало тепло. Как странно, ведь заглядывая в них, Лука видел северное сияние. — Сколько ты не спал? — Не так уж и много. — Выглядишь как торчок, — подметил дружелюбным тоном Феликс. — Теперь и не знаю... Может, тебе отоспаться? — Нет-нет. Я в норме. После они устроились прямо на земле под каштанами, скрываясь от разыгравшегося солнца. Феликс молчал, но изредка бросал на Луку обеспокоенный взгляд. — У Маргарет лежит письмо от... — Лука не выдержал. — В общем, от твоей мамы. Он повернулся к Феликсу. Какой-то пронырливый луч коснулся кусочка его лица, озолотил бровь и высветлил северный вихрь в глазах. — Я могу его принести, — предложил Лука. Феликс равнодушно пожал плечом. Из-за ворота рубашки выскочила родинка. Лука проводил её взглядом. — Я принесу, — пробормотал он. В голове стало тяжело. Муторно. Обступившая тишина дала Луке возможность смежить веки. Шелест листьев не имел ничего схожего с музыкой. Тишина Феликса стала колыбельной. Лука почувствовал, как проваливается в сон, а перед этим, твёрдое, но очень удобное чужое плечо. Ему ничего не снилось. Проснулся он, кажется, сам. Наверное, от тянущей ломоты в шее. Воздух пропитался смолой и табачными листьями. Лука отвёл взгляд от Феликса, который разглядывал его, смеясь одними лишь глазами. — Доброе утро, — произнёс он. — Ты продрых два часа. — Дерьмо, — буркнул Лука. — Почему не разбудил? — Не хочу, чтобы ты отрубился во время знакомства с моей семьёй. Зашуршала трава, когда Феликс поднялся на ноги. Лука потёр лицо и вскочил следом. — Знакомство с твоей семьёй? — он нервно усмехнулся. Феликс пожал плечами, мол, что такого. И подошёл почти вплотную, загораживая солнце, сидевшее в зените. По сердцу провели смычком. Раз, второй. Лука застыл. Феликс прищурился и протянул руку к его волосам. — Всего лишь сухой лист, — сказал он. — Я думал, жук. Дядя ненавидит жуков. Идём!

***

Эмили пришла в восторг от того, что «Адриан» притащил Луку на ланч. Она распорядилась устроить пикник на заднем дворе, понукая Феликсом и своим мужем, Габриэлем, на которого со свойственным подросткам максимализмом молилась Маринетт, развешивая эскизы его работ по комнате. Он был молчаливым, длинным и слеповато щурился. Однако недовольное выражение его лица исчезало, стоило рядом оказаться Эмили. — Отлично! — Выдохнула та, с довольным видом усаживаясь на плед и утягивая за собой мужа. — Посмотрите на эти гортензии! Сорт белых саженцев мне любезно вручила Марго, от сердца оторвала, её любимые... Лука, ты бледен. Отведай свежей малины. Адриан, ты всё ещё на диете? Глупость. — Боб хочет, чтобы я скинул ещё пару кило. — Ему бы самому не мешало, — возмутилась Эмили. — Но это ведь не он играет бедного и депрессивного мальчика-пианиста, — Феликс игриво улыбнулся. Эмили хмыкнула. Габриэль помог ей разрезать яблоко и даже вытащил косточки. Лука вновь уставился на клумбы с цветами. Они выглядели так торжественно ярко на фоне тёмно-серой стены дома... Словно бунтовали против скуки и надменности камня. — Лука, как там наш племянник? — Э... Ну, он отказался навестить вас. — Лука ненавидел врать. У него тут же зачесался лоб, словно на нём выступили неопровержимые доказательства его лжи. — В остальном, он... Неплохо, кажется. В пору бы стушеваться под назойливым взглядом Феликса, но Лука лишь отпускает улыбку. — Даже Адриану не удалось уговорить его, да? — Феликс очень упрям, — согласился «Адриан». Эмили наклонилась вперёд, уперев локти в колени. — Значит, вы друзья? Как так вышло? Лука постарался не выдать охватившего его смятения. Вот же чёрт. — Да, мне тоже интересно! — Поддержал затею Феликс. Наградив его тягучим взглядом, Лука вернулся повернулся к Эмили. — Не знаю точно, просто мы проявили навязчивость друг к другу. — Лука заметил, как в глазах Эмили вспыхнуло удовлетворение. — Феликс... Эм, с ним не бывает скучно. — Хм-м... — протянул Габриэль глубокомысленно и тут же схватился за бокал с вином. Отмахнувшись от осы, Эмили спросила: — Значит, тебе с ним весело? — Не только. Лука больше не стал ничего пояснять. Его сердце вновь заколошматило. Ведь Феликс сидел рядом и, конечно, он слышал каждое слово. Эмили, видимо, ощутила его смущение. Она придвинула к нему клубнику, отогнала очередную осу и заговорила про кино. Раздалось назойливое жужжание телефона. Феликс вскочил: — Простите! Эмили продолжала свой длинный, эмоциональный монолог, сведя его к тому, что осы боятся дыма благовоний, и надо бы те принести. Он почувствовал, как Габриэль уставился на него. Странные у него глаза. Вроде как туманная завеса, а вроде и корка ноябрьского льда на утренних лужах. Лука неловко поёрзал. Где же Феликс? — Я хочу посоветовать вам держаться подальше от моего племянника. — Габриэль нацепил очки в тонкой оправе и нахмурился. — Вы достаточны умны, чтобы распознать в нём разрушительные тенденции. Лука глупо усмехнулся. — Я не совсем понимаю, о чём вы. Да, Феликс иногда... Импульсивен, но... — Вы не представляете насколько. — Серые глаза блеснули предупреждающей сталью. — Просто помните, он способен на то, на что не способны вы. Лука кивнул, прожёвывая ягоду. Он ярко вспомнил умение Феликса взболтать любое, самое тихое болотце. Ему бы в революционеры, но век не тот. — Да, и это нормально. Габриэль накренился вперёд и прошипел сквозь стиснутые зубы: — То, что я имею ввиду, совершенно не нормально. Лука ощутил, как его брови ползут наверх. Отклонившись назад, он проехал ладонью по земле. Кожу оцарапало колючим ворсом травы. — Что именно вы... Габриэль резко выпрямился. Напряжённое выражение сменила благодушная улыбка. — А где мама? — бодрый голос «Адриана» всколыхнул зарождавшуюся тишину. Лука не почувствовал ожидаемой радости от его появления. Он хотел узнать, что же собирался ему рассказать Габриэль. Судя по всему, он пытался убедить его в том, что Феликс опасен. Правда ли это? Лука повернулся к нему, на автомате сообщая куда отлучилась Эмили. А сам ломал голову: кто перед ним? Что такого страшного он натворил, раз его собственная мать предпочла наложить на себя руки? Голова кружилась. Воздух пропах ароматом вина и ягод, но Луке чудился запах ржавчины и морской воды. Тяжёлый запах. Невымываемый. Не спас и принесённый дым: корица и ладан. Только разболелась голова. Эмили предлагала чай со льдом, но Лука лишь отнекивался. Дурнота облепила его как кокон. И беззвучие Феликса больше не казалось спасительным. — Извините, но мне пора. Я неважно себя чувствую... Нет, не стоит, я дойду сам. И всё-таки Феликс увязался за ним. По выложенной брусчаткой улице они шли молча. Лука ощутил, как тяжесть всего пережитого снова съедает его. С потрохами. В лесу стало легче. Лука остановился, разглядывая висящие наверху колокольчики. Они смеялись, переливаясь в свете солнца, и на ветру. — Эмили их повесила, когда моя мама... Ушла. Ушла. Какое невинное слово. Можно подумать, она закрыла дверь и прячется в другой комнате. И в любой момент может вернуться. От острой, быстрой череды бликов заслезились глаза. Лука опустил голову. Феликс встал рядом. Щёлкнула зажигалка. — Мама любила музыку. — Я знаю. — Знаешь? — Джулека показывала пластинки, стащенные с чердака. Какая неловкая ложь. Совершенно неубедительная. Но Феликс кивнул. Может, повёлся. Может, решил оставить всё как есть. Лука набрал воздуха в грудь и взглянул на него. Сейчас он спросит. Это просто. Не сложнее чем ставить капельницу обдолбанной матери. Не сложнее чем пытаться убедить руководителей института в том, что один из профессоров — чёртов ублюдок. Не сложнее чем вытаскивать из петли задыхающуюся сестру. Он ведь не последний слабак. Вот только теперь задыхался Лука. Чёрт знает почему. Сигаретный дым. Взгляд Феликса — шипящее болото. Безмолвие — удавка. — Спасибо, что проводил, — хрипло сказал Лука. Он ошибся насчёт себя. Ошибся.