Ballad of the Lonely Hearts

Я родился, чтоб тебя На глаголы рифмовать. Я родился, чтобы быть Рядом и смотреть в глаза, Что-то в них найти, затем Плиткой стать в твоем пути. Чтоб тебе ровней идти.

В общем-то Арсений доволен своей жизнью. Наверное. По крайней мере, у него нет очевидных причин жаловаться. Кроме отца, требующего проводить за инструментом не менее восьми часов, отстранённой и равнодушной матери, а также сестры, считающейся лучшей во всем. Короче говоря, единственная причина Арсения жаловаться на жизнь — семья. Но, пожалуй, есть множество людей, у которых ситуация хуже. Чисто теоретически. Он не знает, как живут другие люди и с какими проблемами сталкиваются, потому что редко общается с кем-то кроме семьи. Он не назвал бы себя социофобом или затворником. Просто дружеские отношения… отвлекают. А он не может позволить себе отвлекаться. Отец всегда говорит, что академическая карьера — штука сложная. И, к сожалению, обстоятельства сложились так, что у Арсения нет права быть посредственностью, болтающейся на третьих ролях в каком-нибудь провинциальном оркестре. Нельзя сказать, что у самого Арсения есть какие-то амбиции, скорее всё дело в том, что у него слишком известная в узких кругах фамилия, которую он не имеет права опозорить. Достаточно того, что вселенная, если верить словам отца, обделила его талантом. Остаётся только вывозить на усердии, проводя за инструментом по восемь часов в день. Он этого не слишком хочет (потому что уже давно ничего не хочет), но всё же понимает, что так нужно. Наверное, Арсений всё же не жалуется. Просто чисто по-человечески заебался. Скоро вступительные в консерваторию, и, если он хочет сдать их хорошо (что в его случае означает необходимость стать лучшим среди тех, кто прошёл), то должен много и усердно работать. Он не гений, что уж тут поделать. Но многие музыканты не рождаются гениальными, а пробиваются упорным трудом. И это тот путь, который достался Арсению, так что нет смысла роптать на несправедливую судьбу. Жаловаться глупо даже на то, что Марго объективно талантливее, чем он, и умудряется получать одобрение отца, чего Арсению, кажется, никогда не добиться. Он выходит из училища и вдыхает терпкий весенний воздух. Где-то вдалеке шумит сигнализация, раздаётся смех подростков. Они звучат весело и беззаботно, так, как сам Арсений, кажется, никогда уже не сможет. Он не знает, как это объяснить, но на фоне ровесников и ребят помладше чувствует себя глубоким стариком. Не внешне, конечно же, а внутренне. Арсений останавливается возле раскидистого куста сирени и дышит глубоко и размеренно, наслаждаясь пьянящим цветочным ароматом. Это небольшая передышка, которую он может себе позволить. Арсений любит весну. Любит цветы. И, наверное, всё-таки любит свою жизнь. В наушниках у него играет «Кампанелла» Листа. И ему нравится, как тепло поздней весны, запах сирени и яркое солнце сочетаются с музыкой. Ему нравится этот день. Всего на секунду в голове появляется шальная мысль — отложить все планы и пойти немного прогуляться в парке. Но он отмахивается от неё с усталой досадой. Дело даже не в том, что отец таким вольностям не обрадуется. Арсений и сам понимает, что ему катастрофически не хватает времени. Экзамены приближаются с неумолимой скоростью, поэтому сейчас вовсе не время расслабляться. Ребята в колледже считают, что уж Арсений-то поступит без проблем. И вообще не видят причин для беспокойства. Но у них мнение сложилось в корне неверное ещё с первого года обучения. Они думают, что Арсений успешен (а он лучший ученик на курсе, потому что других вариантов парадигма его жизни просто не включает) как раз благодаря пресловутому таланту. Арсений талантом не обладает. Но это его маленький секрет. Правда в том, что всегда есть над чем работать. И если у кого-то иное мнение на этот счёт — это чужие проблемы. Давать слабину Арсений не собирается. Да, его одногруппники ходят на какие-то тусовки, и даже, вроде бы, выступают на «квартирниках», не чураясь исполнять эстрадные композиции. Но жизнь, в конечном итоге, расставит всё на свои места. Не многие из одногруппников смогут связать своё будущее с музыкой. И причина этого будет в том, что они тратили драгоценное время на бесполезные вещи. Считает ли Арсений себя лучше? Не совсем. У него давно нет иллюзий насчёт того, что жизнь, которую он ведёт — нормальна. Он вовсе не хочет становиться лучшим. А бесконечная гонка за отцовским одобрением выматывает ещё и потому, что с каждым годом всё отчётливее становится очевидно, что цель эта недостижима по определению. И дело тут вовсе не в том, обладает Арсений каким-то талантом или нет. И даже не в том, сколько усилий он по итогу прикладывает. Это с самого начала было чем-то недоступным для него по той причине, что отец его просто не любит. Никогда не любил, да и вряд ли начнёт. Но от того, что Арсений всё это прекрасно понимает, легче ни капли не становится. Он заходит в кофейню, чтобы взять себе латте. Кофе Арсений не любит, как и многие другие вещи в своей жизни. Но он спал около трёх часов, а дома его ждут долгие часы игры на скрипке, для которых нужна хоть какая-то энергия. Он заворачивает в плохо освещённую подворотню, в которой круглый год чувствуется спёртый воздух, а асфальт никогда не просыхает. Человеку в костюме-тройке делать в таком месте совершенно нечего. Но настроение Арсения стабильно делает по несколько скачков в течение дня. Как будто внутри него есть маленький оркестр, дирижёр которого пьян и заставляет музыкантов пихать абсолютно неуместное стаккато. И поэтому Арсений, пару минут назад беззаботно радовавшийся весне и терпкому запаху сирени, вдруг испытывает непреодолимое желание спрятаться во тьме и сырости. В наушниках играет «Лунный свет» из «Бергамасской сюиты», который в хорошие времена пробуждает в груди приятное и светлое чувство. Но сегодня вместо сердца у Арсения дыра, в которую он падает всё глубже и глубже. Так что подворотня, встречающая его привычной сыростью и затхлостью, кажется куда более уютной, чем залитая солнечным светом улица. Совсем рядом с Арсением кипит жизнь города-миллионника, который никогда не спит. Чужого, в сущности, города, несмотря на то, что Арсений в нём родился и вырос. А маленький тёмный закоулок дарит уединение, которое катастрофически Арсению необходимо. Несмотря на внушительные размеры дома, в котором Арсений живёт, он не ощущает себя в одиночестве, даже когда остаётся один в своей комнате. Это сложно объяснить. Просто иногда кажется, что отец в курсе абсолютно всего, что происходит в доме, из-за чего у Арсения ощущение, что он находится под прицелом тысячи камер. Поэтому по-настоящему расслабиться ему удаётся редко. Например, в богом забытой и пованивающей подворотне. Это, наверное, странно, но Арсений старается об этом не думать. Он делает первый глоток кофе и блаженно выдыхает. Одна композиция сменяется другой, благодаря чему всего на несколько секунду образовывается тишина. И вот тут-то случается нечто странное, что в будущем нарушит рутинную жизнь Арсения. Хотя, разумеется, в этот самый момент ни о чём подобном он не подозревает. Арсений слышит хриплый и чуть насмешливый голос: — Ты реально тупо пьёшь здесь кофе? Вообще-то, Арсений может просто проигнорировать этот инцидент. Уставиться в свой стаканчик с кофе и сделать вид, что реплика незнакомца не попала в эту крохотную паузу между двумя композициями. Но он поднимает взгляд раньше, чем успевает подумать, так что вынужден поставить плеер на паузу. — Вы что-то хотели? — вежливо интересуется Арсений, разглядывая парня, стоящего перед ним. Где-то в районе живота скручивается неприятный узел тревоги, потому что незнакомец выглядит… маргинально. Не то чтобы Арсений когда-то пересекался с такими людьми. Но парень выглядит именно так, как Арсений и представлял себе местных хулиганов. У него копна кудрявых волос, находящихся в абсолютном беспорядке. Помятая и, кажется, слегка опухшая физиономия. Арсений совершенно невежливо пялится на мешковатую и вылинявшую одежду незнакомца. А тот почему-то позволяет себя разглядывать, сохраняя полнейшую невозмутимость. Взгляд Арсения цепляется за потрёпанный чехол, болтающийся у парня на плече, в очертаниях которого безошибочно угадывается изгиб обечайки акустической гитары. — Не-а, — лениво признаётся парень, широко улыбнувшись. — Но я хожу этой дорогой каждый день. И увидеть тут холёного типа в костюме, пьющего кофе, — это нихуя себе. Арсений с горькой усмешкой думает о том, что вот сейчас самое время начать беспокоиться о своей жизни. Но ничего похожего на такое беспокойство он не чувствует. То ли потому, что желание цепляться за жизнь потерял ещё лет в шестнадцать, то ли потому, что незнакомец вовсе не выглядит угрожающе. Если сам Арсений со стороны напоминает один большой сгусток нервов, то этот парень стоит в совершенно расслабленной позе. Он бессовестно разглядывает Арсения в ответ, не пытаясь скрыть своё любопытство. И совсем, совсем не кажется пугающим, даже при том, что на несколько сантиметров выше Арсения, а мешковатая одежда абсолютно не скрывает тот факт, что он атлетически сложен. И, пожалуй, куда сильнее Арсения. — При всём уважении, — выдавливает Арсений, пытаясь звучать спокойно, хотя говорит он откровенную ложь: никакого уважения к этому парню не испытывает. — Это не ваше дело. Парень окидывает Арсения каким-то очень снисходительным взглядом, в котором читается веселье. Немного обидное, если честно. Это не Арсений здесь выглядит так, словно способен отжать чужую банковскую карту и эйрподсы. Впрочем, это и не Арсений здесь отражает безмятежность, находящуюся на грани абсурда. — Ага, — соглашается парень, улыбнувшись так широко и открыто, что стали видны его зубы. — Меня это ваще не должно ебать. Но мне жаль. — Жаль? Это нельзя назвать вопросом, который Арсений планировал задавать. Но, во-первых, он пришёл в это место, чтобы побыть наедине с собой. Да, он понимал, что и тут не избежать случайных прохожих, но совершенно не ожидал, что кто-то завяжет с ним диалог. А, во-вторых, какая ещё к чёрту жалость?! — Я первый раз вижу, чтобы кто-то прятался для того, чтобы попить кофе, — поясняет парень. — Обычно здесь ширяются. Так что тобой быть хуёво, конечно. Слово «ширяются» заставляет Арсения неприятно поёжиться. Вот только наркоманов ему не хватало к вороху проблем, уже имеющихся на данный момент. — И ты зашёл сюда, чтобы ширнуться? — язвит против воли Арсений, но немного опасливо. Этот странный парень пробуждает в нём желание яростно огрызаться, но вместе с тем заставляет чувствовать стыд, потому что весь его образ соткан из каких-то невероятных противоречий. Незнакомец выглядит угрожающе, но буквально излучает доброту и спокойствие. И этим никак не вписывается в представление о типичных «дворовых» парнях, имевшееся у Арсения. Парень смотрит с обидой. Брошенный Арсением укол предсказуемо достигает цели, но морального удовлетворения это почему-то не приносит. На наркомана незнакомец совершенно не похож. — Хочешь дружеский совет? — от безмятежности не остаётся и следа. Зелёные глаза, кажется, даже немного темнеют, почему-то напоминая Арсению небо перед грозой: ещё одно неосторожное слово или жест и грянет буря. — Шёл бы ты отсюда. Это не угроза, просто не все здесь такие дружелюбные, как я. В этих словах есть свой резон. Арсений понимает, что незнакомец действительно не угрожает ему, а лишь констатирует факт. Но у Арсения нет привычки прислушиваться к дружеским советам, поэтому он продолжает стоять на месте и пьёт кофе мелкими глотками. Он прислушивается к ощущениям, стараясь понять, зачем вообще всё это делает. Жизнь ведь давно проходит в энергосберегающем режиме, где всё, что не связано с музыкой, оказывается за пределами списка приоритетов. Но, дело в том, что Арсению… любопытно. Он не совсем понимает, что вызывает это любопытство: чужой образ, не вписывающийся в привычную картину мира, или чехол с гитарой, который притягивает взгляд Арсения, словно магнит. Арсений не умеет играть на гитаре, но полагает, что запомнить звукоряд и освоить различные техники — не такая уж и большая задача. У гитары, в отличие от скрипки, хотя бы есть лады. А ещё Арсений в целом любит взаимодействовать с различными музыкальными инструментами. Возможно потому, что те ему куда ближе, чем люди. А ещё инструменты могут многое сказать о своих владельцах. На скрытую за чехлом гитару хочется взглянуть, словно она является ключом к пониманию сущности человека, стоящего перед Арсением. При этом Арсений отчётливо понимает, что вряд ли этот парень использует гитару для того, чтобы играть Каркасси. Куда более вероятно, что он разучил три «блатных» аккорда, чтобы кадрить девушек. Так же это работает? В итоге всё сводится к тому, что Арсений и парень, чьего имени он до сих пор не знает, просто стоят и по-дурацки таращатся друг на друга. И в этот момент у Арсения начинает звонить телефон, в начале разговора опрометчиво убранный в рюкзак, потому что светить перед незнакомцем в подворотне дорогим айфоном точно не было хорошей идеей. Шопен, стоящий на звонке, разносится по подворотне громогласно. Звуки пианино гулко отскакивают от стен, что добавляет ситуации какой-то сюрреалистичности. Как будто Арсений, зайдя в эту подворотню, попал в параллельную реальность. В этой реальности он тратит время на бессмысленную чепуху так, словно ему некуда спешить, а у парня с внешностью типичного гопника оказываются самые добрые глаза, что Арсений когда-либо видел. Но Арсений совершает ошибку, решив всё же вытащить телефон из рюкзака, и расстегивает молнию больше, чем нужно. По закону подлости партитура, в спешке засунутая в рюкзак без папки, легко плюхается на асфальт. Листы тут же подхватывает ветер, из-за чего небольшой вихрь из разлинованных нотным станом бумаг поднимается вверх. Это даже красиво. — Чёрт, — вздыхает Арсений почти без раздражения. Всё это досадно сейчас, а через время и вовсе станет напоминать локальную катастрофу, когда к анализу его текущего поведения подключится отец, который едва ли не обратит внимание на пропажу партитуры. Но Арсений парадоксальным образом не чувствует по этому поводу никакой горечи. — Ща-ща, — вдруг восклицает парень, срываясь с места. Листы уносит всё дальше, но, кажется, этот незнакомец не привык так легко сдаваться. — Я поймаю, не ссы! Арсений удивлённо распахивает глаза. Во-первых, с чего бы этому человеку ему помогать? А, во-вторых, подворотня не успела просохнуть от вчерашнего дождя, так что партитура, шлёпнувшаяся в лужу, в любом случае безнадёжно испорчена. — Да какой теперь смысл… — растерянно тянет Арсений. — Это всё равно были распечатки. Но спасибо за попытку. Благодарит он даже искренне. Реакция парня прекрасно укладывается в теорию о портале в параллельную реальность, ведь в реальной жизни люди не помогают незнакомцам настолько охотно. Арсений усмехается собственным мыслям. — Да не за что, — фыркает парень, возвращаясь в то же место, где до этого стоял. — Я один хуй ничего не сделал. Хотя жаль. Музыканты должны помогать друг другу. Он замолкает на пару секунд, но совершенно не выглядит ни расстроенным, ни напряжённым, ни смущённым. Такое ощущение, что находиться в этой ситуации ему абсолютно комфортно. — Ладно, бывай, — всё же говорит незнакомец, подмигивает Арсению и удаляется быстрым шагом в сторону спрятавшихся во дворе многоэтажек. На секунду Арсений испытывает странный, необъяснимый порыв окликнуть его и узнать хотя бы имя. Зачем ему эта информация, он не может объяснить даже себе. Арсений вспоминает о телефонном звонке и внутренне холодеет. Ему не нужно смотреть на дисплей, чтобы догадаться, что звонил отец. Арсений понимает, что избежать головомойки теперь не удастся. Для душевного равновесия стоило бы разозлиться на внезапного собеседника, из-за которого Арсений задержался куда больше, чем планировал. Но в глубине души он прекрасно понимает, что если на кого и может злиться, то лишь на себя самого. Поводов, как ни крути, предостаточно.

***

Арсений ещё в десять лет накрепко уяснил, что опаздывать домой нельзя. Серьёзным поборником телесных наказаний отец, конечно, не был. Хотя сложно сказать, какая степень сравнения может вообще быть в этом вопросе. Нет, в целом, конечно, понятно, что есть разница между тем, когда ребенка, допустим, бьют головой о стену и довольно безобидными ударами металлической линейкой по рукам «в назидание». Но есть ли какой-то смысл в таких сравнениях, если тебе всё равно горько и плохо? Отец, впрочем, давно не поднимает руку ни на самого Арсения, ни на Марго. Как минимум потому, что они уже не дети, над которыми этот человек имел безраздельную власть. Металлическая линейка до дрожи в коленках пугала Арсения в десять. Снилась в кошмарах в двенадцать. Вызывала ком в горле, грозящий перерасти в тошноту, в четырнадцать. А сейчас Арсению девятнадцать. И он не уверен, что его хоть что-либо может испугать в домашней обстановке. Скорее он чувствует безграничную усталость. О педагогических методах отца Арсений старается не задумываться. Если смотреть на имеющийся расклад беспристрастно, то становится понятно, что атмосфера, в которой он формировался, далека от здоровой. Если вспомнить о том, что он, не будучи талантливым музыкантом (а это, к сожалению, объективный факт) успешно создаёт такое впечатление у всех, с кем знакомится, может, цель и оправдывает средства. Арсений не видит себя отцом в будущем, просто потому что не уверен, что не превратится в такого же человека, как Сергей Попов. Он, безусловно, равняется на него. Но вместе с тем до ужаса боится стать таким же в будущем. Это выводы, о которых Арсений особо не задумывался, когда в шестнадцать смотрел в зеркало и ненавидел собственное отражение. Тогда ему не приходило в голову, что дело не в неприязни непосредственно к себе, а в том, что точно такие же голубые глаза он видел у отца. И их взгляд никогда не предвещал ничего хорошего. Временами, особенно когда Арсений злится, он видит этот же взгляд у самого себя. И это — главная причина вечного недовольства собой, которое он испытывает. Некоторое сходство с родителями невозможно игнорировать, даже если очень пытаешься. Тот факт, что отец не наказывает своих отпрысков физически, вовсе не означает, что он не пытается установить доминирование. Конкретно в этот момент времени Арсений стоит в музыкальном зале и играет Praeludium and Allegro in the Style of Pugnani. Для отца это способ выразить всю степень пренебрежения и разочарованности в сыне. Для Арсения — просто неплохое произведение, которое играть он научился лет в одиннадцать. Так, конечно, стало не сразу. Сначала несчастная «Прелюдия» Крейслера вызывала у него множество негативных эмоций. Тогда ему хотелось доказать, что он готов к более серьёзным композициям, но вместо этого был вынужден снова и снова играть «Прелюдию», в понимании отца являющуюся совершенно детским произведением. Однажды, совершенно без каких-либо предпосылок, Арсений пришёл к пониманию того, что злость в этой ситуации бессмысленна. И гнев, и стыд, и упрямое желание доказать, что он способен на большее, всего лишь позволяют отцу выиграть в этом противостоянии, манипулируя сыном и разрушая его самооценку. Поэтому сейчас Арсений стоит, пытаясь контролировать позу и выражение лица. Играет он без подбородника, что не слишком удобно, но он привык. Как привык ко всему в этой жизни. Взгляд сфокусирован на небольшом узоре на лепнине, которой украшена стена. Неизвестно почему в доме, который выглядит, как мечта перфекциониста, появился этот маленький, абсолютно кривой завиток. Странно в таком признаваться, но этот завиток временами Арсению кажется самым приятным в этом чёртовом доме именно из-за своей неуместности. Арсений и себя чувствует здесь неуместным, поэтому не удивительно, что он проникается к таким вещам. Инстинктивно хочется закрыть глаза, чтобы в полной мере абстрагироваться и позволить музыке унести себя далеко-далеко. Но это было бы стратегической ошибкой, так что Арсений смотрит на завиток, очень удачно расположенный на уровне его глаз, слева от рояля, возле которого он стоит, и, что приятнее всего, вне поля зрения отца. Нижняя дека приятно давит на ключицу. Своеобразная константа в непостоянной жизни Арсения. Скрипку он давно считает частью себя, поэтому почти не возражает против многочасовых занятий, позиционирующихся как подготовка к скорым экзаменам. На деле занятия не прекращаются никогда, так что Арсению повезло, что он действительно любит свою скрипку. Он берёт последнюю ноту, готовясь выслушать оценку, которая не значит для него абсолютно ничего. — Ты меня разочаровываешь, Арсений, — вздыхает отец, устало прикрыв глаза. — Я думал, что ты понимаешь, какая ответственность на тебя возложена. Но нет. Ты продолжаешь витать в облаках. Арсений смотрит в глаза отцу, потому что отвести взгляд не имеет права. Но привычно делает это слегка расфокусировано, поскольку знает, что ничего нового в ненавистных голубых глазах всё равно не увидит. Там — арктический холод и айсберги, о которые разбиваются корабли. Там — бесконечная полярная ночь без надежды увидеть северное сияние. В глазах отца нет и никогда не будет любви. Почему-то совершенно некстати вспоминается парень, являющийся косвенным виновником этого неприятного вечера. Арсению кажется, что он таки смог нащупать причину, заставившую его оставаться на месте в той подворотне. Всё дело в глазах. Зелёных, похожих на весну. Являющихся полной противоположностью глазам отца. — Не хочешь что-нибудь ответить? — интересуется отец раздражённо. Отвечать нет ни малейшего смысла, ведь отцу не интересно, что может сказать Арсений. В этой игре правильного ответа просто не существует. Но он всё равно отвечает. — Мне жаль. И я буду стараться более усердно, — в голосе Арсения нет ни искренности, ни эмоций. Он просто хочет уйти в свою комнату. И наконец расслабиться. А ещё его до зубовного скрежета раздражает бессмысленная потеря времени, вызванная непоследовательностью отца, который то утверждает, что у Арсения нет ни единой свободной минуты, которую он мог бы потратить на что-то кроме разучивания произведения для вступительных, то устраивает вот такие бесполезные акты самоутверждения. В последнее время Арсений слишком часто думает о том, что с этим пора заканчивать. С учётом того, какое невесёлое русло принимают его мысли в девяносто процентов времени, эта фраза может показаться завуалированным намёком на самоубийство. Но Арсений жить любит. И предпочитает верить, что он куда сильнее обстоятельств, в которых ему было суждено родиться. А вот мысль о том, что однажды он наконец оставит дом, пусть даже отказавшись от роскошной, по мнению многих, жизни, приятно греет душу. На этом отрезке он, правда, ещё не набрался достаточно храбрости для подобного. Арсений не боится отца, но слишком хорошо представляет, чем чреват подобный уход. У отца достаточно связей и влияния, чтобы превратить Арсения в пустое место, навсегда похоронив любые возможности построить карьеру. А музыка — единственное, что у Арсения есть. Ничего больше он не умеет и не имеет. — Давай с самого начала. Надеюсь, на этот раз ты будешь более сфокусирован на результате. Арсений встряхивает неприлично отросшей чёлкой, поправляет инструмент и начинает с первого такта.

***

День вступительного экзамена оказывается душным. Жар исходит не только от палящего июньского солнца, но и от асфальта, который не успевает остыть даже ночью. Арсению, одетому в костюм-тройку, кажется, что плавится не только асфальт, но и он сам. Поэтому машину, проводящую в городе аэрацию, он встречает с радостью. Крошечные капли воды опускаются на него, принося кратковременную, но приятную прохладу. Волосы моментально делаются влажными: если бы не тридцатиградусная жара, они бы начали слегка завиваться на кончиках. Это большая удача, что у Арсения есть возможность дойти до консерватории в одиночестве, ведь за ним на экзамен увязалась Марго, что было предсказуемо, но от этого не менее неприятно. К счастью, сестра предпочла не тащиться пешком под обжигающими солнечными лучами, а доехать до пункта назначения в комфортном семейном «Мерседесе», наслаждаясь прохладой кондиционера. Тот факт, что Арсению куда приятнее обливаться потом в костюме, совершенно не подходящем к установившейся в городе погоде, чтобы лишний раз не находиться в обществе сестры, пожалуй, говорит об отношениях в его семье даже больше, чем нужно. Марго — секундант, который планирует присутствовать на экзамене для того, чтобы зафиксировать поражение Арсения. А в том, что он не справится не сомневается вообще никто. В том числе и сам Арсений. Но ему плевать. Эмоция, составляющая жизнь Арсения процентов на девяносто — равнодушие. Он хотел бы это как-то изменить, но понятия не имеет как. И всё больше теряет уверенность в том, что это вообще возможно. Это не то состояние, в котором должен пребывать человек, сосредоточенный на успешной сдаче экзамена. Но сюрпризов этот день ему точно не принесёт. У Арсения нет соперников. Среди абитуриентов вряд ли окажется человек, который готовил бы такую же сложную программу. Да это и не соревнование. Для успешного поступления хватило бы и проходного балла, который Арсений набрал бы даже в том случае, если бы с момента окончания колледжа не притрагивался к скрипке от слова совсем. Но он должен увидеть своё имя на первой строчке, хотя и понимает, что даже этот вариант не окажется удовлетворительным для отца. Так что Арсений не видит причин подходить к предстоящему экзамену с каким-то здоровым азартом. На входе в консерваторию Арсений вдруг чувствует, как в тело врезается чужое плечо. — Можно поаккуратнее?! — сердито бурчит он, скорее по инерции, просто для того, чтобы хоть куда-то выплеснуть раздражение, поднявшееся в груди от предшествующих инциденту размышлений. — Ой, сорян! — восклицает нарушитель личного пространства одновременно с ним. Арсений поднимает голову, уставившись на обратившегося к нему парня. На чрезмерно пафосных мраморных ступеньках консерватории этот человек выглядит неуместно. Сложно сказать, из-за чего такое впечатление появляется в большей степени. Может, причина в широкой чёрной футболке, на которой красуется ярко-красная надпись на английском языке. Буквы неровные, словно создатели таким образом пытаются сымитировать подтёки крови. Может, причина в кожаных штанах, которые как-то чрезмерно вульгарно обтягивают худые ноги этого парня. А, может, в кроссовках, имеющих пугающе массивную подошву. Или дело в кудрях, зализанных назад, из-за чего наружность парня становится откровенно бандитской. — О, любитель латте, — восклицает этот человек так, словно искренне рад встрече. — Приятно видеть хоть одно знакомое лицо. Напрягать память, чтобы понять, откуда этот парень знает Арсения, не приходится. Короткого зрительного контакта, продлившегося всего несколько секунд, хватает, чтобы перенестись в солнечный май, наполняющий каждую клеточку тела Арсения теплом. — Удивлён, что ты запомнил нашу встречу, — кривовато усмехается Арсений, не видя смысла отрицать тот факт, что сам парня узнал моментально. — О, — фыркает его неожиданный собеседник. Хриплый голос парня разносится, кажется, на весь внутренний двор. Арсений подавляет желание оглядеться по сторонам, чтобы убедиться, что они не привлекли ненужное внимание окружающих. Дело не в том, что ему стыдно находиться рядом с этим парнем (хотя, по правде говоря, такую реакцию он мог бы выдать). Просто Арсений в принципе не любит излишнее внимание к себе. — Тебя, знаешь ли, сложно забыть. — Даже думать не хочу, что это означает, — Арсений закатывает глаза, огибая парня по широкой дуге. Он даёт понять, что разговор закончен, стараясь не задумываться о том, что вообще забыл здесь этот человек. Парень, вопреки ожиданиям, не выказывает ни малейшего раздражения, хотя все ответы Арсения сложно отнести к обмену любезностями. Он отодвигается в сторону, освобождая ещё больше пространства, и отвешивает шутовской поклон, делая при этом приглашающий жест рукой. Паяц. Арсений прикрывает глаза, прежде чем войти в большой зал, в котором будет проходить экзамен. Считает до трёх, чтобы успокоиться. На парковке перед консерваторией он видел «Мерседес», на котором приехала Марго. Проводить время, оставшееся до экзамена, с сестрой, Арсений желанием не горит, но было бы странно занять место где-нибудь в другом конце зала. Так что Марго предстоит найти. Но проблема в том, что после внезапной встречи с тем парнем Арсений чувствует… что-то. Это и не радость, и не веселье, и не досада, и не раздражение. Какая-то странная эмоция, для выражения которой в словарном запасе вдруг не оказывается подходящего слова. Это глупо, но он не хочет, чтобы Марго видела, что он способен на такие чувства. Общаться с сестрой — всё равно, что гладить манула, как в том дурацком демотиваторе. Руки и другие стратегически важные части тела лучше держать на безопасном расстоянии. Марго нельзя подпускать слишком близко: в её глазах арктические метели уже давно бушуют на постоянной основе, прямо как у отца. Марго сожрёт и не подавится. — Я уж думала, что ты решил устроить побег, — раздражённо бросает сестра, когда он садится на соседнее кресло. Это колкость ради колкости, вполне в характере Марго. Арсений не удивлён, потому что ни на что другое не рассчитывал. Его бы куда больше выбило из колеи, если бы Марго вдруг решила произнести какие-то слова поддержки. — Не говори глупостей, — кривится Арсений, непроизвольно оглаживая ладонью бархат кресла. У него есть дурацкая привычка трогать какие-то предметы, чтобы заземляться. В большом зале консерватории Арсений находится далеко не в первый раз, поэтому без особого интереса скользит взглядом по лепному декору, изображающему лиры и трубы. Находит взглядом старинный портрет Шопена и невесело усмехается. С такого расстояния разглядеть лицо композитора он, само собой, не может. Но прекрасно способен визуализировать. В большом зале Арсений бывал настолько часто, что сбился со счёта. Дело в том, что он продолжает посещать выступления отца, хотя и сам для себя не может найти ответ, зачем. Единственное, что неизменно вызывает у Арсения неподдельный восторг — орган, расположенный в самом центре зала. Глядя на этот монументальный инструмент, Арсений ощущает, что все его прошлые, нынешние и будущие проблемы не имеют никакого значения. Рядом с таким неподдельным величием сложно ощущать что-то кроме благоговейного трепета. И лишь на задворках сознания внутренний голос мстительно говорит, что не только сам Арсений не удостоится чести прикоснуться к клавишам органа — подобного уровня не достиг и отец. Директор консерватории выходит в центр сцены, делая поклон аудитории. Издалека мужчина кажется хрупким и крошечным, хотя Арсений помнит, что тот отличается весьма грузным телосложением. На сайте вуза гордо красуется его одутловатая физиономия. И, пожалуй, в положении этого человека ситуацию не спасает даже смокинг. Приветственную речь Арсений почти не слушает, стараясь сосредоточиться на предстоящей игре. Экзамен будет проходить в два этапа: сначала Арсению нужно сыграть на фортепиано, а затем — на скрипке, поскольку это его профильный инструмент. Для первого этапа Арсений выбирает «Кампанеллу» Листа. Вернее, выбором это назвать можно с большой натяжкой, но Арсений иногда задумывается, не было ли его апатичное состояние, ведущее к не слишком качественной игре, тихим бунтом против «Этюда до мажор» Шопена, который изначально выбрал для него отец. Тот факт, что Арсений в последнее время был для отца ещё большим разочарованием, чем обычно, стал для него счастливым билетом. В качестве «воспитательного удара по самолюбию» отец после очередного неудачного занятия заявил, что не позволит больше так издеваться над серьёзным произведением. И заменил Шопена Листом. Ударом по самолюбию «Кампанелла», само собой, не стала. Во-первых, у Арсения иррациональная неприязнь к Шопену. «Этюд» всё ещё стоит у него на звонке, но вовсе не от большой любви. Просто Арсений не может понять причины своего странного отношения к великому композитору, не безосновательно носившему в прошлом звание революционера (что по идее должно было бы добавить очков к симпатии), и упрямо пытается выбить клин клином. Во-вторых, «Кампанелла» относится к «Большим этюдам Паганини», из-за чего её звучание имитирует игру легендарного скрипача. Арсений любит Паганини, поскольку любит почти любое скрипичное произведение. Так что играть Листа ему куда комфортнее. Сдавать экзамен Арсений в обход списков вызывается первым. Он понимает, что вопрос про желающих начать был озвучен скорее для проформы, но какой смысл терять лишнее время, ожидая своей очереди по списку? К тому же, Арсений легко может вообразить, как начнёт раздражаться Марго, жалуясь на необходимость слушать «чужую посредственную игру». — Арсений Попов, — дружелюбно улыбается один из экзаменаторов. — Очень лестно, что сын такого первоклассного музыканта решил поступать именно в наше учебное заведение. В ответ Арсений улыбается фальшивой улыбкой, ловко маскируя за ней досаду. Настоящие эмоции можно было бы прочесть по его взгляду, но все присутствующие экзаменаторы находятся на короткой ноге с Сергеем Поповым, так что к его фирменному тяжёлому взгляду, доставшемуся Арсению по наследству, вполне привыкли. Дорогой чёрный рояль призывно блестит лакированным боком. Это хороший инструмент, который вызывает у Арсения приятное тепло в груди. Ему всё ещё проще контактировать с инструментами, чем с живыми людьми, но было бы большим упущением думать, что абсолютно с каждым из них может случиться необходимый контакт. Музыкальный инструмент — не просто средство, а полноценный компаньон в увлекательном путешествии. И с ним ещё нужно поладить. Арсений садится, опуская руки на клавиши. Он чувствует под пальцами их приятное тепло, словно рояль действительно живой и радостно его приветствует. На самом-то деле клавиши тёплые потому, что на дворе июнь, а в здании консерватории, являющемся историческим памятником, не может идти и речи об установке кондиционеров. Глубокий вдох становится последней короткой передышкой перед стартом. Арсений прикрывает глаза, потому что ему вовсе не нужно видеть клавиши, чтобы знать, куда ставить руки. Он легко берёт нужный темп. Арсению никогда не стать столь же талантливым пианистом, как Лист, создавший «Кампанеллу». Но сложность произведения его не пугает абсолютно, потому что отсутствие таланта компенсируется упорством. Виртуозная техника, которая и сейчас остаётся одной из сложнейших для игры, является лишь средством, благодаря которому можно передать музыкальное произведение таким, каким оно было задумано творцом. Это — главная задача, для которой композицию нужно уметь чувствовать. И тогда даже самые сложные пианистические приёмы окажутся доступными музыканту. Даже не слишком талантливому. На тридцатом такте Арсений едва берет квинтдециму и прикладывает все возможные усилия, чтобы не поморщиться от досады. Он восстанавливает дыхание и пытается вновь вернуться мыслями к мелодии, запрещая себе думать об обидном промахе. Во время занятий он брал эти интервалы легко и чисто. Возможно, Арсений испытывает куда большую нервозность, чем предполагал. Немного утешает то, что сложный скачок в три октавы на сто первом такте он берёт левой рукой спокойно и чисто. Это не под силу многим пианистам. И он мог бы собой гордиться, если бы не осознание того факта, что Марго играла «Кампанеллу» в шестнадцать, а он сдаёт её на вступительном экзамене в консерватории. Тишина, наступившая после того, как Арсений заканчивает играть, оглушает на несколько секунд. Он не рассчитывал на бурные овации, но это полное отсутствие звуков слегка выбивает из колеи, потому что Арсений не знает, чем оно вызвано. То ли услышать «Кампанеллу» присутствующие не рассчитывали и, мягко говоря, охренели. То ли Арсений недостаточно критичен к себе и исполнение получилось более посредственным, чем он сам его прочувствовал. Он делает поклон и слушает, как ведущий объявляет его скрипичное произведение. «Чакона» из «Партиты для скрипки №2» Баха. Этот выбор Арсения тоже более чем устраивает. Бах — это стабильность и зона комфорта. Главная сложность «Чаконы» лично для Арсения заключается в том, что настоящий профессионал должен исполнять её так, словно это ему ничего не стоит. Легко, непринуждённо, с огромной любовью. У Арсения в арсенале имеется лишь последний пункт. Рельефный речитатив первых четырёх тактов прокатывается над залом. И, пожалуй, Арсений сейчас в полной мере может понять, почему акустика большого зала считается памятником культуры. То, как именно раздаются звуки, завораживает и с позиции слушателя, но когда эти звуки рождаются именно под твоими пальцами — это абсолютно иное ощущение. Словами такое не выразить. Он заворожен и покорён происходящим. Это та причина, по которой именно скрипка выбрана им в качестве профильного инструмента. Находясь за роялем, Арсений не погружался в музыку полностью, умудряясь всё же задумываться о технике исполнения. В этом же случае он остаётся один на один с «Чаконой», словно нет ни зала, ни людей в нём, ни даже времени. Арсений заканчивает играть и выходит из зала молча, стараясь не смотреть на лица присутствующих. Марго выскальзывает вслед за ним, наверняка радуясь, что действительно смогла зафиксировать промах брата, если считать таковым грязную квинтдециму. А остальные люди ей не интересны, что делает её похожей на постоянно отстранённую мать. Уже на выходе Марго перехватывает её бывший преподаватель и вовлекает в беседу. Разумеется, сестра окончила именно эту консерваторию. И была всеобщей любимицей, просто потому, что в отличие от Арсения, умеет производить на людей хорошее впечатление, если видит в этом выгоду. Неловко топтаться рядом Арсений смысла не видит, поэтому решает уйти в буфет. Живот вдруг сводит от голода — с утра Арсений не позавтракал, повторяя перед выходом из дома программу. Буфет выглядит куда менее помпезно, чем остальные помещения консерватории, но передаёт общую атмосферу. Арсений берёт себе автоматный кофе и запечённый пирожок, не особо интересуясь его содержимым. Он подходит к ближайшему столу, планируя сесть, в тот момент, когда за его спиной слышится: — Чувак, у тебя была охуеть насколько сложная программа! Непрошенный комплимент сопровождается хлопком по плечу, который можно счесть дружеским, если отбросить в сторону тот факт, что Арсений абсолютно точно не является тактильным человеком. Он спокойно ставит на столик стакан с кофе и только потом оборачивается, заранее зная, кого увидит. — Сложность — субъективное понятие. Для тебя, вероятнее всего, что угодно будет звучать сложно, если это не «Батарейка», — он пропустил тот момент, когда начал обращаться к неожиданному знакомцу на ты. Незнакомцем его называть, пожалуй, он больше не может, потому что это уже третье их столкновение. И если два — это случайность, то третья встреча свидетельствует об определённой закономерности. Парень колкость пропускает всё с тем же безмятежным спокойствием, по-видимому являющимся его личностной основой. — Прикольно, что ты знаешь не только Листа, но и «Батарейку», — обескураживающе искренне заявляет этот невозможный человек. Арсений хочет закатить глаза, но в последний момент его что-то останавливает. Он не нуждается в чужих оценках ни своих музыкальных познаний, ни, уж точно, сложности выбранной для вступительного программы, но слова парня оказываются обезоруживающими в своей простоте и позитивности. — Главное отличие эстрадной музыки от настоящего искусства заключается в том, что ты узнаёшь её даже против воли, — всё же фыркает Арсений, понимая, что звучит как невыносимый сноб. И решает сгладить неловкость, представившись. — Арсений. — Ага, Попов, — кивает парень. — Я запомнил. Да не делай ты такие страшные глаза, я же уже сказал, что тебя сложно забыть. Действительно, парень озвучивает эту мысль уже во второй раз. И Арсению, как человеку, который вообще-то старается по возможности не привлекать к себе внимание, очень странно это слышать. — Почему? — Ты самый адекватный из всех невъебенно пафосных чуваков, что я встречал, — заявляет парень так, словно это что-то само собой разумеющееся. — Антон, — представляется он в ответ. — Но по имени меня почти никто не зовёт, так что я куда лучше откликаюсь на Шаста. Информация не представляет для Арсения ровным счётом никакой ценности, но он всё равно понимает, что она уже попала куда-то в раздел особо важных воспоминаний. Антон, кажется, вспоминает, что ничего себе не заказал и подходит к стойке. Но вместо того, чтобы замолчать, он начинает громогласно выдавать какие-то рандомные факты. — Основной версией происхождения имени Антон, кстати, считается римское имя Антониус, в свою очередь восходящее к древнегреческому «антао», которое трактуется как «вступающий в бой» или «противник». Но мне больше нравится теория о том, что оно происходит от слова «антос», означающего «цветок». Этот чудовищный человек каким-то образом умудряется без слов объясниться с буфетчицей и купить себе кофе и круассан, ни на секунду не прерывая свою болтовню. После этого он без какого-либо приглашения падает на стул, стоящий напротив Арсения. — А имя Арсений, к слову, тоже уходит корнями к Греции и Византии, но означает что-то типа «решительный», «отважный» и «мужественный». Арсений в ответ на это заявление посылает кривую ухмылку, по большей части потому, что перечисленных качеств в себе абсолютно не чувствует. — У тебя в голове какая-то энциклопедия с толкованием имён? — не удерживается он от любопытства. Если обладание знаниями о собственном имени у Антона ещё хоть как-то объяснимо, то лёгкость, с которой он озвучил информацию об имени Арсения, впечатляет и сбивает с толку. — Скорее уж склад бесполезных фактов, — парирует Антон. — А ещё у меня лучший друг чистокровный грек, у которого дядя — Аполлон, а тётя — Афина. Он сам, правда, почему-то Дима, из-за чего может показаться, что я сейчас пытаюсь спиздеть, но это чистая правда. Хотя к тому, что я знаю значение твоего имени, вся эта информация не имеет никакого отношения, потому что я загуглил его минут десять назад. — Зачем? — Я люблю выёбываться. А ещё я не знал, на какую тему можно завязать с тобой разговор. Последняя фраза звучит абсурдно сразу по нескольким причинам, но Арсений решает озвучит только одну, отметив, что толкование имён, конечно же, самая подходящая тема, на которую можно разговаривать в консерватории. — Ну так о музыке говорить было бы банально, — разъясняет Антон, ни на секунду не смутившись. — И мне почему-то показалось, что тебя о разговоры о музыке порядком подзаебали, так что… Окончание фразы тонет в «Этюде», из-за чего Арсений чувствует к Шопену даже большую неприязнь, чем обычно. Арсений знает, что звонит Марго. Для этого ему не нужно смотреть на дисплей, ведь характер сестры ему известен. Любви к Шопену звонок Марго не добавляет, поскольку Антона дослушать хотелось. Арсений уверен, что сказать тот собирался очередную чепуху, но она хотя бы забавная. И Антон прав. Разговоры о музыке Арсения действительно подзаебали. Антон прав даже в том, что эта характеристика оказывается куда более меткой, чем интеллигентное «надоело». Надоели Арсению разговоры о музыке лет пять назад. А сейчас именно что подзаебали. Ответить на звонок всё же приходится, так что с Антоном Арсений прощается лёгким кивком. Во взгляде Антона вновь плещется весна. И Арсений вспоминает, что тот почему-то сказал, что больше любит версию о том, что его имя означает «цветок», а не «воин». Если они встретятся в следующий раз, нужно будет обязательно спросить, почему. Недовольные рассуждения Марго за этими мыслями проходят мимо Арсения. Кажется, сестра злится на то, что Арсений решил «сбежать» из-за ошибок, совершенных во время исполнения «Кампанеллы». Оправдываться Арсений не собирается. Он взял эту чёртову квинтдециму, и для любого нормального человека этого было бы достаточно. — Я буду на первом этаже через две минуты, — говорит Арсений, перебивая сестру. И сбрасывает звонок. Марго, заметившая его ещё на лестнице, мажет колючим взглядом и отворачивается. Арсений предпочёл бы провести остаток времени до объявления результатов в обществе Антона. Забавно, что к едва знакомому парню он испытывает куда большую симпатию, чем к собственной сестре. Причём совершенно безотчётную. Время тянется медленно, оно вязкое, как смола, и Арсений барабанит пальцами по периле, не сразу даже понимая, что неосознанно начал настукивать ритм «Канона» Пахельбеля. Музыка захватывает так много сфер его жизни, что от неё немного тошнит. Наконец, экзаменаторы чинно проходят мимо стайки абитуриентов, устроившейся в противоположном углу. И Арсений понимает, что на огромную плазменную панель, смотрящуюся чужеродно и неправильно в атмосфере девятнадцатого века, сохранившейся в консерватории, сейчас выведут результаты. Вообще-то, это древний пережиток, совершенно бесполезный, ведь посмотреть результаты можно и на сайте учебного заведения. Но ввязываться в спор с Марго, заявившей, что они будут ждать объявления оценок на табло, у Арсения желания не было. Он идёт с Марго вровень, нога в ногу, но также молча. Поразительно, что сестра, уступающая ему в росте сантиметров на тридцать, умудряется поддерживать быстрый темп ходьбы с лёгкостью. Помехой для этого не становятся даже высокие каблуки её туфель. Хотя, чему удивляться, она и за инструментами удерживает темп без каких-либо усилий. Арсений одёргивает себя, потому что это утверждение не совсем справедливо. Может, Марго действительно более талантлива, чем он сам. Но немалую роль в её способности удерживать во время игры темп без видимых усилий всё же сыграли встречи с металлической линейкой. Нездоровые воспитательные методы отца — одна из немногих вещей, что по-настоящему роднит Арсения с сестрой. Через толпу приходится в буквальном смысле протискиваться. Пиджак, который Арсений успел снять в буфете, цепляется за чей-то рюкзак. Услышав тихое ругательство, Марго, даже не обернувшись, недовольно цыкает. А затем они наконец видят результат. И Арсений удивлён. — Ты не первый, — сухо говорит Марго просто для того, чтобы вызвать у брата ещё больше раздражение. Ведь у Арсения есть глаза, и он прекрасно видит, на какой строчке находится его фамилия. Арсений действительно должен был бы почувствовать раздражение. Разозлиться на сестру, на Антона Шастуна, чьё имя возглавляет таблицу с результатами экзамена, и на себя самого. Арсений оказался вторым, отстав от неожиданного соперника всего на два балла, но ничего даже отдалённо похожего на злость не чувствует. Он уже давно понял, что не в состоянии соответствовать чрезмерно завышенным ожиданиям отца. К тому же, если регулярно повторять человеку, что он посредственность, не стоит удивляться, что однажды его обойдёт кто-то более талантливый. Вместо злости в голове у Арсения формируется какая-то странная, почти нереальная догадка. Сначала ассоциативный ряд срабатывает на имя Антон, а потом информация, та самая, что была заботливо отнесена в раздел важной, намекает, что «Шаст», на которое лучше откликается новый знакомый Арсения, вполне может быть первым слогом фамилии, огромным шрифтом красующейся на плазменном экране. Арсений не обращает внимания на то, что сестра резко разворачивается на каблуках и уходит, вытаскивая из кармана телефон. Он пытается прикинуть, насколько реалистична вероятность того, что парень, надевший в тридцатиградусную жару кожаные штаны, может оказаться человеком, показавшим на вступительных лучшую игру, чем Арсений. При всей безумности, это предположение не кажется невозможным. — О, вот ты где! Антон перед Арсением появляется будто из-под земли. Странно, но Арсению отчего-то совершенно не обидно, что Антон в буквальном смысле обыграл его. За несколько коротких диалогов Арсений успел понять, что это абсолютно чудовищный, далеко неглупый и разносторонне развитый человек, таящий в себе множество сюрпризов. Чего Арсений не понимает, так это того, каким образом Антон смог оказаться в буфете почти одновременно с ним, если фамилия его по всем законам здравого смысла должна находиться в самом конце списка. — Так круто, — продолжает Антон, не обращая никакого внимания на косые взгляды, которыми его окидывают другие абитуриенты, тоже успевшие высыпать во внутренний двор консерватории. — Мы оба прошли. Я охренеть как рад! Ты когда начал играть, я думал, что ну всё, пиздец мне. Но пронесло, большое везение. Заявление заставляет подумать, что Антону необходимо было оказаться первым. Это совершенно не укладывается в голове, потому что вряд ли у того тоже есть сдвинутые родители, предъявляющие к сыну завышенные требования. — Это был какой-то принцип для тебя? Быть первым. — всё же решает уточнить Арсений, рискуя зайти на какую-то опасную территорию. — Это было условие моего поступления, — легко поясняет Антон, словно в том, о чём он говорит, нет ничего странного. — Либо я набираю максимальное количество баллов, либо иду нахуй. Тут вообще все чрезмерно задроченные на репутации, так что я даже экзамены сдавал отдельно ото всех. Походу, чтобы не смущать тонкую душевную организацию собравшихся своим неподобающим видом. Впервые за всё то время, что Арсений знаком с Антоном, глаза у того опасно сужаются, и в них читается злость, которую совершенно не компенсирует саркастичная ухмылка. Пожалуй, Арсений не хотел бы иметь такого врага, как Антон. Слова Антона могли бы прозвучать как полная бессмыслица, потому что в консерватории есть бюджетные места, а условия приёма должны быть одинаковыми для всех. Но Арсений давно уяснил, что жизнь — довольно несправедливая штука. И история никого ничему не учит. Например, тот же Шуберт при жизни не пользовался уважением у современников и известности толком не получил, а теперь считается легендой. Но люди всё равно продолжают судить о других по их социальному положению и достатку, а не по талантам и реальным возможностям. — Это несправедливо, — вздыхает Арсений, не зная, что ещё на это можно сказать. — Как и всё в нашей ёбаной жизни, Арс, — Антон разводит руками, как-то беспомощно улыбаясь. Будто он не ожидал получить от Арсения это подобие поддержки. Сначала Арсений подвисает, услышав обращение «Арс». Он даже не сразу понимает, что обращаются к нему. — Я не собака, чтобы давать мне клички, — огрызается Арсений, но скорее просто для того, чтобы нарушить неловкую тишину, образовавшуюся после не самой весёлой фразы, сказанной Антоном. — Ах, простите, что задел ваше графское самолюбие, — Антон язвительно цокает, но в глазах пляшут какие-то лукавые чёртики. — Кстати, латинское ars означает искусство, так что ты обижаешься совершенно напрасно. Тебе подходит. Антон достаёт из кармана пачку сигарет, но, поймав взгляд Арсения, как-то тушуется и убирает её обратно. — Слушай, — вздыхает он, выглядя при этом непривычно напряжённым. Ещё одна грань, которую Арсений с удивлением подмечает. — Знакомство у нас, вроде как, не слишком задалось. Но мы можем сойтись в музыке. Это предложение Арсения веселит. По большей части из-за того, что сам Арсений это знакомство оценивает как вполне удачное. Чёрт знает почему, но он решает поддержать образ высокомерного человека, который, видимо, сформировался у Антона. Просто для того, чтобы посмотреть, к чему всё это приведёт. — Я играю Баха с шести лет, — заявляет Арсений так, словно это должно всё разъяснить и поставить какую-то точку. Это бессовестная провокация. Антона нельзя назвать навязчивым, потому что его присутствие удивительным образом не раздражает Арсения, а, наоборот, успокаивает. Но невозможно отрицать, что тот проявляет какую-то нелогичную настойчивость. И Арсению любопытно, насколько его хватит. Взгляд Антона, брошенный из-под растрепавшейся кудрявой чёлки, в буквальном смысле обжигает. Реакция не совсем та, на которую Арсений рассчитывал. — У тебя красивые глаза. Но совершенно мёртвые, — легкомысленный тон, которым это сказано, никак не вяжется с серьёзным выражением лица Антона. — Кто знает, может я чему-то смогу тебя научить. Комментировать эту фразу Арсений не собирается, поскольку просто не представляет, как. Что можно сказать на такое заявление? Антон же, не обращая внимания на чужую реакцию, начинает копаться в своём потрёпанном рюкзаке. — Вот, — удовлетворённо говорит он, протянув какую-то пластинку. Винил, серьёзно? — Не Бах, конечно. Но Алкан тоже неплох, не считаешь? Срастить между собой новую информацию оказывается несложно. Антон не похож на человека, который будет носить с собой пластинку с произведениями Алкана просто по приколу. — Дай угадаю, — вздыхает Арсений. — Ты на экзамене играл «Концерт для фортепиано»? — Ага. Пластинку прихватил на удачу. Как талисман, — Антон и бровью не ведёт, будто не понимая всю абсурдность логического ряда, который выстраивает. — Вот и пригодилась. — Есть неофициальная теория о том, что Лист боялся играть перед Алканом, — от этого факта, внезапно всплывшего в памяти, Арсению делается почти смешно. — Поздравляю, «антос», ты сегодня доказал справедливость этой теории. В отличие от Арсения, Антон начинает открыто смеяться. И непонятно, смешит его проведенная параллель или упоминание греческого слова. — Кстати, а почему «цветок», а не «воин»? — Там был не воин, а «вступающий в бой». Ну да не суть, — Антон, до этого шедший вровень с Арсением, вдруг слегка забегает вперёд и начинает пятиться задом. Возможно, чтобы лучше видеть лицо собеседника. — Объясню, если возьмёшь пластинку. — Почему ты уверен, что у меня есть проигрыватель? — Потому что, — Антон спотыкается о жестяную банку, валявшуюся на асфальте, и едва сохраняет равновесие, расставив для баланса руки. — Ты создаёшь именно такое впечатление. — Туше, — вздыхает Арсений, протягивая руку за пластинкой. Он покрепче сжимает тонкий прямоугольник, хотя совершенно не представляет, что нового ему может открыть Алкан, записанный на виниле. — А теперь расскажи про «цветок» и «вступающего в бой». На лице Антона снова появляется серьёзное выражение, как будто этот, довольно безобидный по сути вопрос забрасывает его в не самые приятные размышления. — Вступать в бой я заебался, — он неловко разводит руками, будто извиняясь. — И быть чьим-то противником не хочу. А цветы — это заебись. У меня есть одна знакомая, которая работает флористом. Она говорит, что мой цветок — лилии. Дерево — клён, а растение — чеснок. Не слишком презентабельное комбо, но с чеснока я угораю. Лучше уж чеснок, чем рис. — А что не так с рисом? Этому потоку сознания и безумным логическим связям Арсений больше не удивляется. Болтовня Антона действует до странного умиротворяюще. — Моя аллергия. Было бы тупо, если бы моим растением оказалось то, что потенциально может меня убить. — Действительно, — соглашается Арсений. — Было бы тупо. Он без каких-либо предпосылок вспоминает о результате экзаменов, прислушиваясь к тому, что чувствует. Антон сказал, что не хочет быть чьим-то противником. И, возможно, он намекал в том числе и на то, что не хочет соперничать с Арсением. Но никакого духа соперничества Арсений и не ощущает. Не потому, что не рассматривает Антона, как равного себе, ведь сложно игнорировать их разрыв в баллах, относясь к другому человеку со снобизмом. Просто Антон слишком непосредственный, на первый взгляд даже легкомысленный. Но за этой напускной легкомысленностью прячется бездна, в которую Арсений пока не готов начать всматриваться. Хотя бездна, кажется, уже начала всматриваться в него. Беседу в очередной раз прерывает телефонный звонок. Ещё одна небольшая закономерность, которую подмечает Арсений. Только на этот раз оживает мобильник Антона. И, насколько Арсений успел понять, на звонке у того могло стоять что угодно: хоть Римский-Корсаков, хоть упомянутая недобрым словом «Батарейка» и даже какой-нибудь тяжёлый рок. Но вместо этого звучит стандартный рингтон. — Ещё увидимся, Арс! — кивает Антон, отвечая на звонок. Он уходит легко и стремительно. А Арсений с удивлением понимает, что не чувствует никакого беспокойства из-за предстоящего возвращения домой.

***

Пожалуй, пластинку и правда можно назвать каким-то талисманом. Отец говорит Арсению множество неприятных вещей. Он то кричит, то переходит на угрожающий шёпот, но Арсений выслушивает всё это спокойно и даже без привычной усталости. Он стоит с идеально ровной осанкой, кивает в нужные моменты, бросает какие-то общие фразы по типу: «Я понимаю, отец», мыслями находясь в своей комнате, где его ждут виниловая пластинка и проигрыватель, оснащённый Bluetooth. Во время традиционного занятия с отцом, отменить которое не в состоянии даже пройденные вступительные, Арсений думает об Алкане. Хотя, наверное, всё же больше об Антоне. Весь образ этого парня кажется сотканным из противоречий, формирующихся в загадку, которую непременно хочется разгадать. Антон, с его несовпадением внешнего вида и внутреннего мира, кажется самым сложным ребусом, который Арсению доводилось видеть. А ребусы всегда пробуждают в нём азарт. Покончив со всеми повседневными делами, Арсений наконец возвращается в свою комнату, доставая из рюкзака чёрный прямоугольник пластинки. На ней нет никаких опознавательных знаков. Он кладёт пластинку на диск, чувствуя лёгкое предвкушение. С трепетом наблюдает за тем, как опускается на неё игла звукоснимателя. И сам не знает, что именно вызывает у него такое волнение, ведь «Концерт для фортепиано» Алкана Арсений слышал неоднократно. Самому играть не доводилось, но он легко может вызвать в памяти лёгкие переливы клавиш первых тактов. Вместо этого в наушниках громогласно раздаются барабаны и вокализ. Естественно, уровень громкости оказывается намного больше необходимого. И Арсений дёргается от неожиданности, спешно убавляя звук. Ничего общего песня, доносящаяся из наушников, с Алканом не имеет. Это какой-то новомодный полупопсовый рок. И Арсению бы выключить, потому что фанатом такой музыки он не является. Но вместо этого он лишь негромко смеётся, понимая, что Антон его совершенно бессовестно развёл. А ещё Арсений интуитивно чувствует, что это не только небольшой пранк со стороны Антона, но также и что-то важное. Возможно даже личное. Ведь совершенно очевидно, что вся эта история с пластинкой была чистейшей импровизацией. Значит, носить её с собой у Антона была какая-то другая причина. К удивлению Арсения, песня затягивает своим звучанием. Он не может понять о чём она, потому что учил не английский, а итальянский. Но в мелодии, в которую сплетаются инструменты, есть что-то по-настоящему завораживающее. В ней тоже чувствуется весна и тепло, приносящее за собой волну спокойствия. Чем бы ни руководствовался Антон, настойчиво пытаясь всучить Арсению пластинку, он попал в цель. Арсению нравится то, что он слышит. И ещё больше нравятся те чувства, которые эта музыка у него вызывает. Песня оказывается единственной на пластинке. И Арсений запускает её с самого начала снова и снова. И, по правде говоря, у него давно не было подобного. В его плейлисте есть множество композиций, которые он слушает по несколько раз к ряду. Но делает он это вовсе не потому, что ему этого хочется. Он слушает их с профессиональной точки зрения, подмечая какие-то мелкие детали и нюансы, которые нужно запомнить на будущее. Эту песню он не только слушает, но и слышит. Стройная мелодия не распадается на отдельные ноты, триоли или квинты. Она сохраняет целостность, вызывая у Арсения щемящую и какую-то давно забытую радость. Он засыпает, так и не сняв наушники. А на следующее утро просыпается с твёрдым намерением найти Антона. Ему нужны ответы, потому что в голове рождается множество вопросов, и Антон — единственный человек, который может хоть что-то прояснить. Дело не в том, что Арсений не знает, какая именно композиция записана на пластинке. Никакой проблемы в том, чтобы воспроизвести её без наушников и прогнать через «Шазам», нет. Арсения интересует не название песни, не имя исполнителя. Он хочет знать: почему? При недолгом общении с Антоном кажется, что в его поступках не всегда есть какая-то логика. Будто он просто делает то, что хочет в конкретный момент времени, не задумываясь о последствиях. Но Арсений не дурак, так что прекрасно понимает, что всё гораздо сложнее. То, что он не может понять мотивы Антона, вовсе не означает, что их нет. Вся эта ситуация не может быть простой случайностью. Антон вёл себя так, словно заранее знал, какой эффект на Арсения произведёт композиция, записанная на пластинке. Никакой связи с Антоном у Арсения нет. Учитывая, что их разговоры каждый раз прерывались телефонными звонками, у них банально не было времени обменяться номерами. И единственный план, который у Арсения есть, можно назвать абсолютно нежизнеспособным. Да, он приходит в ту самую подворотню, с которой всё началось. Он не так уж уверен в правильности своих воспоминаний, но в тот день Антон вроде бы упоминал, что регулярно ходит этим маршрутом. Шансов на то, что Антон пройдёт там сегодня, не слишком много. Но иного способа найти человека в городе-миллионнике, Арсений просто не видит. Арсений честно попытался поискать Антона в социальных сетях. Но пришёл к выводу, что Антонов Шастунов в мире достаточно много, а единственный нужный ему с большой долей вероятности записан под каким-нибудь идиотским прозвищем. Это хорошо вписывается в характер Антона. — Я так и знал, что ты придёшь. Голос Антона слышится раньше, чем он сам заворачивает в подворотню. Он появляется подозрительно быстро для того, чтобы посчитать это простым совпадением. Стоило догадаться, что встреча с Антоном даст не ответы, а новые вопросы. — Я настолько предсказуемый? — фыркает Арсений, решая на время отложить попытки рационализировать происходящее. — Нет. Но я бы на твоём месте поступил также. На этот раз на Антоне простая белая футболка, поверх которой надета джинсовая жилетка. Взгляд Арсения цепляется за множество булавок, которыми та усеяна. Если учесть, что к чёрным шортам, которым сегодня отдал предпочтение Антон, прицеплена массивная металлическая цепочка, а на руках у него надеты многочисленные кольца и браслеты, при ходьбе тот, должно быть, характерно позвякивает. — И ты поэтому поджидал меня? Арсений пытается придать своему голосу беззаботности, но мысль эта, вообще-то, кажется довольно пугающей. В самом деле, что он вообще творит со своей жизнью вот так легкомысленно выискивая едва знакомого человека? Арсений ведь, в сущности, ничего об Антоне не знает. — Ну, фу, Арс, — Антон притворно кривится. — Посмотри воооон туда, — он машет рукой в направлении девятиэтажной панельки. — Видишь третье окно слева на шестом этаже? С него охуенный обзор на эту подворотню. — Если ты вломился в чужую квартиру, чтобы следить за мной оттуда, — начинает Арсений, откровенно издеваясь, — Получается ещё более жутко. Антон начинает смеяться, и вместе с тем, как подрагивают его плечи, булавки на жилетке действительно начинают издавать лёгкий звенящий звук, ударяясь друг о друга. — Не льсти себе, — отвечает Антон, отсмеявшись. Выражение лица его при этом становится притворно-серьёзным. — Там я варю мет, а вламывался к соседке, живущей этажом ниже. — Не пизди, — отмахивается Арсений, сам не понимая, откуда у него появляется желание выругаться. — Ладно. Они стоят, неловко разглядывая друг друга. Если Антон сейчас предстаёт перед Арсением в очередном неожиданном образе, то его собственный внешний вид с прошлой встречи едва ли изменился. Разве что, стал чуть менее официальным, потому что вместо белой рубашки на нём сейчас бирюзовая поло, а чёрные брюки заменили более лёгкие, песчаного оттенка. — Круто выглядишь, — говорит Антон, прерывая затянувшееся молчание. — А обещал не пиздеть, — в голос Арсений пытается добавить нотки притворного укора. Это довольно сложно — поймать баланс так, чтобы укоризна сохранилась, но было понятно, что это не больше, чем шутка. Хмурится Антон всего на секунду, но абсолютно правдоподобно. — Нет, правда, — вдруг эмоционально перебивает он. — Такая, знаешь, old money эстетика. Щас так все кому не лень пытаются позёрствовать, а ты ведь правда такой человек. Ни о какой old money эстетике Арсений никогда не слышал. Кажется, для этого нужно проводить больше времени в социальных сетях. Или, по крайней мере, на их модной, а не музыкальной стороне. — А это-то ты откуда знаешь? — Есть у меня одна подруга, не та, которая флористка, а другая. Она вот прям по этой эстетике упарывается, — темп голоса Антона снова становится очень быстрым, как бывает, когда он начинает нести бессмысленную ерунду. — Но это так тупо, знаешь. В твоём случае всё очень даже логично, а вот её попытки подражать богатой элите смотрятся странно. Типа какой в этом смысл, если возвращаешься в хрущёвку? Не подумай, я не осуждаю её. Мы все так или иначе притворяемся кем-то, кем не являемся. И снова последнее предложение резко контрастирует с остальными словами Антона. Это как пасхалки в сюжете какого-нибудь фильма. Если не быть достаточно внимательным, можно пропустить. Но если заметишь, то начинаешь воспринимать иначе вообще всё, что видел до этого. — И кем притворяешься ты? — Человеком. На самом деле я неведомая хуйня с Раксакорикофаллапаториуса. — Откуда? — Арсений на сто процентов уверен, что это выдуманное слово. Но ему интересно понять — это какая-то страна или планета? Самое прекрасное в этой ситуации то, что это в равной степени может быть как какая-то отсылка на массовую культуру, которую он не понял, так и чушь, выдуманная Антоном секунду назад. — Раксакорикофаллапаториус. Планета, которая находится на границе спирали Маттер в галактике Исоп. Я — член преступной семьи Сливинов, присланный на Землю под видом человека, чтобы поохотиться и заработать денег. И тут мне очень удачно подвернулся ты. Это такой восхитительный бред, что Арсений начинает смеяться очень громко, машинально прикрывая рот ладонью. — Между прочим, — Антон на его попытки перестать смеяться смотрит с укором. — У меня было тяжёлое детство. Согласно семейной традиции, мои родители закопали яйцо, из которого я вылупился, глубоко под землёй. Когда ты вылупляешься, у тебя нет ни еды, ни помощи, ни солнечного света. И путь на поверхность нужно проделывать самостоятельно. Арсений замирает. Антон опять это делает. При общей бредовости того, что он говорит, последняя фраза кажется абсолютно серьёзной. По крайней мере, смеяться вдруг резко пропадает всякое желание. — Ты ведь не перепутал пластинки, — выпаливает Арсений с утвердительной интонацией. Антон улыбается абсолютно безмятежно. Он понимает, что Арсений его раскусил, но ничуть этому не расстраивается. Как-то так получается, что каждая новая минута, проведённая рядом с Антоном, рождает больше вопросов, чем даёт ответов. — Я ведь сказал, — Антон неожиданно переходит на доверительный шёпот. — Я на тебя охочусь. К этим словам явно не стоит относиться серьёзно, но Арсений против воли нервно сглатывает. — Хочешь, покажу тебе Сливинов? — меняет Антон тему, словно в его последней фразе не было ничего странного. Хотя, может, он и правда ничего необычного в этом не видит. — А для этого придётся пойти в квартиру, где ты варишь мет, или вломиться к твоей соседке? По лицу Антона видно, что сначала он не понимает отсылку. Но потом до него всё же доходит, и он негромко фыркает. — Вообще я просто загуглил, — заявляет он, передав Арсению в руки свой смартфон. Арсений с интересом разглядывает небольшое существо, изображённое на картинке. Оно напоминает смесь морщинистого старика и младенца. С неестественно огромными, полностью чёрными глазами, из-за которых существо также вызывает ассоциации с насекомыми. — Но я понял намёк. — Не прибедняйся, — одновременно с Антоном говорит Арсений. — Ты намного симпатичнее. Итак. В один и тот же момент времени Антон дал понять, что не против пригласить Арсения в гости. А Арсений заявил, что считает Антона симпатичным. По отдельности эти факты кажутся абсолютно нормальными. Но вместе создают некоторую неловкость. — Спасибо, — вздыхает Антон, улыбаясь своей дурашливой улыбкой. — Было бы странно, если бы ты сказал, что я реально похож на Сливина. Странно — всё, что сейчас происходит. Но Арсений всё же заставляет себя вернуться к теме с пластинкой. В конечном итоге, именно за этим он сюда пришёл. — Почему, Антон? Вопреки здравому смыслу Арсению кажется, что даже пояснять свой вопрос не нужно, Антон и так всё поймёт. Это очень странно для человека, не имевшего никогда друзей, чувствовать, что ты поймал с кем-то общую волну. Но это факт, от которого не выходит отмахнуться при всём желании. Не после разговоров о значении имён и Сливинах. Они не имели никакого смысла, но почему-то кажутся безумно важными. — Просто у тебя, Арс, очень красивые, но очень грустные глаза. Ты понял смысл песни? — Я не знаю английский. И я не стал гуглить. — Окей. Тогда поясню. Песня о том, что нужно постараться выжить, чтобы продержаться до лучших времён, даже если сейчас всё хуёво, — и тут же, без перехода, словно эта фраза не проезжается катком по эмоциональному состоянию Арсения, Антон продолжает. — А какой язык ты знаешь? — Итальянский, — он видит выражение лица Антона и качает головой. — Нет, я не буду ничего говорить по-итальянски. Антон пропускает эту реплику и просто смотрит. Очень выразительно смотрит, приподняв одну бровь. Его губы искривлены в лёгкой усмешке. И Арсений сдаётся. — Anche i tuoi occhi sono belli. Арсений не мастер делать комплименты. И уж точно не мастер делать их так легко, как Антон. Но это оказывается куда проще, когда ты точно знаешь, что человек тебя не поймёт. — Grazie, — теперь ухмылка Антона становится полноценно широкой. — Scommetto che non me lo diresti mai in russo. О боже, Арсению стоило догадаться, к чему всё идёт. Это же совершенно очевидно, что Антон, будучи человеком, поступившим в консерваторию с максимальным количеством баллов, должен хорошо ориентироваться в итальянском. Антон снова его переиграл. И уничтожил. — Ты абсолютно чудовищный человек, ты знаешь? — спрашивает Арсений с восхищением. — Раксакорикофаллапаторианец, Арс. Пора бы запомнить. Кстати, тот факт, что в этом слове есть корень, похожий на слово «фаллос» — всего лишь совпадение. Так что насчёт приглашения зайти? Это просто какой-то сюр. Арсений только подумал, что начал понимать примерный ход мыслей Антона, но тут случается вот это. И он снова оказывается совершенно обескураженным, как последний дурак. — Ты не озвучивал приглашение зайти, — Арсений пытается сделать самое невинное лицо, которое только может. Вообще-то, ему стоило бы задаться вопросом, почему парень в жилетке, усыпанной булавками, как у панка, зачем-то шутит про фаллосы. Но ответ, кажется, заключается в том, что Антон просто говорит любую чушь, которая приходит ему в голову. — Теперь озвучил. Честно говоря, поход в гости к Антону кажется чем-то заманчивым. Когда Арсений пытается объяснить самому себе, почему у него к этому человеку каждый раз появляется какое-то безусловное доверие, мысленный монолог преимущественно состоит из междометий. В том плане, что палитра испытываемых чувств не раскладывается на что-то понятное, точно также, как та песня не распадалась на отдельные ноты. Каждая встреча с Антоном оставляет после себя клубок эмоций, в которых не получается разобраться. Но Антон по-прежнему кажется абсолютно безопасным человеком, несмотря на все странные шутки, которые он озвучивает. И Арсению до чёртиков интересно посмотреть на то, как Антон живёт. — К сожалению, вынужден отказаться, — вместо этого вздыхает Арсений. Проблема в том, что с Антоном легко забыть о том, что в действительности из себя представляет жизнь Арсения. Но этот короткий побег в карманную вселенную другого человека является лишь отсрочкой от неизбежного возвращения в реальность. — Очень мудрое решение, — Антон не выказывает ни тени какого-то расстройства. — Значит, я всё-таки смогу подготовиться к твоему визиту, чтобы ты не подумал, что я совсем конченный. — А, то есть это ещё с твоей стороны адекватность? Несмотря на шутливый тон, Арсений отмечает, что в груди появляется лёгкое волнение, когда он слышит фразу «смогу подготовиться к твоему визиту». Отчего-то очень приятно осознавать, что приглашение Антона — не одноразовая акция. — Ну, ты всё ещё не сбежал от меня в ужасе, значит дно я пока не пробил. Арсению необходимо просто собраться с духом и попросить у Антона номер телефона, потому что это было одной из изначальных целей его прихода сюда. До того, как диалог свернул в какое-то совершенно другое русло. Но вместо этого он почему-то неловко молчит. И Антон молчит тоже. От этого вдруг делается даже немного неуютно. К болтливой версии Антона Арсений успел хоть немного привыкнуть, мысленно приняв её за условный вариант нормы. Мрачная сосредоточенность Антона, в которую он умудрился провалиться всего за пару секунд, сбивает с толку и ощущается пугающей. — Можно я приду к тебе сегодня ночью? На короткий миг во взгляде Антона мелькает какая-то эмоция, заставляющая сердце Арсения, по ощущениям, рухнуть куда-то в район живота. Но затем эта эмоция сменяется хитрым прищуром. — Какой кошмар, — вздыхает Антон очень театрально. — Я связался с совершенно отбитым типом. — Это да? — Это да.

***

Покинуть дом в ночное время суток — не такое уж большое дело. Спальня отца находится на втором этаже и окнами выходит на противоположную сторону от улицы. Главная сложность заключается в том, что Марго, наоборот, живёт в соседней комнате. Но у Арсения есть козырь, заключающийся в том, что сестра сбегала по ночам ещё до того, как ей исполнилось восемнадцать. Сейчас, разумеется, ей не приходится заниматься чем-то подобным, потому что она и так может уходить и возвращаться в любое время. Но ей двадцать три года. Если бы дело обстояло как-то иначе, это было бы безумно даже по меркам их безумной семьи. Однако ей не было восемнадцати, когда она пробиралась тайком по темным коридорам их дома. Арсений не знает, куда конкретно сбегала его сестра, но в целом может догадаться. Предположить не так уж и сложно. Марго красива и всегда пользовалась популярностью у противоположного пола. Козырем это является как раз потому, что Арсений об этих побегах знает. Но даже в тринадцать лет он понимал, что эта информация способна сестру просто уничтожить. И молчал. По большому счёту Арсению, конечно, плевать, заметит ли отец этот ночной побег. Возможно, это тот самый толчок к разрешению ситуации, которого ему не хватает. Но в прошлом у Арсения с Марго был заключен этот негласный пакт о молчании. Так что он полагает, что может рассчитывать на ответное молчание с её стороны. Должны же в этом чёртовом мире быть хоть крупицы справедливости. Июньские ночи оказываются прохладными, так что Арсений уходит, прихватив с собой вязанный кардиган. Он идёт по пустынной улице, вслушиваясь в то, как гулко раздаются его шаги в ночной тишине. Само собой, этот город окончательно не засыпает никогда. Но район, в котором живёт Арсений, можно назвать элитным. С двухэтажными домами, стройным рядом разместившимися по обеим сторонам, улица выглядит так, словно Арсений вдруг оказался где-то в Америке. Тем удивительнее, что район, в котором живёт Антон, находится совершенно недалеко. Как будто два разных мира расположены параллельно друг другу. В этом случае они не должны пересекаться, но Арсений с Антоном, по всей видимости, ломают устоявшуюся систему. Они условились встретиться всё в той же подворотне. Арсений чувствует лёгкое волнение, помня о том, что в первую встречу Антон утверждал, что в этой подворотне находиться не слишком-то безопасно. Но волнение это фоновое и не особо существенное. Сейчас Арсений знает Антона немного больше, поэтому допускает, что пугать наркоманами тот его начал просто потому, что хотел посмотреть на реакцию. Будет, конечно, обидно, если страхи окажутся не беспочвенными, поскольку в планы Арсения точно не входит драка. Не потому, что он абсолютно мирный человек, просто руки — самая ценная часть тела музыканта, и их нужно беречь. Ещё одна причина для волнения — мысль о том, что ему придётся остаться с Антоном наедине в его квартире. Не то что бы до этого он оказывался с Антоном не наедине. Но Арсений прекрасно понимает, что это будет не тем же самым. Он заворачивает за угол, осторожно озираясь. Длинную нескладную фигуру, чей силуэт лишь ещё больше рушится из-за очередной мешковатой кофты, Арсений замечает сразу же. Сомнений в том, что это Антон, у него нет. И тревога неожиданно отступает. — Привет. Антон говорит негромко, но Арсений его прекрасно слышит. И эта спокойная уверенность в чужом голосе обдаёт его приятным теплом, похожим на то, что он испытал во время прослушивания той композиции о вере в лучшие времена. Антон весь будто маяк, ведущий к этим лучшим временам. Арсений непроизвольно усмехается, думая о том, что дошёл до той точки невозврата, в которой он романтизирует общение со случайными знакомыми. — Привет, — произносит Арсений на выдохе. Глубоком и нервном. Кажется, это первое их нормальное приветствие. — Ну, пойдём, что ли. Со стороны кажется, что Антону немного неловко. Мысль о том, что Арсений не один барахтается в ворохе беспокойства, отчего-то действует умиротворяюще. На этот раз Антон не выплёскивает на Арсения потоки совершенно рандомной информации. Он идёт молча, а Арсений старается подстроиться под его темп. По правде говоря, это какое-то безумие. Если спросить у Арсения, зачем он это делает, он не сможет сформулировать внятный ответ. Самое поразительное тут то, что он не просто плывёт по течению, позволяя обстоятельствам подхватить себя, как делает обычно. Нет, в этом случае он является полноценным инициатором происходящего безумия, ведь это он сам предложил встретиться ночью. Они пересекают двор. Жилетка с булавками осталась дома, потому что её сменила более подходящая этому времени суток худи. И Антон двигается практически бесшумно. Из-за этого реальность происходящего смазывается и истончается. Как будто всё вокруг какое-то ненастоящее. Удивительно, что при таком близком проживании к привычному маршруту Арсения, Антон ему никогда не встречался. А, может, наоборот встречался, просто Арсений ни разу не обращал на него внимания, потому что у него нет привычки рассматривать прохожих. Жизнь, кажется, забавная штука. Скорее всего, Арсений и Антон действительно неоднократно проходили мимо друг друга, совершенно этого не замечая. Потому что параллельные прямые не должны пересекаться. Но подворотня стала той самой карманной вселенной, в которой может произойти что угодно. Дверь в подъезд открывается с неприятным грохотом, разрезающим ночную тишину. Жильцам первого этажа, пожалуй, можно только посочувствовать. Арсений осматривает подъезд, стараясь делать это не слишком явно. Первый вывод, к которому он приходит — здесь давно не было капремонта. Ещё он отмечает, что на грязно-жёлтой стене чёрным маркером написано: «Маша — дура». Антон следит за направлением взгляда Арсения и тихо фыркает. — Ты погоди, это мы ещё на мой этаж не поднялись. Там вообще написано «Антон — гондон», — шепчет он, стараясь не слишком шуметь в подъезде. — Но ты ведь можешь закрасить. — А зачем? Во-первых, это правда. Во-вторых, это часть детства. Мой друг написал, когда нам обоим было лет по десять. Кажется, Арсений ничего не понимает в дружбе. Но если Антона всё устраивает, то, пожалуй, закрашивать надпись действительно незачем. Двери лифта распахиваются с ужасным грохотом, что резко контрастирует с тем, как они пытались сохранять тишину, пока его ждали. Лифт тоже старый, давным-давно требующий замены на более современную модель. Кабина покрыта каким-то пластиком, имитирующим дерево, а цифры на кнопках этажей стёрты. Возле них кто-то из сердобольных соседей оставил подписи маркером. Под потолком на пластике зажигалкой выплавлено слово «жопа». И если кто-нибудь скажет Арсению, что автором этой «жопы» в своё время стал Антон, то он даже не удивится. Лифт, начиная движение, сначала ухает куда-то вниз. Арсений понимает, что это вовсе не так, и мозг легко обманывается, но всё равно вздрагивает от неожиданности. Антон старается скрыть улыбку, заметив его реакцию, но получается плохо. — У меня, конечно, не хоромы, — оправдывается Антон, прерывая затянувшееся молчание, пока возится с замком у входной двери. Он пропускает Арсения в квартиру первым, а затем быстро щёлкает выключателем. Это «у меня» вызывает у Арсения какое-то нехорошее предчувствие. Судя по словам Антона, он в этой квартире родился и вырос. Но ни разу не упоминал о семье. И, кажется, живёт один. Может быть, в этом нет чего-то печального, но Арсений мысленно делает пометку о том, что не стоит задавать Антону лишние вопросы, если только он сам не поднимает эту тему. Есть территории, на которые лучше не заходить без спроса. У Антона действительно не хоромы. Интерьер резко контрастирует с домом, в котором живёт Арсений. Это однокомнатная квартира. Подобные ей Арсений видел разве что в кино, но никогда не сталкивался в реальной жизни. Ремонт свежий, но довольно простой. И это ни в коем случае не плохо. Даже в собственном доме лепнина и элементы декора, имитирующие позолоту, кажутся неуместными. В этой квартире что-то подобное смотрелось бы и вовсе дико. А вот стены, выкрашенные в светло-серый цвет, выглядят вполне симпатично. Интересно, Антон делал этот ремонт сам? Он не кажется специалистом по малярным работам, но Арсений уже убедился, что у Антона много скрытых талантов. В одном из углов к стене плотно прижата двуспальная кровать, на которую небрежно накинуто серое покрывало. У него чуть более тёмный оттенок, чем у стен, но оно хорошо вписывается в интерьер. Кто бы ни занимался обустройством этой квартиры, он определённо обладает неплохим вкусом. Вместо шкафа у противоположной стены стоят комод и напольная вешалка. Висящая одежда создаёт впечатление, что она взята из театральной гардеробной. Просто потому, что совершенно не совпадает по стилям. На вешалке обнаруживаются несколько рубашек, та самая жилетка, в которой Антон выходил сегодня днём, тёмный бомбер, пара футболок и даже бадлон. Особенно взгляд Арсения цепляется за худи нежно-розового цвета. Представить Антона в чём-то подобном выходит плохо. Но, пожалуй, больше всего Арсения поражает обилие музыкальных инструментов. Около ещё одной стены стоит синтезатор. Рядом с ним на напольной подставке стоит акустическая гитара. Её верхняя дека матовая, приятного тёмно-коричневого оттенка. Как Арсений и думал, инструмент многое говорит о своём владельце. Об этой гитаре очевидно заботятся со всей возможной любовью. На корпусе нет ни сколов, ни глубоких царапин, ни даже отпечатков пальцев. Под резонатором приклеен пикгард. Разумеется, с учётом характерной для Антона любви к самовыражению, это не просто чёрная скучная капля. Этот пикгард становится маленькой прорехой в существующей реальности, ведущей в бескрайний космос. Кажется, космическая тематика имеет какое-то особое значение для Антона. Кажется, для Арсения теперь тоже. На стене висит электрогитара, которая пробуждает в Арсении какой-то первобытный восторг и нестерпимое желание хотя бы подержать инструмент в руках. Электрогитара красная, и на фоне серой стены она становится ярким акцентом, который привлекает внимание любого вошедшего. Антон замечает, как Арсений разглядывает его жилище. Но, очевидно, позволяет это. Он заваливается на кровать и слегка похлопывает по ней в качестве приглашения. Других поверхностей, на которые можно было бы сесть, в комнате всё равно нет, так что Арсений легко следует приглашению. Он продолжает бессовестно рассматривать помещение. А Антон не менее бессовестно рассматривает Арсения. Чужой взгляд ощущается на коже буквально физически. Хорошо это или нет Арсений не знает. Но поворачивается и тоже смотрит прямо на Антона. Лицо у того залито каким-то тёплым золотистым сиянием. И только сейчас Арсений замечает под потолком светодиодную ленту. — Ну как? — спрашивает Антон не без гордости, потому что реакция Арсения на эту квартиру кажется вполне однозначной. — У тебя очень уютно. Сам делал ремонт? — Нет, позвал супербратьев Марио, — ехидничает Антон. — Не пизди, они водопроводчики. Совершенно неожиданно Антон слегка пихает Арсения в плечо, что, вероятно, нужно расценивать как какой-то дружеский жест. — Смотри-ка, — прыскает он. — А тебя не наебёшь. Будешь чай? У меня есть молочный улун, ромашковый, клубничный, карамельный и чисто чёрный. О, а ещё заебатый липовый мёд. Скачок с темы на тему Арсения больше не удивляет. Как и тот факт, что чая у Антона обнаруживается целая коллекция. — Давай молочный улун. Антон пружинистой походкой удаляется на кухню и начинает греметь посудой. Стучат дверцы шкафчиков, электрический чайник издаёт клокочущие звуки. И всё это лишь добавляет антуража к той атмосфере уюта, что Арсений чувствует. В его собственном доме обычно тихо, как в склепе. Наёмный персонал передвигается практически бесшумно, Марго пропадает на репетициях в оркестре, а мать редко выходит из своей комнаты. Иногда Арсений думает, что ей, судя по её образу жизни, давно нужна помощь. Но сделать ничего не может. Ему бы самому кто помог. У Антона всё не так. Он в одиночку умудряется создать куда больше шума, чем десять человек, проживающих в доме Поповых. И от этого шума Арсений даже сам начинает чувствовать себя более живым. Пожалуй, это не слишком хорошо, потому что к такой атмосфере не стоит начинать привыкать. Но это будут проблемы будущего Арсения. Антон возвращается в комнату с двумя кружками. Они разные. На одной написано «попей говна», а вторая имеет странную прямоугольную форму и напоминает английскую телефонную будку, но почему-то синего цвета. — Не обижайся на надпись, если чо, -— говорит Антон, протягивая кружку, предлагающую «попить говна». — Я б предложил Т.А.Р.Д.И.С., но она пизда какая неудобная, если честно. Логично. Сложно представить, что прямоугольная кружка может быть удобной в использовании. Но от неё исходит какой-то приятный тонкий запах. — А это ты что заварил? — интересуется Арсений, потому что на фоне этого лёгкого травяного аромата молочный улун явно проигрывает. — Чабрец. А что, нравится? Я просто не стал предлагать даже, как-то не подумал, что ты достаточно ёбнутый, чтобы пить чабрец в чистом виде в качестве чая. Арсений достаточно ёбнутый, чтобы прийти глубокой ночью в дом к человеку, которого до этого видел три раза в жизни. А Антон о чабреце говорит, подумать только. — Хочешь, забери тогда мой, — предлагает Антон. — Только нужно приловчиться, конечно, чтобы из Т.А.Р.Д.И.С. пить. Мёду, кстати, пизда. Засахарился. А ведь эти уебаны утверждали, что натуральный продукт. Отбирать у Антона чай, который тот приготовил для себя, наверное, не слишком вежливо. Но терпкий травяной аромат делает искушение практически непреодолимым. Так что Арсений действительно забирает у Антона кружку, устраивая обмен. Он прикидывает, как лучше повернуть её, чтобы не облиться и не залить напитком всю кровать. — Зачем тебе вообще эта посудина? — вздыхает Арсений с лёгким раздражением. — В смысле, почему она в форме телефонной будки? — Полицейской, — поправляет Антон. И только тогда Арсений обращает внимание, что на кружке действительно написано police box. Понятнее это, впрочем, ничего не делает. — С посудиной, кстати, почти угадал. Это и правда корабль. Заявление слишком абсурдное даже для Антона. Но тот, кажется, именно на такую реакцию и рассчитывал. — Космический корабль, замаскированный под полицейскую будку. Внутри она больше, чем снаружи. — Как я мог не догадаться, —Арсений издаёт тихий смешок. — Конечно же у пришельца, притворяющегося человеком, будет космический корабль, замаскированный под полицейскую будку. Антон улыбается так довольно, словно Арсений сделал ему комплимент. — Вот видишь, — заключает он. — Ты уже шаришь. Не знаю, почему остальные люди жалуются, что им нужен гайд по управлению Антонами Шастунами. У меня вполне интуитивно понятный интерфейс, если разобраться в нём пытается не долбоёб. Арсений бы поспорил с этим утверждением. Если он в действительности что-то и понял, так то, что Антон обожает разговаривать какими-то странными метафорами. Вот и сейчас он явно вложил в сказанное какой-то подтекст, но для того, чтобы его правильно трактовать, у Арсения слишком мало информации. — Ты определись, ты пришелец или андроид. — Одно другому не мешает, Арс. Хочешь послушать музыку? Пожалуй, Арсений действительно хочет. Ему почему-то кажется, что вся музыка, которую ему будет показывать Антон, будет соответствовать этой карманной вселенной. Ничего предсказуемого, сплошная импровизация. Всего лишь сон, который растает, когда наступит рассвет. Но Антон, включивший старенький ноутбук, обклеенный стикерами с персонажами из комиксов, кажется вполне реальным. Он устраивается рядом с Арсением, сложив ноги по-турецки. И тепло, исходящее от его плеча, ненавязчиво прикасающегося к Арсению, тоже определённо является настоящим. — Начнём, пожалуй, с Black Veil Brides, — подводит Антон итог каким-то своим мыслям. — Ток у меня ноуту лет пятнадцать, блютуса у него нет, так что придётся путаться в проводах. Я, может, пришелец и чудовище, но не настолько мудак, чтобы врубать музыку через динамик в третьем часу ночи. Провода Антон распутывает сосредоточенно, после чего довольно протягивает левый наушник Арсению. Затем он запускает трек, и Арсений слышит хорошо знакомый голос. — Это ведь тот же исполнитель, чью песню ты мне подсунул? Вопрос больше риторический, потому что Арсений и сам прекрасно слышит ответ на него. Но Антон всё равно кивает, из-за чего провод натягивается и наушник чуть не выпадает из уха Арсения. — М-да, — скептически фыркает Антон, придвигаясь к Арсению чуть ближе, чтобы провод хотя бы не натягивался. — Добро пожаловать в каменный век. Арсений прикрывает глаза, позволяя мелодии подхватить себя. Это интересная игра. Он пробует догадаться, о чём эта песня, не имея возможности понять текст. Просто по настроению и характеру музыки. Но, если в понимании классической музыки Арсений за годы жизни поднаторел, то рок для него — совершенно новая территория. Так что он всё же сдаётся. — А о чём эта песня? — спрашивает Арсений, когда композиция заканчивается. — Да, в общем-то, о любви. Она так и называется: «мятежная песня о любви». Ну или типа того. Я, знаешь, тоже не дохуя силён в английском. Но она классная. Пожалуй, чувство, которое пробуждает эта композиция, и правда в чём-то похоже на любовь. Сегодня происходит невероятное событие, в возможность которого Арсений не верил уже давно: он заново влюбляется в музыку. Антон едва заметно шевелит губами, беззвучно подпевая. Не силён он в английском, как же. — О чём он поёт во время припева? — Возьми мою руку в свою. Эта ночь наша. Это — мятежная песня о любви. Сердца принесут в жертву, действуй или умри. Это — мятежная песня о любви, — произносит Антон без какой-либо запинки. Арсению нравится, что если Антона поймать на какой-то очередной уловке или хитрости, то он не отпирается, а делает вид, что всё так и было задумано с самого начала. — Красиво, — заключает Арсений. — Под конец почти рифмуется. — Ну ещё бы. Я тебе хуйни не скажу. Арсений не дурак и понимает, что со стороны происходящее может показаться несколько неестественным. Глубокой ночью два парня сидят, почти прижавшись друг к другу, и слушают песню о любви. Добавьте к этому тот факт, что они едва знакомы, и получите коктейль авторства Арсения Попова под названием: «я не знаю, как мне вести себя в этой ситуации». — Мне ещё вот эта нравится, — говорит Антон, включая другую композицию, когда прошлая заканчивается. — «Баллада об одиноких сердцах». Сначала Арсений чувствует лёгкие клавишные переливы. Совсем простенький мотивчик, который сможет повторить без каких-либо проблем. А затем снова врываются электрогитара и барабаны, и песня перестаёт распадаться на составные части, превращаясь просто в музыку, которая очаровывает и увлекает за собой. — Какая у тебя любимая строчка здесь? — голос кажется хриплым то ли от предшествовавшего вопросу молчания, то ли от неожиданно накатившего волнения. Арсений не знает, где проходит грань, после которой Антон из человека превратится в чёрную дыру, утягивающего за собой в бездну. — Построй стену из вымысла. Все герои лгут, когда они обессилены и напуганы. Как Арсений и ожидал, это очередная метафора. Антон соткан из этого. Из вымысла, фарса, странных шуток и заявлений, иногда граничащих с безумием. Из-за этого Арсений постоянно ощущает его не реальным человеком, а фантазией, которую мозг создал, чтобы хоть как-то спастись от гнетущей реальности. Всё же Антон подозрительно вовремя появился в его жизни, чтобы это казалось простым совпадением. — Выглядят музыканты, конечно, пугающе, — озвучивает Арсений пришедшую в голову мысль, вновь зацепившись взглядом за фотографию группы. Антон только что доверил ему что-то личное, но Арсений совершенно не знает, что с этим делать. Он в себе-то разобраться не может. — Это ты ещё Slipknot не видел, — усмехается Антон. — Там вообще кошмарики. Меня в детстве их маски пугали до усрачки. А эти ребятки так, отдают дань уважения глэмерам типа Kiss. Арсений понимает хорошо если половину слов, произнесённых Антоном. Но его это отчего-то не слишком беспокоит. Одна композиция сменяется другой в хаотичном порядке. Антон их даже не переключает, просто позволяя музыке течь своим чередом. Такое ощущение, что Арсений умудрился впасть в какой-то транс из-за этого. По крайней мере он не сразу замечает, что стало подозрительно тихо. Когда способность чувствовать своё тело и внятно мыслить вновь возвращается к нему, первое, что он ощущает — чужое тепло. Оказывается, Антон умудрился уснуть сидя, привалившись к Арсению большей частью туловища. Это, наверное, не слишком вежливо, но Арсений не может удержаться и разглядывает спящего Антона. Забавно, но когда спит Марго, её выражение лица становится мягким и безмятежным. Антон же выглядит пугающе мрачным. Интересно, та маска, которую он показывает, предназначается для Арсения, или так Антон оберегает самого себя? Солнце встаёт слишком рано. И Арсений, хотя и чувствует себя уставшим, хочет застонать от отчаяния. Нельзя сказать, что он и до этой ночи когда-либо испытывал искреннее желание возвращаться домой. Но конкретно сейчас негативные эмоции будто помножены в несколько раз. — Мне пора, — Арсений осторожно прикасается к Антону, стараясь не испугать его спросонья. — Жаль, — Антон бормочет это невнятно, очевидно, так и не проснувшись до конца. — Тебя проводить? — Нет, отдыхай, — мягко улыбается Арсений. — Уже светло, ничего со мной не случится. Антон кивает. А затем вдруг спрашивает: — Зайдёшь как-нибудь ещё? Арсений даже не надеялся, что получит это приглашение. По законам жанра всё должно было закончиться также неожиданно, как и началось. Чтобы окончательно подтвердить, что Арсений просто сошёл с ума, ударившись в эскапизм запредельного уровня. — Конечно. Он выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь, чтобы не потревожить сон Антона. Свет недавно вставшего солнца кажется ещё мягким и зыбким. На душе — полный штиль. А в наушниках песня, которую они с Антоном прослушали последней перед тем, как тот вырубился. Арсений всё ещё не знает английский, но почему-то уверен, что эта песня о надежде.

***

В следующий раз на побег он решается лишь через четыре дня. Решается не потому, что боится последствий, которые могут настичь, если отец что-то заподозрит. Дело в другом. Арсений не уверен, что его собственная память не обманывает. Он боится помешать Антону, нарушить его планы или просто оказаться слишком навязчивым. Но Антон на звонок отвечает практически моментально. И звучит так, словно ему сообщили, что он выиграл миллион долларов. Встречаются они снова в подворотне. В этом нет какого-то особого смысла, но Антон сам это предлагает, а Арсений не видит причин, чтобы отказываться, потому что для него это становится похожим на небольшой ритуал. Вместо приветствия Антон лишь кивает, улыбаясь широко и счастливо. Арсению нравится наблюдать за переменами в его стиле одежды. На это раз на Антоне надеты широкие джинсы, искусственно состаренные, судя по их внешнему виду. А может и не искусственно, с Антоном сложно утверждать что-то наверняка. Наверх Антон решил надеть ту самую розовую худи, которая вызвала у Арсения некоторый скепсис. Но Антону идёт. Его образ становится немного мягче и уязвимее, чем обычно. Но это ни сколько Антона не портит. Наоборот, открывает ещё одну грань. Мягкую и уютную. На этот раз в квартире обнаруживается лёгкий бардак. Но это скорее похоже не на то, что Антон забил на уборку, а на то, что в последнее время он был занят и кое-какие вещи теперь лежат не на своих местах. Антон также предлагает чай. И на этот раз вместо кружки-полицейской будки, которая на самом деле космический корабль, Антон приносит обычную кружку круглой формы. На ней изображен человеческий кулак. При этом большой палец отставлен в сторону, а указательный и мизинец подняты вверх. Кружка выглядит новой. Арсений старается не думать о том, что это означает. Но сердце слегка ускоряет ритм, потому что очевидно — Антон озадачился покупкой кружки для гостя. — Тут чабрец, — довольно заявляет Антон. — Второе название чабреца — тимьян. И, по одной из версий, оно происходит от греческого «thymos», что может быть переведено как «храбрость» или «отвага». В Древней Греции он символизировал жизненную силу. Арсений делает небольшой глоток и блаженно выдыхает. Едва ли дело в чабреце, но в этом месте Арсений как будто бы действительно восстанавливает жизненную силу. — А в средние века листья и цветы чабреца использовались как оберег от ночных кошмаров, — продолжает Антон чуть более тихо и вкрадчиво. На этот раз он решает проигнорировать существование кровати в комнате. Он садится прямо на пол, опираясь спиной на стену. Кружка с предложением «попить говна» стоит рядом. — Даже сейчас считается, что эфирное масло тимьяна помогает при бессоннице. Почему-то Арсений уверен, что Антон ведёт этот разговор не просто так. Несмотря на общую несочетаемость заявлений Антона, тот всё ещё не делает ничего случайно. Неужели со стороны проблемы со сном, имеющиеся у Арсения, настолько бросаются в глаза? — Сыграй что-нибудь, — просит Арсений, кивком головы указав на гитару. Антон легко и пружинисто поднимается со своего места. Просить его дважды не приходится. Но он идет не к электрогитаре, а к обычной акустической. — Ну, давай у нас будет такая лёгкая акустическая версия твоей любимой песни, — заявляет он, с готовностью отзываясь на просьбу. — Мы ж не звери, чтобы ебашить дисторшн, разбудив при этом соседских пиздюков. Сначала Антон слегка подстраивает гитару, подкручивая колки. Инструмент в руках он держит почти с нежностью, а гриф кажется продолжением его руки. Это красиво. А затем пальцы Антона касаются струн и Арсений, по ощущениям, улетает куда-то в стратосферу. Это всё та же песня, которая так впечатлила его с самого начала. Но в исполнении Антона она звучит совершенно иначе. Вроде ноты те же, как и мелодия, однако получается всё куда более интимно. Возможно, дело в том, что играет Антон на акустической гитаре. Он не поёт, но в этом и нет необходимости. Даже без вокала песня заполняет Арсения целиком и полностью. Антону удаётся удерживать его внимание до последней ноты. — Хочешь попробовать, Арс? — легко предлагает он. Так, словно это что-то само собой разумеющееся. Вообще-то, музыканты очень трепетно относятся к своим инструментам и не дают их кому попало. Так что это предложение заставляет Арсения замереть в удивлении и нерешительности. — Я никогда не играл на гитаре, — предупреждает Арсений. — Да ладно тебе, — Антон шутливо пихает его в плечо. — Давай хотя бы интро! Это уж точно не сложнее Баха. Я покажу. И Арсений сдаётся. Ему очень хочется взять инструмент в руки, поставить пальцы на лады и прикоснуться к струнам. В этом есть что-то привлекательное. Скрипач со струнами не взаимодействует напрямую, играя смычком. Скольжение смычка Арсению, безусловно, нравится. Но с гитарой всё ощущается по-другому. Не лучше или хуже. Просто иначе. Струны на ощупь холодные и жёсткие. Арсений несмело бьёт по ним, поставив пальцы на грифе на ре и ля на одиннадцатом ладу. Затем легко переставляет один из пальцев на тринадцатый лад, зажимая фа. Ноты сплетаются в несмелую мелодию, по ощущениям имеющую мало общего с композицией, так полюбившейся Арсению. Но он играет. Сам. И от восторга у него голова идёт кругом. Сложно сказать, в какой именно момент Антон подсовывает Арсению распечатку с нотами. Прочесть их совершенно несложно, но звукоряд гитары Арсений не знает, так что ноты ему мало что дают. — Смотри, — верно понимает замешательство Арсения Антон. Он не забирает инструмент, а придвигается теснее. Его рука оказывается совсем рядом с рукой Арсения, когда он легко подцепляет пальцами струны над резонатором, подкрепляя этим свои слова. Арсений определённо смущён этим положением, но Антон, кажется, совсем не чувствует неловкости, выглядя по-настоящему увлечённым. — Первая и шестая струны открытые — это ми. То есть тут у нас октава. По отношению друг к другу ноты на струнах обычно выстроены в чистую кварту. А вот между второй и третьей — большая терция. Три ступени в два тона. Арсений смотрит на Антона с некоторым недоумением. Он-то понимает, что ему пытается донести Антон. Но почему тот решил выбрать такой странный путь — неясно. — Ты ведь мог просто сказать, что на второй струне си, а на третьей соль, — фыркает Арсений, просчитав в уме интервалы. — Мог, — легко подтверждает Антон. — Но довольно странно человеку, с шести лет играющему Баха, объяснять что-то таким элементарным языком. Я не знаю, с какого именно момента тебе потребуются более подробные объяснения. Но не хотел, чтобы ты заскучал на азах. По итогу примерно через полчаса Арсению удаётся вполне сносно сыграть интро и первый куплет. И он приходит к неизбежному выводу: он хочет играть на гитаре. — Научи меня, — просит Арсений, отложив в сторону инструмент. Он пытается вложить во взгляд всю серьёзность своих намерений. Но, кажется, Антону не требуются какие-то подтверждения, чтобы согласиться. — Окей, Паганини XXI века, будут тебе уроки гитары. Только начнём уже завтра, ладно? Ну, или когда ты там сможешь прийти в следующий раз. — Я смогу завтра, — поспешно перебивает Арсений. После прошлого визита ему потребовалось время, чтобы перестать беспокоиться, что он будет слишком навязчивым. Но теперь Антон вполне однозначно даёт понять, что совершенно не против, чтобы Арсений пришёл к нему уже на следующий день. — Отлично! — заключает Антон удовлетворённо. — А теперь попробуй немного подремать. Летние рассветы наступают предательски быстро, так что Арсений не хотел бы тратить драгоценное время на такую ерунду, как сон. Но именно после слов Антона он ощущает, что глаза начинают предательски слипаться, а тело становится расслабленным и ватным. — Не бойся, — по-своему толкует заминку Арсения Антон. — Я разбужу тебя, когда начнёт светать. Тебе реально нужно поспать, выглядишь, словно тебя оживил некромант из «Тани Гроттер». Это ещё одна отсылка к массовой культуре, которую Арсений предсказуемо не понимает. Но он не видит смысла отрицать объективную реальность: недостаток сна действительно отражается внешне. — А ты разве не хочешь лечь спать сам? Антон отрицательно машет головой, отчего его кудри весело трясутся из стороны в сторону. — Я как медуза, Арс. Никогда не сплю, — широко улыбается он. И, заметив недоумение Арсения, поясняет. — Для того, чтобы спать, банально нужен мозг. Арсений даже не успевает опротестовать это заявление, напомнив, как Антон вырубился на его плече. Организм Антона справляется сам, и, в противовес собственным словам, тот широко зевает. — Да не ссы ты, Арс. Всё будет заебок, обещаю. «Всё будет заебок», — повторяет про себя Арсений, осторожно устраиваясь на чужой подушке. От наволочки, видимо не совсем свежей, едва ощутимо пахнет чужим цветочным парфюмом.

***

Арсению удаётся продержаться целый месяц. Он в буквальном смысле ведёт двойную жизнь: днём отыгрывает произведения великих мировых классиков, любовно прижимая к себе скрипку, а по ночам сбегает из дома и проводит время за совершенно другим инструментом. Акустическая гитара Антона за короткий срок становится для Арсения ничуть не менее близким инструментом, чем скрипка. Любопытно, но его внезапно возникшая любовь к музыке, оказывается очень явной со стороны. Арсений даже в глазах отца замечает тень чего-то, похожего на одобрение. Марго же и вовсе однажды бросает: — Если бы я не так хорошо знала тебя, то подумала бы, что ты влюбился. Фраза сестры ставит Арсения в тупик. Да, он определённо увлечён миром игры на гитаре, что делает его куда более живым, чем раньше. Но почему Марго, чёрт возьми, проводит такую странную аналогию? — Не говори глупостей, — отмахивается он. — В моём положении единственный роман возможен только с музыкой. Побеги из дома кажутся чем-то привычным и естественным, словно так Арсений жил всю свою жизнь. А квартира Антона в полном смысле этого слова становится безопасной гаванью. Арсений частенько приходит к другу просто для того, чтобы поспать. И это дни, когда сон действительно приносит отдых. Словно организм, привыкший жить в вечном напряжении, наконец расслабляется, оказавшись в безопасности. Арсений знает, что в кухонном шкафчике у Антона хранится чай четырёх видов и чабрец. Знает, что у Антона в одном из популярных стриминговых сервисов для прослушивания музыки сохранено более пяти тысяч различных треков, скрупулёзно отсортированных в плейлисты по жанрам. И есть целая коллекция виниловых пластинок, среди которых, кажется, можно обнаружить что угодно. Но ни одну из них они так и не прослушали, потому что проигрыватель у Антона очень старый, ни о какой возможности подключить наушники не может идти и речи. Но однажды Арсений просыпается в квартире Антона с чётким и однозначным пониманием: так больше продолжаться не может. На соседней подушке спит Антон (они давно уже поняли, что не обязательно дремать поочерёдно, будильника вполне хватает). Лицо его во сне снова приобретает мрачную сосредоточенность. Но, по итогам этого месяца становится всё же немного мягче, чем в ту первую ночь. Словно в присутствии ночного гостя Антон и сам чувствует себя в большей безопасности. Арсений просыпается по будильнику и несколько минут наблюдает за тем, как спит Антон. По его лицу блуждают солнечные блики. И Арсений понимает, что должен сделать выбор. Кажется, время всё-таки пришло. Нельзя и дальше продолжать жить две разных жизни, когда одну, вообще-то, жить совершенно не хочешь. И Арсений выбор делает. Он ставит телефон в авиарежим и ложится спать дальше. В следующий раз он просыпается от того, что его довольно грубо трясут за плечо. Сначала Арсений не совсем понимает, что происходит. Но, вынырнув из пелены сна, он замечает перекошенное от ужаса лицо Антона. Судя по солнечному свету, сейчас около полудня. — Блядь! — почти кричит Антон. Такое ощущение, что он действительно напуган. — Мы проспали, Арс! Я не понимаю, как так вышло, мы же точно ставили будильник. Не стоило мне вырубаться тоже. Ну, сука, какого хуя сраный будильник не прозвонил?! Арсений вздыхает и сонно трёт глаза. — Он звонил, Шаст. Но я его выключил. — Ты… что? Удивительно, но в стрессовых ситуациях Антон становится совершенно иным. Ещё одна новая грань в копилочку. Нет никакой шутливой бравады и показного легкомыслия. Арсению жаль, что он своими действиями так напугал Антона, но его завораживает палитра эмоций, которую он видит. — Сделай кофе, пожалуйста, — просит Арсений. — Я немного приду в себя и пойду домой. — А… у тебя не будет проблем? — опасливо интересуется Антон. — Будут, конечно. Но какая разница? Такое ощущение, что Антон всё понимает по одному взгляду. И, что самое поразительное, в его эмоциональном состоянии будто кто-то переключает рубильник. Всего секунду назад Антон пребывал на грани едва ли не отчаяния. А вот он совершенно серьёзно кивает Арсению и возвращается к привычному оптимизму. — С молоком или без? — С молоком. И с корицей, если есть. В ответ на это Антон кажется почти оскорблённым. Впрочем, действительно странно предполагать, что у человека, который литрами хлещет чабрец вместо чая, нет корицы. — Обижаешь. Ты просто никогда не был у меня на кухне нормально. Там ощущение, что не я живу, а алтайская травница. Могу даже кусок коры хуйнуть, а не молотую. — Давай обойдёмся без экспериментов, — с трудом подавляет смешок Арсений. Ему очень хочется сказать «в этот раз», но реальность в том, что он понятия не имеет, какими будут итоги у сегодняшнего дня. Может быть, Арсений видит Антона в последний раз. В том плане, что он понятия не имеет, как пройдёт разговор с отцом, и что он будет делать дальше. Дружба — это одно. А вот вытаскивать из задницы человека, который сам себя в неё загнал — удовольствие, на которое Антон пойдёт вряд ли. В комнату Антон возвращается довольно быстро. Но кофе приносит не растворимый, а терпкий, сваренный в джезве. От кружки Арсения доносится лёгкий запах корицы. Антон сонно плетётся на балкон, чтобы покурить. А Арсений осторожно выходит следом. Раньше он никогда этого не делал, чтобы одежда не пропиталась дымом. Но теперь-то какая разница. Антон был прав: из окон его квартиры открывается прекрасный обзор на ту самую подворотню, с которой всё началось. Во дворе на старой, местами проржавевшей качеле катаются дети, наслаждаясь свободой летних каникул. Двое мальчишек лет десяти устроили шутливые догонялки. — Ты тоже как-то так бегал? — спрашивает Арсений, кивнув в сторону детей. Сам он всё лето проводил за инструментами, но у Антона, должно быть, было нормальное детство. Тот кажется неожиданно загруженным. Арсений всё ещё не знает ничего о прошлом Антона. Ему очень хочется познакомиться и с той стороной личности Антона, которую тот старательно прячет от мира. Но, наверное, теперь это вряд ли будет возможно. — Ну… Не совсем, — невесело ухмыляется Антон. — У меня в их возрасте были другие дела. Арсений хотел бы спросить, что Антон имеет в виду. Но не уверен, что может поднять эту тему. Он обещал себе, что не будет тревожить старые раны Антона, если только тот не захочет выговориться сам. Да и что, в сущности, Арсений сможет ему сказать? Помощник из него откровенно так себе. — Эй! — Антон неловко обнимает Арсения за плечи, подтягивая к себе. Удивительно, но вот такая тактильность быстро стала для них чем-то нормальным. И оказалось, что Арсений всё это время остро нуждался в человеческом тепле. — Ты чего загрузился? Я ж раксакорикофаллапаторианец, вылупившийся из яйца в тёмной пещере, помнишь? — Такую хуйню захочешь — не забудешь, — закатывает глаза Арсений. — Поверить не могу, что ты назвал это хуйнёй! — Антон откровенно драматизирует. Арсению нравится видеть его вот таким вот дурачащимся и беззаботным. Но он почему-то уверен, что скрытый под этой маской человек является ничуть не менее интересным и прекрасным. — У вас ужасные пробелы в образовании, молодой человек. В следующий раз, когда придёшь, будем смотреть «Доктора Кто». Арсений не решается сказать, что не уверен, что этот следующий раз вообще будет. Он допивает кофе, прощается скомкано и выходит из квартиры, чувствуя, как стремительно портится настроение. Арсений совсем, совсем не знает, что делать дальше.

***

— И как прикажешь это понимать? — слышит Арсений, едва переступив порог дома. Голос отца не выражает ничего, но от этого становится только хуже. Арсению было бы легче, если бы отец начал кричать, но тот разговаривает с ним, как с пустым местом. И это бьёт куда больнее. Наверное, если бы тот выказал хоть каплю тепла или беспокойства, то Арсений бы дал слабину и отказался от своего плана. Но ожидать тепла или беспокойства от отца было бы очень наивно. В конечном итоге, всё, что происходит сейчас, происходит именно потому, что отец на подобные чувства не способен. Из-за спины отца виднеется фигура Марго. Скула у сестры выглядит подозрительно опухшей и неестественно красной. О нет. Она что, действительно пыталась его прикрыть? В это верится с трудом, но это факт, и Арсению очень жаль, что всё вот так сложилось. Марго не заслужила такого отношения к себе. Никто, по правде говоря, не заслуживает подобного. — Догадайся, — произносит в ответ Арсений с тяжёлым вздохом. — Я даю тебе всё, чтобы хоть как-то спасти положение, несмотря на то, какой ты бесталанный, — всё же приходит в ярость отец. — И это твоя благодарность?! Вместо ответа Арсений жмёт плечами. За девятнадцать лет жизни он так и не понял, за что вообще должен благодарить? В действиях отца нет и не было никакой логики. Если у Арсения действительно нет никакого таланта, то зачем вообще пытаться слепить из него второго Паганини? Или кем там в действительности его пытается сделать отец. Для чего прикладывать столько усилий, если он — посредственность? Не лучше ли было сконцентрироваться на более талантливой Марго, а Арсения оставить в покое? Кто знает, может быть, жизнь Арсения в этом случае сложилась совсем по-другому. Куда менее паршиво, чем сейчас. — Почему бы тебе просто не оставить эти попытки? — голос предательски подрагивает, но Арсений и не тешил себя иллюзией о том, что пройдёт через эту ситуацию, не дав ни разу слабину. Он живой человек. Ему больно и плохо. И он, кажется, впервые что-то делает, чтобы изменить ситуацию. — Что ты имеешь в виду, Арсений?! Лицо у отца багровеет. Ещё пару лет назад от этой картины Арсений бы впал в настоящий ужас. В глазах отца появляются те самые арктические льды, от которых мурашки бегут по коже. Но Арсений должен как-то продержаться, поэтому мысленно возвращается в квартиру, где всегда весна. Где вместо чая можно пить чабрец. Где живёт парень, называющий себя инопланетянином, который любит цветы и не любит быть чьим-то противником. Арсений мысленно возвращается в свою карманную вселенную, в которой он впервые узнал, что в жизни может быть что-то помимо глухого равнодушия. — Знаешь, пап, — он намеренно использует слово, которым никогда не обращался к отцу даже в мыслях. — Думаю, мне стоит уйти. Вся эта история не может закончиться чем-то хорошим, если я останусь. Взгляд отца становится непроницаемым. И он молчит. Просто молчит, как будто в глубине души знал, что однажды всё закончится именно так. А вот Марго одними губами шепчет: «Арсений, не надо». И глаза её при этом кажутся неестественно яркими и увлажнившимися. Возможно, Арсений мог бы быть по-настоящему близок с сестрой, если бы не вечный дух соперничества, в котором их растили. Если бы из Арсения не пытались лепить того, кем он не является. Он смотрит на Марго и слегка качает головой, пытаясь одновременно и извиниться, и дать понять, что не изменит своего решения. Арсений проходит мимо отца, поднимаясь в свою комнату. Он не собирается брать ничего из личных вещей, даже то, что могло бы пригодиться на первое время. Но кое-что оставить в этой квартире Арсений просто не может. Арсений окидывает взглядом свою комнату в последний раз, прощаясь с детством. И понимает, что не испытывает к этому месту никакой привязанности. Он не забрал ни единой вещи, но комната всё равно выглядит так, словно в ней никто не жил. Потому что, кажется, детства у Арсения никогда и не было. Он берёт футляр со скрипкой, закидывает его на плечо и выходит из комнаты. Снова спускается по винтовой лестнице, направляясь к выходу, где по-прежнему стоит отец, застывший в одном положении, как статуя. Арсений кладёт на тумбу около входа связку ключей. И покидает дом, не оглянувшись. Сначала он идёт в парк и долго сидит прямо на лужайке, подставляя лицо июльскому солнцу. Мелкими глотками пьёт лимонад, лёд в котором тает всего за несколько минут. Напиток быстро становится неприятно тёплым, но Арсений продолжает пить. Вкуса он, впрочем, совершенно не чувствует. Перекусив в какой-то забегаловке, он продолжает путь. Его дорога ведёт вникуда. Жизнь — ехидная сука. Арсений всегда с некоторым снобизмом думал о бездомных. И вот бездомным стал он. Пожалуй, он мог бы успеть обналичить все имеющиеся сбережения до того, как отец заблокирует банковскую карту. Их точно бы хватило на номер в какой-нибудь гостинице. Но в голове пусто. Арсений даже не пытается продумать план действий, шатаясь по городу без особой цели. Он понятия не имеет, что делать с этой долгожданной свободой. Сначала в пути его сопровождает музыка. Но под вечер аккумулятор на телефоне стремительно разряжается, так что Арсений решает отключить смартфон вовсе, потому что не знает, когда тот может понадобиться в следующий раз. В себя он приходит уже ночью, когда понимает, что прохожие на пути встречаются всё реже и реже, а солнце давно село. Настроение становится совершенно поганым. Наверное, было бы намного легче, если бы на улице шёл дождь. Это было бы драматично, как в кино. Но июльская ночь согревает кожу теплом, а лёгкие наполняет уникальный аромат лета. Ноги Арсения несут его сами. Он погружён в свои мысли и совершенно не смотрит, куда идет. Поэтому в знакомой подворотне он обнаруживает себя с удивлением. Что ж, пожалуй, чего-то такого и следовало ожидать. Он не хочет идти к Антону. Вернее хочет, до ужаса хочет, каждой частичкой своей души, ведь квартира Антона давно стала для него настоящим убежищем, способным укрыть ото всех проблем. Но бывают такие моменты, когда нужно перестать прятаться. И взять, наконец, ответственность за свою жизнь. Было бы эгоистично перекладывать её на Антона, которому и без Арсения приходится несладко, хотя он этого и не показывает. Футляр скрипки открывается с тихим щелчком. Арсений должен перестать прятаться, это факт. Но ещё больше ему необходимо прожить эмоции, которые его переполняют. И поэтому он привычным жестом опускает скрипку на ключицу, заносит смычок, и позволяет музыке подхватить его. Словно для того, чтобы что-то себе доказать, он начинает играть «Прелюдию» Крейслера, которая, как ни крути, стала символом его неудач. Арсений давно разучился плакать. Так что сейчас скрипка плачет вместо него. Звуки разрезают тишину июльской ночи. Удивительно, что жильцы двух свечек-близнецов, в одной из которых, должно быть, сейчас мирно спит Антон, ещё не начали высовываться из окон и материть нарушителя спокойствия. О громкости звука Арсений совершенно не заботится, так что рискует стать самым странным человеком, доставленным в полицию за нарушение режима тишины. Он играет последний такт и замирает. Арсений дышит загнанно, словно только что пробежал стометровку, и не находит сил открыть глаза, боясь столкнуться с мрачной реальностью. Через пару минут он вдруг понимает, что больше не один. Это угадывается по негромкому чужому дыханию и тихому шороху одежды. Арсений распахивает глаза и с удивлением понимает, что напротив стоит Антон. — Не хотел пугать тебя, — легко признаётся тот. — Поэтому и не прервал. Арсений выдавливает кривую ухмылку. Неужели, он настолько слаб и предсказуем, что Антон с самого утра знал, что в итоге он придёт сюда, потому что никакого другого выхода, кроме как навязаться человеку, проявившему немного тепла и участия, он не видит. — Я совсем еблан, да? Антон качает головой. Не улыбается, но и не выглядит раздражённым. Он не может не понимать, для чего Арсений здесь. И, поразительным образом, его это не пугает. — Не буду отрицать, что я ждал, когда этот момент наступит, — тихо признаётся Антон, обескуражив этим заявлением Арсения. — Но мне жаль. Очень-очень жаль. Правда. Арсений ничего не говорит в ответ. А что тут скажешь? Он молча убирает скрипку в чехол и остаётся один на один перед неприкрытой истиной: он понятия не имеет, что делать дальше. — Пошли домой, Арс, — предлагает Антон, улыбнувшись. — Я купил тебе чабрец. И мёд. Гречишный.

***

Я родился, чтобы ты Улыбался иногда. Я родился, чтоб тебе Делать кофе по утрам. И делить один матрас, Под ним войны пережить. Я родился, чтобы нас Было только на двоих

— Слушай, Шаст, — Арсений отхлёбывает чай с неприятным сёрбаньем. Это дурацкая привычка, появившаяся у него в последний месяц. Дурацкая потому, что он пытается будто бы назло самому себе вытравить правила этикета, которые прививались ему с детства. Это бессмысленный и ничего не значащий бунт, который даже не достигнет адресата. — А почему ты решил со мной начать общаться? Я ж вёл себя как последняя скотина. — О, не то слово, — фыркает Антон со смешком. Арсению очень нравится, что друг никогда не пытается отрицать очевидное. Это прямолинейность уверенного в себе человека, который искренне верит в то, что честность куда лучше фальшивой вежливости. — Но ты напомнил одного человека. Он был таким же нахуй потерянным. Только помладше, чем ты. И ему нужен был человек, который сказал бы, что нужно держаться ради лучших времён. Ему я помочь уже не в силах, а вот тебе мог. Арсений замирает, потому что Антон впервые, кажется, говорит хоть что-то о той части своей личности, которую так отчаянно прячет. Может, Арсений и не должен пытаться в это лезть и давить, но он хочет как-то показать Антону, что готов выслушать, если тот всё же рискнёт довериться. — А что заставило того мальчика потеряться? Вопрос он едва шепчет и нервно облизывает губы, опасаясь возможной реакции Антона. Но никакого взрыва не следует. Антон лишь зябко ведёт плечами и будто пытается съёжиться и стать менее заметным. — Да он, скорее, и не находился никогда, — вздыхает Антон. И выражение его лица становится абсолютно непроницаемым. — Нахуй никому не нужен был тот мальчик, даже самому себе. Арсений не выдерживает и придвигается ближе, обнимая Антона поперёк груди. Кладёт подбородок ему на надплечье, прижавшись щекой к шее, и слушает. И, кажется, чужое тепло заставляет Антона немного расслабиться и придаёт силы для того, чтобы говорить. — Родители... — голос слегка срывается и делается более хриплым, будто Антону тяжело вдохнуть. — Бухали сильно. Сколько я себя помню, всегда так было. Это сейчас тут мило и уютно. А раньше такая помойка была, ты даже себе не представляешь. Отец рано умер, когда мне лет восемь было. Я его почти не помню, знаю только, что синячил он, как чёрт. Мама долго продержалась, мне семнадцать успело стукнуть. Хуй его знает, что было лучше: в детдом угодить или вот так жить. Жрать дома постоянно было нечего. А что появлялось, то её собутыльники сжирали. Мужики у нас постоянно какие-то непонятные были. Хер знает, как я выжил-то. Хотя, знаю конечно. Макар с его мамкой мне очень помогли. Я мог неделями дома не ночевать, в основном у Макара и тусуясь. Антон делает паузу, очевидно, вспоминая всё то, через что ему пришлось пройти. Чего-то такого Арсений, конечно, и ожидал. Но слышать это всё равно почти невыносимо. Страшно представить, что вот этому светлому, яркому и талантливому человеку, самому лучшему человеку, которого Арсений знает, пришлось пройти через подобное. — Я, конечно, подрабатывал, как мог, — видеть ухмылку Антона Арсений не может, но догадывается о её появлении по интонациям. — Раза три, наверное, присесть мог далеко и надолго. Потому что бабки были нужны пиздец, а промоутером или грузчиком столько не заработаешь. Потом из-за всей этой не слишком законной хуйни начал тусоваться с какими-то уебанами. Мы, собственно, из-за этого с Макаром и разосрались. Это я сейчас понимаю, что он помочь хотел. А тогда быковал страшно. Арсений, не выдержав, одной рукой начинает Антона ласково гладить по волосам, стараясь поддержать хоть как-то. Само собой, прошлое Антона он изменить не в состоянии, но может попытаться показать, что он больше не один. — Мать когда умерла, я тоже бухать начал по чёрному. А однажды проснулся хуй пойми где вообще. Свинарник вокруг страшенный. Рядом тело какое-то обдолбанное. Не в смысле, что я трахался хер пойми с кем, до этого, к счастью, не дошло. Просто по синьке как обычно бывает: где наебнулся, там и уснул. И вот лежу я, обтекаю и понимаю, что я родаков так сильно ненавидел, а сам нихуя не лучше оказался. Ну и понял, что так нахуй нельзя жить. Нашёл тётку какую-то троюродную, она согласилась опеку на этот оставшийся год надо мной оформить. Нормальная, кстати, оказалась. Другая бы под шумок недвигу продала, а она даже заботиться пыталась. Подарки дарила, бабки присылала. Первый родственник, которому на меня не поебать было. Ну я и понял, что не ради себя, так ради тёть Маши должен человеком стать. Потому и в консерву пошёл. А тебя встретил и понял, что ты такой же. В смысле, даже себе ненужный. И меня это так проняло, что я решил, что раз своё дерьмо в прошлом никак не могу исправить, то хоть тебе в настоящем попробую как-то помочь. Можно было бы как-то уязвиться, осознав, что Антон на Арсения обратил внимание из жалости. Но правда в том, что это никогда и не было тайной. А от жалости той давно ничего не осталось. Их совместная жизнь, может, и покажется кому-то странной, но она наполнена теплом и какой-то почти семейной атмосферой. Арсений не уверен, что это нормально — делить одну кровать с другом. Но других спальных мест в квартире нет, так что выбирать не приходится. Впрочем, Арсений бы соврал, если бы сказал, что испытывает какой-то дискомфорт. В комнате, где он жил девятнадцать лет, ему постоянно не хватало личного пространства. В новом доме ему комфортно даже несмотря на то, что в распоряжении у него есть лишь половина двуспальной кровати, да и ту спящий Антон периодически пытается отвоевать назад. Арсений часто просыпается, придавленный чужими конечностями. Но он действительно не видит в этом ничего неприятного или неправильного. Это же Антон, о какой неправильности может идти речь? Ещё Арсению, неожиданно для него самого, понравилось готовить. Из Антона кулинар, мягко говоря, посредственный. А вот Арсению даже сложные блюда удаются с первого раза, а процесс готовки оказывает на него какое-то медитативное воздействие. В новой жизни Арсению приходится работать. Антону удаётся выбить другу место в музыкальном магазине, где он подрабатывает сам. И, казалось бы, человеку, родившемуся с золотой ложкой во рту, такая работа должна даваться тяжело, но Арсению нравится. Он рад, что может оказаться в чём-то полезным. Перебравшись к Антону, Арсений мысленно попрощался с учёбой в консерватории. Но Антон настоял на том, чтобы они оба продолжили посещать занятия. Вернее, он не давил так, как отец, а позволил Арсению самому выбрать, мягко напомнив, что классическая музыка всё же остаётся не меньшей его страстью, чем рок. И предложил не отказываться от своей мечты, чтобы не отдавать её просто так отцу. И Арсений не мог не согласиться с этими аргументами. Рядом с Антоном вообще все проблемы кажутся решаемыми. Мир больше не является чем-то непонятным и враждебным. Напротив, Антону как будто удаётся раскрасить его яркими красками, словно он художник. — Бля, Арс, — лениво тянет Антон, возвращаясь к своему прежнему легкомысленному настрою. Несмотря на то, что тяжёлый разговор вроде закончен, Арсений продолжает аккуратно перебирать чужие кудри, и никто не решается увеличить личное пространство. Арсению хорошо и спокойно вот так сидеть с Антоном. — А что, если нам собрать собственную группу? — Ты имеешь в виду рок-группу? — недоверчиво интересуется Арсений, замерев на секунду. Ему не кажется, что он готов всерьёз играть на гитаре, несмотря на то, что занимается он регулярно и с большим рвением. Но, нельзя исключать, что это в нём говорят комплексы, привитые отцом. — Ну не в консерве же квартет, — закатывает глаза Антон. Он поворачивается к Арсению, полный деятельного энтузиазма. Расстояние между их лицами очень небольшое, сантиметров двадцать. И Арсений вдруг понимает, что был бы не прочь его сократить. Мысль эта появляется у него не в первый раз, но Арсений прекрасно осознаёт, что своими действиями Антона, пожалуй, напугает. Да, у него напрочь стёрто понятие о личном пространстве, но это ещё не значит, что он должен чувствовать то же, что чувствует Арсений. — Есть у меня один знакомый, у которого можно арендовать электроскрипку тебе. Вот прикинь, будешь как Маша из КИШа. — Напоминаю, что её карьера сложилась не слишком удачно, — морщится Арсений, потому что сравнение ему очень не нравится. С русским роком у него до сих пор сложные отношения, да и в мечтах о рок-группе он представлял себя всё же гитаристом. Антон же смотрит Арсению в глаза и зачем-то напевает: — Ты теперь моя, навсегда моя, — само собой, Арсений знает безумную теорию Антона о том, песня «Мария», нехарактерно рассказывающая не мрачную сказку, а историю о вполне бытовом убийстве девушки безответно влюблённым в неё другом, связана с уходом скрипачки из группы. Антон, рассказывая эту историю, уход назвал «исчезновением», понизив голос. Знает Арсений и то, что в реальности у скрипачки всё хорошо, просто Антону жизненно необходимо выдумывать какие-то байки. Но вот конкретно в этот момент, учитывая преступно небольшое расстояние между ними, Арсению очень странно слышать слова Антона. И он тонет в его глазах, которые так любит. Тонет в собственных чувствах, с которыми давно не понимает, что делать. Иногда, в такие вот моменты Арсению кажется, что Антон чувствует нечто похожее. Но других намёков на это Арсений не замечает, а задать вопрос напрямую он не готов. Да и вряд ли будет. — Да не дуйся ты, — Антон шутливо щипает Арсения за бок, разрушая магию момента. — На гитаре в местной тусовке любой дурак может лабать, а вот на электроскрипке хуярить — это уровень. Комплимент звучит не особо утешающе. Впрочем, возможно дело в том, что Арсений просто хотел побыть подольше в атмосфере, создающей иллюзию того, что между ним и Антоном может быть возможно что-то большее, чем дружба. — И как ты себе это вообще представляешь? Будем не группой, а дуэтом? — ехидничает Арсений, в очередной раз запихивая собственные неуместные чувства подальше. — Не, я могу ребят подтянуть. У меня друг, Димка, ну, тот, который грек, отличный басист. Не стереотипный, — уточняет Антон, заметив лёгкую усмешку Арсения. — А у него есть знакомый ритм-гитарист, Серёга. Говорят, что пиздатый. Ну и барабанщика я одного охуенного могу попробовать к нам позвать. На последнем предложении Антон мрачнеет, но Арсений не решается узнать причину. В конечном итоге, Антон сегодня и так рассказал о себе больше, чем за все предыдущие месяцы. Удивительно, но имя Сергей не вызывает у Арсения никаких неприятных ассоциаций. Оказывается, он ощутимо преувеличивал степень власти, которую над ним имел отец. Зато фраза «друг Димка» вызывает в груди неприятное чувство, очень похожее на ревность. Про друга этого Арсений слышал неоднократно, но до сих пор не видел лично. Словно Антон пытается скрывать Арсения ото всех. И поэтому непринуждённое упоминание друга задевает Арсения куда больше, чем хотелось бы. — Кстати, а почему ты его ни разу не приглашал сюда? — всё же не удерживается Арсений от вопроса. Антон то ли не замечает плохо скрытую ревность в голосе Арсения, то ли намеренно её игнорирует. — Да мы в последнее время с ним вообще не виделись, — спокойно поясняет он. — Из-за работы и консервы как-то нихуя времени нет, даже на лучшего друга. Эти слова делают ещё больнее, потому что теперь у Антона отчаянно хочется спросить: «если он тебе лучший друг, то я тогда кто?» Но Антон не только прямолинейный, он ещё и до невозможности проницательный: вечно читает Арсения, как открытую книгу. — Ты — совсем другое, — тихо говорит Антон. Он не отводит взгляда, но как-то непривычно нервно сглатывает. И выглядит так, словно хочет сказать что-то ещё. Сердце у Арсения от этого бешено колотится о грудную клетку. — Ну, мы ж живём вместе. Так что ты мне почти как брат. Антон — прямолинейный человек. Врать в таких вопросах он не умеет совершенно.

***

Первый концерт оказывает на Арсения нереальный эффект. Он никогда не испытывал ничего подобного во время выступлений в музыкальном колледже или консерватории. И вряд ли испытает, потому что у рок-концертов есть своя, неописуемая энергетика. Если говорить совсем уж по справедливости, то полноценным концертом назвать это они не могут. Их группа сыграла всего четыре трека, из которых три — это каверы, и только один — собственного сочинения. Это плод коллективного творчества, потому что барабанную партию написал тот самый Макар, который вообще-то Илья. Антону пришлось пересилить себя, когда он звонил бывшему другу, чтобы предложить встретиться. Неожиданно для подстраховки он взял с собой на эту встречу Арсения. И, признаться честно, не привыкший доверять людям Арсений сначала боялся, что встреча пройдёт болезненно. Но Макар оказался классным парнем. И был искренне рад видеть Антона. Из-за этого от сердца отлегло и у Арсения. По крайней мере, у Антона снова появляются люди, которым он нужен без каких-либо оговорок, таким, какой он есть. Но, наверное, никто не может в этом соперничать с самим Арсением. Ему Антон не просто нужен, он ему необходим. Возвращаясь к песне, стоит отметить, что Арсений, не без помощи Серёжи, готовил партии для остальных инструментов, Антон занимался всем, что связано с вокалом, а текст, неожиданно, написал Дима. Оказалось, что у него незаурядный поэтический талант, который он успешно скрывал даже от лучшего друга. Арсений опасался, что будет ревновать Антона к остальным участникам группы. Но сам как-то легко и непринуждённо сошёлся с парнями, обнаружив, что вовсе не является интровертом. О семье же Арсений если и вспоминал, то как о страшном сне. Да и воспоминания эти казались нечётким, словно психика старалась от них избавиться изо всех сил. Впрочем, один раз ему даже написала Марго. Из вежливости поинтересовалась, есть ли у него место, где он может жить. А потом сообщила, что отец вычеркнул его из завещания. Эта новость Арсения не задела совершенно. Он, правда, не понимал, на кой чёрт отцу в пятьдесят лет подробное и нотариально заверенное завещание. Но его этот вопрос не слишком занимал. Даже если бы оказалось, что Арсению вдруг причитается какое-то наследство, то он бы отказался от него. Семья у него теперь совершенно другая. И странно было бы предать её ради каких-то материальных ценностей. Да и сам Арсений теперь совершенно другой. И в день, когда они с Антоном наконец исполняют общую мечту о выступлении на большой сцене, каждая клеточка тела Арсения наполняется невероятным коктейлем из адреналина, дофамина и чего-то подозрительно похожего на эндорфин. В особенный восторг его приводит осознание того факта, что Антон чувствует то же самое. Глаза у него совершенно шальные и влюблённые. Антон влюблён в музыку, влюблён в жизнь. А Арсений безнадёжно влюблён в него. И хотя бы на сцене он может этого не скрывать, восхищаясь тем, какой Антон ослепительно, почти до боли красивый. И Арсения ведёт от того, насколько он ему родной. В том душном мае Арсений даже предположить не мог, насколько круто этот человек перевернёт всю его жизнь и изменит личность. И, возможно потому, что лавина ощущений захлёстывает Арсения с неконтролируемой силой, после выступления происходит ЭТО. Антон, который ведёт себя громче, чем обычно, кажется неожиданно даже для себя самого, затаскивает Арсения в какую-то тесную подсобку, предназначенную для персонала. И совершенно точно не предназначенную для трезвых в классическом понимании этого слова, но опьянённых по факту музыкантов. В подсобке реально тесно. А ещё темно. И Арсений чувствует, как его опаляет горячее дыхание Антона. Предчувствие того, что сейчас произойдёт нечто особенное, захватывает Арсения. И он готов послать всё к чёрту и притянуть Антона к себе, чтобы наконец сделать то, о чём так давно мечтал. Но Антон делает это сам, начиная поцелуй напористо и горячо. До этого момента Арсению ни с кем целоваться не доводилось, но он компенсирует неопытность искренностью и запальчивостью, безотчётным желанием показать всю эту невысказанную влюблённость, что копилась в нём месяцами. Антон останавливаться не думает, углубляя поцелуй. И, похоже, его всё устраивает. Он совершенно бешеный, жадный, обжигающий. И выглядит всё это так, словно Антон дорвался наконец, отпустив себя. Он втягивает нижнюю губу Арсения, отчего голова у того идёт кругом. Там пусто и нет ни одной связной мысли. Он прижимает Антона ближе, словно пытается срастись с ним к чёртовой матери, потому что даже этой близости оказывается недостаточно. Арсению мало Антона. Арсения ведёт. Он теряется в ощущениях и этом моменте, и сейчас нет ни единой силы, которая заставила бы его отстраниться. А потом Антон отшатывается также неожиданно, как и начал этот поцелуй. Глаза успели привыкнуть к темноте, поэтому Арсений хорошо различает его лицо. Антон выглядит пугающе серьёзным. И в его взгляде плещется настоящий ужас. — Блядь! Это не совсем то восклицание, которое Арсений мог бы предвидеть после своего первого, мать его, поцелуя. Но Антон всё повторяет: — Блядь. Блядь. Пиздец. Ебаный нахуй пиздец. — Все в порядке? — по-дурацки интересуется Арсений, хотя не нужно быть гением, чтобы понять, что не в порядке примерно ничего. Вместо ответа Антон прижимает Арсения к себе, чем сбивает с толку ещё больше. Он прячет лицо, уткнувшись в его шею, и начинает сбивчиво бормотать какие-то неясные извинения. Арсений окончательно перестаёт понимать, что вообще происходит. Если бы он не знал, что Антон самый ярый блюститель здорового образа жизни в их группе, то подумал бы, что тот что-то принял. Это безумие в чистом виде. И этого намного больше, чем Арсений способен вынести. Он мог бы потребовать объяснений, но вдруг отчётливо понимает, что Антон к ним просто не готов. Он определённо не в том состоянии, чтобы выдать какую-то осмысленную реплику. Более того, на секунду Арсению кажется, что Антон находится на грани панической атаки. В этот момент он абсолютно уязвим и цепляется за Арсения так, словно от этого зависит его жизнь. Когда они выходят из подсобки, Антону всё же удаётся взять себя в руки. Его выражение лица больше не передаёт абсолютный ужас, но на нём застыла вина. А Арсений же продолжает чувствовать на губах фантомный поцелуй. Домой они возвращаются в гробовом молчании. Арсений не хочет на Антона давить, честное слово. Но он правда очень беспокоится. А ещё он приходит к неутешительному выводу, что Антона в моменте просто накрыл избыток эмоций, а потом он осознал, что именно творит и банально испугался. Это понимание делает больно, но Арсений слишком озабочен состоянием Антона, чтобы позволить этой боли превратиться в страдания. Арсений никогда не тешился себя иллюзией о том, что Антон не гетеро. Если учесть, что влюблённость в него стала для самого Арсения откровением, было бы странно заводить какие-то разговоры об ориентации. Обдумывая свои чувства, он пробовал представить на месте Антона какого-то другого парня, но закономерно обнаружил, что не может. Нет, отвращения ему такая мысль не принесла. Но Арсений вполне однозначно осознал, что это было чем-то неправильным. Это нормально, что Антон не чувствует того же. Арсений успешно контролировал свои чувства до этого, и сможет делать это даже после поцелуя. Но им всё равно придётся обсудить произошедшее, потому что недосказанность может разрушить всё. А Арсений слишком дорожит тем, что имеет. И готов сохранить это любой ценой, даже если для этого ему придётся получить подтверждение того, что он для Антона — просто близкий друг. Но Антон, кажется, говорить вовсе не намерен. Он курит на балконе сразу несколько сигарет подряд. А затем, вернувшись в комнату, забивается в угол за компьютерное кресло и искоса бросает на Арсения виноватые взгляды. Совершенно точно пытается быть незамеченным, но Арсений всё равно замечает, потому что и сам пялится, причём абсолютно в открытую. Окончательно Арсений не выдерживает, когда Антон начинает устраивать себе спальное место на полу. — Так, — вздыхает он, понимая, что ситуацию нужно как-то решать. И срочно. — Что происходит? Лицо у Антона становится настолько несчастным, что Арсений почти готов откатить всё назад. Он почти физически ощущает, что Антону сейчас больно. И, чёрт побери, мысль о том, что он является причиной этой боли, сводит Арсения с ума. — Ничего, кроме того, что я еблан. Это лишь подтверждает подозрения Арсения насчёт того, что Антона испугал внезапный поцелуй с парнем. Наверное, это даже логично. Неблагополучная среда, в которой рос Антон, должна была наложить на него свой отпечаток. Конечно, открытой гомофобии он никогда не демонстрировал, но вряд ли её нет. — Послушай, — начинает Арсений, стараясь говорить как можно более спокойно и ласково. — Я понимаю, что ты поддался эмоциям и испугался, но это не делает тебя каким-то плохим человеком. Эта ситуация не повлияет на нашу дружбу. О слово «дружба» Арсений предательски спотыкается, но надеется, что это было не так уж очевидно. Он не знает, насколько верные слова ему удалось подобрать в сложившейся ситуации. — Бля, — вздыхает Антон даже как-то протяжно. — Арс, ну вот какого хуя ты такой хороший? Лучше б ты мне по ебалу дал. Никаких причин бить Антона из-за случившегося Арсений не видит. И перестаёт понимать, как можно помочь тому в возникшем кризисе. Что, блядь, в такой ситуации делать? — За что? Ты ошибся. Такое может случиться. Даже если статистически именно поцелуи между парнями на эмоциях происходят не слишком часто. Собственные чувства Арсений при этом старается задвинуть куда подальше, потому что на самом-то деле на языке упорно крутится: «Я не считаю это ошибкой», «Мне понравилось» или «Я влюблён в тебя так сильно, что это напоминает помешательство». Но это не те слова, которые могут помочь Антону успокоиться. — Я не считаю это ошибкой. На секунду Арсению кажется, что он облажался и умудрился всё-таки произнести опасные слова вслух. Но потом до него доходит, что это сказал Антон. И это шокирует. — Я не считаю свой поступок ошибкой. Меня совершенно не беспокоит, что я поцеловал парня. Но я не должен был целовать тебя. — А… почему? Мозг Арсения начинает работать на полную мощность, потому что он отчаянно ищет хоть какое-то объяснение. Может ли быть так, что у Антона взгляд на ситуацию одновременно и похож, и абсолютно полярен? То есть, может ли быть так, что в целом ему с парнями целоваться нравится, но не конкретно с ним? — Да бля, потому что так поступают только конченные уебаны. Нельзя подкатывать к человеку, который выбрался из дерьма и доверился тебе. Это, сука, низко. О боже. Арсений совершенно забыл, что у Антона в голове уникальная вселенная. Он допустил множество вариантов, пытаясь понять, что заставило Антона так расстроиться. Но никогда бы даже не предположил, что причина в этом. — Но мне понравилось. От информации о своей влюблённости Арсений пока воздерживается, понимая, что Антон ему вряд ли поверит. Он даже после этого заявления вздыхает вовсе не с облегчением, а с ещё большей горечью. — Да ещё б тебе не понравилось, — морщится Антон и нервно обнимает себя за плечи. — Я ж нахуй осознаю, что это твой первый поцелуй. Как минимум, тебя сейчас взволновали новые ощущения. Только вот меня это делает вдвойне мудаком. Арсений, которому, вообще-то через три с небольшим месяца исполнится двадцать лет, вдруг чувствует себя ребёнком. По крайней мере Антон почему-то относится к нему так, словно он не может принимать здравые решения и способен легко поддаться чужим манипуляциям. — Да почему ты, блядь, так говоришь?! — злится Арсений против воли, потому что разговор сворачивает вообще не в то русло. И чем дальше, тем хуже. — Потому что, Арс, я достаточно знаю о твоей семье, чтобы понимать, что оказался первым человеком, который отнесся к тебе с добротой. И, конечно же, ты чувствуешь из-за этого благодарность и привязанность ко мне. Возможно даже думаешь, что ты мне чем-то обязан. Только это нахуй вообще не так. И я не хочу пользоваться твоей уязвимостью, — эти слова звучат почти как признание. Долгожданное, практически невероятное. — Даже если тебе могут нравиться парни, Арс, это не означает, что это должен быть я. Господи, как же всё, оказывается, закономерно. Не жили они как два друга никогда. Скорее были двумя влюблёнными придурками, боящимися признаться в этих чувствах. — Антон, — Арсений подходит к нему и осторожно берёт за руку, переплетая пальцы. — Не нравятся мне парни. Мне нравишься ты. Твои прикосновения. Твой голос. Твои удивительные истории. Твоя музыка. Мне нравится жить с тобой. Мне нравится то, как ты обязательно во сне прикасаешься ко мне, словно для того, чтобы убедиться, что я рядом. — Ага, — мрачно заключает Антон. — Только ты путаешь привязанность с влюблённостью, понимаешь? Арсений не понимает. Почему, ну почему, чёрт возьми, Антон упрямо не хочет его услышать? Да, этот поступок, безусловно, очень благородный и ответственный. Но Арсений-то знает, что влюблён в Антона. Это чувство невозможно ни с чем перепутать. — Господи, — раздражается Арсений. — Да хватит держать меня за долбоёба! Я, безусловно, благодарен за всё, что ты для меня сделал. Но ушёл из дома не потому, что всё стало совсем плохо. Я понимал, что мне нужно выбирать. И выбрал тебя. И потому пришёл именно к тебе, хотя мог пойти куда угодно. Ты был причиной всего, что произошло. Это всегда был ты, Антон. И вдруг Арсения осеняет, что Антон боится ранить не только его, но и себя. Он сросся с масками, за которыми прячет душу. И, быть может, просто не готов подпустить к себе кого-то ближе. Хотя, блядь, казалось бы, куда ещё ближе-то? — И что нам теперь делать? — как-то совершенно беспомощно спрашивает Антон. Арсений привык, что рядом с ним все проблемы кажутся решаемыми, потому что Антон действительно всегда берёт на себя львиную долю ответственности. Но именно сейчас он в полной мере показывает свою уязвимость. Тот мальчик, о котором Антон рассказывал как-то раз, оказывается, совершенно не готов к тому, что может оказаться кому-то по-настоящему нужен. — Думаю, сейчас нам нужно пойти спать, — предлагает Арсений, неожиданно почувствовавший, что всё в будущем у них будет хорошо. Раз уж в холодном, не знающем пощады городе-миллионнике они умудрились найти друг друга. — И, если ты не против, лично я хочу нормально обниматься. А завтра у тебя будет время подумать, чего ты сам хочешь в этой ситуации. А не о том, что ты якобы должен делать. И Антон сдаётся. То ли под напором аргументов, то ли потому, что наконец осознаёт, что продолжать гнуть свою линию и спасать от себя того, кто в этом спасении вовсе не нуждается — глупо. И, кажется, всё же делает то, чего действительно хочет. Он снова целует Арсения, и на этот раз в этом нет никакого отчаяния и попытки украсть немного счастья. Это и есть счастье.

Я родился, чтобы ты Улыбался иногда. Я родился, чтоб тебя На глаголы рифмовать. Я родился, чтобы ты Смог себя за все простить. Я родился в этот мир, Чтоб тебя в нем полюбить