завтра х вместе

Ёнджуну идет водить. Сидя за рулем старого, уже попавшего дважды в аварию Шевроле, он не старается казаться крутым и не строит из себя невесть что. Просто он сам по себе такой: вроде простой, но одновременно с тем совершенно необычный. Бомгю бы назвал его чудесным, восхитительным, необыкновенным. Бомгю бы, честно говоря, все лестные эпитеты на всех языках мира выучил, чтобы каждый день делать ему комплименты. Третий день в дороге ощущается целой вечностью. Узкая проезжая часть с обеих сторон покрыта густым темным лесом, укрывающим их от лишних глаз: они мчатся по автотрассе в неизвестном им направлении в попытке сбежать. От проблем, от усталости, от рутины и от окружающих их людей. Не видя, что проблема вовсе не в них. Проблема — друг в друге, и самые их злейшие враги — они сами. Они тянут друг друга на дно, но Бомгю нравится захлебываться в этой пучине, в ледяной воде, касаясь ногами песка. До тех пор, пока рядом есть Ёнджун, пока он утягивает его за собой и обнимает позже — так тепло и тесно, как если бы они были друг другу всем.Наверное, так и есть, иногда думает Бомгю. Наверное, я значу для него так же много, как он для меня, и он без меня не выживет тоже. Бомгю медленно распевает Space song в такт хрипящему радио и нескончаемо радуется всему, что видит вокруг: лысым громоздким деревьям, серой дороге с выцветшей за зиму бело-желтой разметкой, покосившимся и поржавевшим дорожным знакам. Он не знает, где они едут, и Ёнджун не знает тоже: они выкинули телефоны в бушующие воды океана на обрыве в первый день их бесконечного путешествия. Он пытался разобраться в бумажной карте, по которой они решили ориентироваться, как если бы жили на сорок лет раньше, но у него ничего не получилось. И сейчас, когда луна уступила место солнцу в небе, а грозовые тучи сползлись со всех сторон и укрыли их в сером мраке, они ориентировались интуитивно. — Ты как? — Ёнджун поправил ставшие уже грязными волосы пятерней и посмотрел так мягко, так ласково, что хотелось расплавиться. Бомгю в ответ смог лишь кивнуть, — Точно? Он сжал в руке его колено и погладил по оголенной шортами коже. Легко совсем, не вкладывая никакого подтекста в свой исключительно дружеский жест. Бомгю это ненавидел. — Останови машину, — попросил он. У них не было надобности останавливаться: бензина хватало, а в округе не было видно ничего, кроме сухих деревьев, и не проехало ни одной машины. Едва перевалило за восемь часов утра. Ранним утром в пришедшей весне люди сидят дома, ходят на работу и поступают в университеты, а Бомгю и Ёнджун останавливаются на обочине пустой автотрассы, будто так и должно быть. — Дай сигарету, — Бомгю сам потянулся к карману чужих джинсовых шорт и вытянул помятую пачку. Сигареты заканчивались, денег тоже было не густо — оставалось только надеяться, что они наткнутся на пустой дом по пути. — Я сейчас усну, — пожаловался Ёнджун. Он растер лицо ладонями и забрал предложенную сигарету. — Тогда пусти меня за руль, — на нем не работали плаксивые фразы, они его только бесили. Бомгю все равно позволял себе дурачиться. Знал, что непременно получит. — Нет, — отрезал Ёнджун. Он никогда не пускал его за руль. Спорить с ним было бесполезно. — Тогда давай отдохнем. Ёнджун устало кивнул и откинулся на спинку. Он откатил сидение назад и вытянул ноги: места едва хватало, чтобы их выпрямить, и в заснуть в этой неудобной позе было почти невозможно. Из открытого окна пассажирского сидения в салон задувал холодный ветер. Бомгю поежился и укутался в куртку посильнее, поджал под себя ноги, повернулся на бок. Наблюдая за Ёнджуном, он почти погружался в сон и забывал о всех проблемах, преследующих их. Об ищущих их родителях и друзьях, о потерянной работе, о невыносимой ломке: по Ёнджуну, который, кажется, так близко, но одновременно с тем слишком далеко; по себе прежнему — веселому и беззаботному, не знающему ничего плохого. Иногда он хочет вернуться назад и начать все сначала. Иногда ему кажется, что с ним по-другому быть не может. — Как думаешь, я бы поступил? — он знает ответ: слышал его сотню раз. Каждый раз надеялся, что Ёнджун ответит иначе. — Там не место таким, как ты. Бомгю кивает и не может заставить себя отвернуться. У него слезятся глаза, но заплакать не получается: чувства должны быть под замком. — Они тебя не заслуживают, — добавляет Ёнджун. Бомгю так и не понял, какой смысл он вкладывает в эту фразу. Он всегда любил танцевать. Думал, что справляется отлично: пластичное тело в отражении студии красиво изгибалось в такт музыке, самые сложные приемы давались ему так легко, будто он был для танцев создан. Красивый, высокий и худой, он идеально подходил под картинку танцора, который смог бы заслужить славу. Ту, о которой он так мечтал, пока не встретил Ёнджуна. — Может, это я их не заслужил, — он обнимает свои колени и, наконец, отворачивается. — Может. Во мраке дождливого утра он физически ощущает свое одиночество и никчемность. Человек, к двадцати годам не достигший ничего хорошего в жизни, он может лишь наблюдать за кружащими над лесистой дорогой стервятниками и выкуривать последние сигареты в надежде, что хоть что-то изменится. Но он не прикладывает к этому никаких усилий. — Иди сюда, — зовет Ёнджун. Бомгю не может ему не подчиниться. Он властно сжимает в ладонях его бедра, скользит пальцами под кромку свободных шорт и царапает кожу. Довольный, как наевшийся сметаны кот. Иногда Бомгю кажется, что старшему от него ничего кроме физического контакта и не нужно. Возможно, он прав. Возможно, нет необходимости обманывать себя и надеяться на что-то большее. — Чего загрустил? — Ёнджун шепчет так тихо, что его едва слышно. Бомгю слышит и не может ответить. Он наклоняется, целует мягко и медленно, растворяется в ощущении ледяных пальцев на своем теле, горячем дыхании и тихой похвале: — Такой прекрасный, — в шею, в ключицы вместе с легкими укусами и поцелуями. Бомгю от его слов чувствует себя, наконец, кому-то нужным. Ёнджун не заботится о том, чтобы его раздеть, не закрывает окно на просьбу это сделать из-за страха оказаться замеченными редкими сонными водителями, не растягивает достаточно, чтобы не было больно. Он торопливо, но одновременно с тем трепетно-нежно двигается изнутри, лишь расстегнув свою ширинку и слегка приспустив их шорты, чтобы было удобно, и царапает бедра. Откидывает голову, тяжело дышит, не позволяет себе стонать. Дает Бомгю себя целовать и не возражает, когда в подступающем, слегка болезненном оргазме он сдавливает его шею и впивается в губы зубами, чтобы заглушить свой голос. — Красивый, — шепчет Ёнджун, убирает отросшую каштановую челку с глаз, — Самый красивый на свете. Бомгю плавится и, наконец, позволяет себе заплакать. Не знает от чего: от всего разом навалившегося или от того, как трепетно Ёнджун с ним обходится. — Ты же знаешь, я не люблю, когда ты плачешь, — шепчет он, а Бомгю слышит: я не люблю, когда ты разводишь сопли. Он стирает влагу с глаз, сползает с чужих колен, поправляет шорты и отворачивается к окну. В салоне пахнет спермой и едким дымом дешевых сигарет, а его тошнит не от запаха. От себя, принимающего его слова за чистую монету. — Прости, — просит он и заставляет себя успокоиться. Ёнджун простит, обнимет и сам позже извинится за все свои слова и действия. И только ради этого Бомгю ждет вечера. Они заезжают за парковку придорожного мотеля, прячась от камер видеонаблюдения и лишних глаз в тени раскидистого клена. Ёнджун ничего не говорит, но Бомгю понимает его и без слов: действовать тихо и следовать за ним, не мешкать и не мешать. Старший достает ключи из зажигания, ставит машину на ручник и аккуратно закрывает дверь. Звук сигнализации разрывает тишину вокруг: с лысых деревьев разлетаются редкие птицы, сигнал эхом отдается по пустому лесу. Бомгю спешит за Ёнджуном с легким волнением и азартом: ему еще ни разу не доводилось увиливать от камер и проникать на запрещенную территорию. Он ни разу не вскрывал двери мотельных комнат и не прятался внутри от того, что денег не хватало даже на самую дешевую комнату. Единственная живая радость за весь прошедший день: как ребенок с самой красивой игрушкой, он до трепета в сердце радовался их авантюре. Старался не светить улыбкой перед уставшим Ёнджуном слишком сильно, но едва сдерживал себя. — Не включай свет, телевизор на минимальную яркость, свет в ванной только когда закроешь дверь, — проинструктировал тот. Бомгю ему кивнул. Он не смог сдержаться и крепко его обнял — уткнулся носом в шею, прижался всем телом и сжал в пальцах одной руки его бритый затылок. От эмоций, что он испытывал сейчас, слегка подкашивались ноги. — Завтра уйдем отсюда, — прошептал Ёнджун в его макушку. В его голосе слышалась улыбка и довольство собой. Бомгю такого его обожал. — Помойся со мной, — попросил он. Ему больше не было одиноко и не было страшно, но нестерпимо хотелось, чтобы Ёнджун был рядом. Чтобы так же обнимал, целовал чувствительную шею и позволил касаться себя больше и дольше, чем обычно. Но Ёнджун не сильно любил, когда Бомгю его касался, и он не удивился, когда ему отказали. Когда старший помотал головой, отстранил его за плечи и пообещал, что они вместе поспят. Бомгю кивнул. Он давно смирился с этим и не сильно надеялся на большее. Горячий душ стал для него спасением после трех суток в машине, Ёнджун ушел мыться следом за ним. Бомгю не мог поверить в происходящее. Их путешествие — побег, — оказался морально сложнее, чем он представлял себе. Окрыленный мыслью быть с Ёнджуном, сбежать с ним, куда глаза глядят, он не задумался о последствиях. Не было мыслей о том, как сильно он заскучает по друзьям, как тяжело будет свыкнуться с мыслью, что это — точка невозврата, пересекая которую он рискует оставить позади всю свою жизнь. И, хоть он и чувствовал себя как никогда свободным, эта свобода давалась тяжело. Высказаться об этом было некому. Когда он попытался пожаловаться Ёнджуну на скуку, тот перебил его и сказал, что не заставлял с ним убегать, только выбора у Бомгю не было: он, как одержимый, не был готов расставаться, но понимал, что Ёнджун все равно уедет. После увольнения с престижной должности из-за прогулов и опозданий от похмелья, он опустился на самое дно. На то, по которому с ним было приятно ходить. Вечер за вечером проходили в компании алкоголя за играми и сериалами, и Бомгю это по-началу нравилось. Они делили один диван на двоих, много целовались, разговаривали и любили друг друга так сильно, что закрывались глаза сами на все плохое. У Ёнджуна было достаточно денег, чтобы обеспечить его — продавца из круглосуточного магазина, мечтающего о карьере танцора, — всем необходимым. Сейчас им не хватало денег даже на сигареты. — Надо что-то придумать, — предложил Бомгю, когда они легли в кровать. Из-за закрытых плотных штор не было видно даже их очертаний. — Я могу играть за деньги, а ты петь. Ёнджун фыркнул, прижал его спиной к своему животу и уткнулся носом в волосы на затылке. — Я придумаю что-нибудь, — пообещал он. Слишком гордый, чтобы согласиться на чью-то помощь и показать себя слабым, неспособным найти деньги. Бомгю не стал спорить и кивнул. Ему нравилось ощущать тепло его тела позади, нравилось, как талию обвивала рука, как ладонь скользила по впалому животу под тканью свободной футболки. Ёнджун в такие моменты был с ним особенно нежным: он будто боялся нарушить эту осязаемую атмосферу спокойствия и нежности, одновременно с тем извиняясь за то, как повел себя с утра. Бомгю был готов простить ему все. Бомгю любил его так сильно, что поджимались колени. — Спи, — шепнул Ёнджун в ухо. От его дыхания у Бомгю по телу прошли мурашки. Спать совершенно не хотелось: Бомгю дремал почти всю дорогу, изредка просыпаясь и подпевая хрипящему радио, рассматривая пустынную дорогу и выискивая в видах вокруг хоть что-то интересное. Когда ничего не находилось, он снова проваливался в неспокойный сон, оттого сейчас чувствовал себя бодрым и готовым на любые свершения. Но Ёнджун устал, и беспокоить его совершенно не хотелось. Из-за плотно закрытого окна доносились крики птиц и тихий шум иногда проезжающих машин. Из дыр в рамах в комнату задувал холодный сквозняк. Бомгю жался к Ёнджуну в поисках тепла, но больше, чем согреться, он просто хотел чувствовать его рядом с собой. Такого живого как, кажется, никогда раньше, хоть и поломанного произошедшими в жизни событиями. Теперь, когда они убежали от большого города, рутины и окружающих их людей, старший выдохнул — это было видно даже по его уставшему осунувшемуся лицу. По тому, что больше не было ссор, не было размолвок и даже замечания с его стороны стали редкими. Казалось, еще пару дней, и они бы крупно повздорили и разошлись по разным сторонам баррикад, хотя даже не находились в отношениях. Они друг друга не любили так, как надо. Их любовь не была такой чистой и искренней, она была созависимой — и Бомгю это понимал так хорошо и ясно, как солнце на не скрытом тучами небе. Как звезды сейчас, когда ветер сдул остатки грузных облаков и явил созвездия, в которых он никогда не разбирался. Однажды он хотел показать Ёнджуну звезды. После неудачной попытки идею оставил. — Хён, — зовет он, даже не надеясь на ответ. Ёнджун уже тихо сопит в волосы на затылке и почти не шевелится, лишь изредка дергается во сне. Бомгю скучно. Бомгю одиноко, — Проснись, хён. Он переворачивается в кольце рук, обнимающих его тело, во мраке помещения едва разглядывает плотно сжатые глаза. Ёнджун во сне хмурится. — Проснись, Ёнджун, — снова пытается Бомгю. В этот раз попытка венчается успехом: Ёнджун медленно открывает глаза и переворачивается на спину, растирая лицо. — Что? — отзывается он. У Бомгю нет идей, как оправдать свой поступок, но от радости и довольства тем, что теперь он не один, он говорит первое пришедшее на ум: — Мы могли бы друг друга любить? — и эта фраза, только появившаяся в голове и тут же озвученная, ранит его как острым лезвием хорошо заточенного ножа. Он осознает это сразу же. Мама всегда говорила ему сначала думать, потом говорить. — Не знаю, — вопреки страхам отвечает Ёнджун. Он смотрит в потолок, но руку, на которой Бомгю лежит, из-под него не достает. Бомгю ломается изнутри и старается это скрыть, только вряд ли получается — он всегда для всех был открытой книгой. Для Ёнджуна — и подавно. — Почему? Я уже люблю тебя, — он не находит лучшего момента для такого, казалось бы, очевидного признания. Сейчас, или никогда. Потом будет поздно, но не для них — для него самого. — Почему ты не можешь полюбить меня в ответ? Бомгю вспоминает их первую встречу, их взгляды, их поведение, их такую чистую и светлую дружбу. То, как они веселились, как друг друга поддерживали, как любили друг друга любовью, как в самых чистых семьях, и не может найти в воспоминаниях момент, когда все так резко переменилось. — Мы разные, — тихо шепчет в ответ Ёнджун, — я никогда не смогу стать для тебя тем, кого ты хочешь видеть рядом с собой. — Ты уже тот, кого я хочу видеть. Я не хочу никого другого. Ёнджун фыркает и, наконец, достает руку из-под его шеи. Бомгю не может пошевелиться. Он смотрит, как старший садится на край, как поднимает взгляд к датчику дыма и как молча, не говоря ни слова больше, дотягивается до него даже без стула, чтобы закрыть плотной тканью своей банданы. Он подталкивает ее под края датчика и подставляет горящую спичку, чтобы убедиться, что он не запищит. — Он даже не работает, — говорит Бомгю. Говорит, лишь бы что-то сказать. — Перестраховка. Ёнджун прикуривает и пересаживается в кресло в углу комнаты. Справа от него — широкое хлипкое окно, продувающее сквозняком, и в слабом освещении пробивающейся сквозь шторы луны он выглядит нездорово красивым. Бледная кожа, впалые щеки, залегшие под глаза тени и растрепанные, вымытые волосы. Худой, с торчащими из-под выреза белой майки костями и слабо проглядывающими мышцами, как напоминание о тех днях, когда он три раза в неделю посещал спортзал на цокольном этаже офисного здания, в котором работал, и ходил каждое утро на пробежку. Он прикуривает один из двух запасенных косяков и сладко затягивается — трава в его тонких пальцах выглядит изящно. Так быть не должно: он, наркоман и алкоголик, бегущий от проблем, должен выглядеть ужасно в сочетании со своим неопрятным видом и поднятым к потолку уставшим взглядом. А выглядит как чертова модель глянца, от которой у Бомгю внутренности вяжет в тугой узел. — Почему ты так хочешь, чтобы я тебя любил? — между этими фразами проходит меньше минуты, а Бомгю кажется, что целая вечность. — Потому что я люблю тебя, это очевидно, — он борется с желанием отвернуться. Не хочет смотреть и тонуть еще глубже. — Ты эгоист. Я не хочу тебя любить, — его слова — затопивший его окончательно цунами. — Это нечестно. Я поехал за тобой хер знает куда, а ты не можешь даже притвориться, что что-то ко мне испытываешь? У Бомгю кипят нервы. Он злится, так ужасно с ним Ёнджун поступает, но слова — крики, не дозволенные в их положении, — больше наиграны, потому что злость его ощущается как апатия и как смирение. Она тихо сидит внутри и не отступает, даже когда он вскакивает с постели и подходит к Ёнджуну вплотную, протиснувшись между его разведенных в сторону ног и наклонившись к его лицу. — Ты за мной поехал, в том и дело! — шипит Ёнджун. Теперь-то на его точеном лице виднеется то уродство, что так тщательно скрывает его внешность. — Я тебя за собой не тащил. — Ты поставил меня перед фактом, — Бомгю не знает, куда деть руки, и опирается ими на кресло за чужой головой. Без опоры он чувствует, что вот-вот упадет. — У меня и выбора-то не было! — У тебя был выбор, не смей скидывать на меня ответственность. Ты поехал за мной, как влюбленный щенок, и только твоя проблема, что ты не можешь ничего поделать со своей жизнью и тащишься за мной, куда бы я не шел. Бомгю отшатывается от него, как от прокаженного. Таким его и видит — с перекосившимся от злости и яда лицом и зажатой в пальцах тлеющей самокруткой. Бомгю хочется отмыться от его слов, отмыться от прикосновений, которыми наслаждался всего несколько минут назад, но сил хватает только замереть на месте. Он надеется увидеть в чужом лице раскаяние, чтобы успокоить себя: он это со зла, он так не думает на самом деле, — но не видит совершенно ничего. Бомгю забирает самокрутку из его рук, в очередной раз нарушая свое правило не прикасаться к наркотическим веществам, и выходит из номера мотеля в ночную морозную свежесть. В одной тонкой футболке тут же становится холодно, а вернуться не позволяют ни злость, ни гордость, и он идет к железной лестнице сбоку здания, куда едва попадает свет фонарей и ветер дует сильнее. Усаживается на ступеньке, делает три затяжки подряд — мозг расклеивается сразу же, стоит едкому дыму попасть в легкие. Он выдыхает, наблюдает за сочащейся изо рта струйкой дыма и расслабляется: ему всегда нравился процесс курения. Он успокаивал, а наравне с опьяняющим наркотиком дарил чувство внутреннего спокойствия и расслаблял напряженные мышцы. Ёнджун за ним не пошел. Бомгю просидел на лестнице без мыслей не меньше десяти минут и за это время к своему удивлению сумел полностью отойти. Сначала он ни о чем не думал — каждая мысль, залезшая в пустую голову, растворялась вместе с дымом как на ветру. Мозг не был способен о чем-то думать. Теперь, когда он остыл, стало проще. Ёнджун оказался прав. Он не заставлял Бомгю ехать с ним и вовсе не ставил перед выбором: он просто заявил, что уезжает, а то, что у него это вызвало такое сильное чувство одиночества и потери — только его вина. Бомгю старался уговорить его остаться и придумать что-нибудь, вместе справиться с проблемами, и Ёнджун наотрез отказался. Он мог бы отпустить, но сорвался и бросил все. Ничьей вины, кроме его самого, в этом не было. Ёнджун тогда сказал: — Хочешь — оставайся, — и стал паковать вещи из их совместной съемной комнаты. — Я без тебя не смогу, — ответил ему Бомгю. Ёнджун кивнул и сказал: — Сам — не сможешь. Обратись к Субину, он тебя вытащит. Бомгю почувствовал себя никчемным. Он почувствовал себя зависимым, согласился: один он ничего не добьется. Пока его не ведут, пока рядом нет кого-то, кто сможет его контролировать, помогать ему и направлять, он не сможет ничего сделать. Пока рядом нет Ёнджуна, который старше и опытней, который много что повидал в жизни и знает, как справляться с проблемами. Бомгю не видел другого выхода, кроме как поехать с ним. Он идет обратно в номер и тихо входит в прокуренное помещение. Ёнджун лежит к нему спиной на кровати и, кажется, не спит. Обнимая его со спины и прижимаясь всем телом, Бомгю ни на что не надеется. — Прости, я был не прав, — шепотом просит он, лишь бы не усугублять и без того напряженную атмосферу. Ёнджун убирает его руку со своей талии и немного отодвигается. — Не трогай меня, пожалуйста, — просит он. В его голосе — холод и почти отчаянная обида. Бомгю чувствует себя нескончаемо виноватым перед ним.

***

Утром Бомгю просыпается от легких поцелуев во вспотевшую шею и прикосновений к оголенному животу. Ёнджун прижимается к нему сзади, мелкими поцелуями пробирается по влажной коже от шеи к уху и прикусывает мочку, рукой скользит к груди и вниз, к кромке тряпичных шорт, и жарко дышит. Бомгю чувствует его возбуждение своим бедром и плавится-плавится в его руках, как карамель под солнцем, как человек, которого любовно ласкают руки человека, в котором он по уши. Будто и в нем — с головой. — Хён, — на выдохе в полустоне шепчет он. Голос срывается, когда широкая ладонь касается паха и сжимается на вялом члене, — Подожди, я весь вспотел. Ёнджун согласно мычит, но не отрывается, и проводит рукой по члену вверх. Возбуждает, но больше не касаниями, а своим вниманием, тем, как прижимается сзади и толкается через слои ткани и жарко выдыхает. Сквозь неплотные шторы комнату нагревает поднимающееся в небо солнце. — Дай я помоюсь, пожалуйста, — просит Бомгю, хотя шевелиться трудно. Он может только выгибаться в чужих руках навстречу его рукам и телу позади, и сам себе не верит, что получится подняться и уйти в душ. — Останься, — полушепотом отвечает Ёнджун, — Мне плевать, просто останься. Бомгю выдыхает. Он расслабляется в чужих руках позволяет стянуть с себя шорты с бельем под одеялом и отвести собственную ногу, закидывает ее на бедро Ёнджуна, лежа на спине, смотрит в его глаза. Прикрытые, подернутые дымкой возбуждения и самокрутки, запах которой так плотно стоит в душном воздухе комнаты. Наполовину выкуренный косяк лежит на прикроватной тумбе позади Ёнджуна. — Нам скоро ехать, давай закончим быстрее, — Ёнджун дрочит ему так упоенно, что голова начинает кружиться от возбуждения. Бомгю хочется большего. Он хочет, чтобы старший опустился вниз, чтобы сжал в пальцах его разведенные в стороны бедра и широко лизнул вставший уже член, и он немного боязливо давит на его плечо. Ёнджун хмыкает и спускается. Довольный собой, тем, что успел довести его до такого состояния в считанные минуты, он смотрит прямо в глаза, пока откидывает одеяло в сторону и задирает широкую футболку до самых ключиц. Руками оглаживает его тело, поцелуями скользит от колена по внутренней стороне бедра и, не церемонясь, заглатывает сразу наполовину. Бомгю подкидывает на кровати. Он едва дотягивается до Ёнджуновых плеч, держится за них, как за спасательный круг — ему тяжело соображать, от удовольствия пальцы на ногах поджимаются. Он хватается за волосы, притягивает ближе, почти умирает от обволакивающего тепла чужого рта на своем члене и закидывает на плечи Ёнджуна ноги, чтобы прижать ближе к себе. Смотреть вниз смущает, но он смотрит, наблюдает, как старший быстро движет головой, как посматривает на него из-под ресниц и улыбается прямо так, с членом во рту. Он сводит с ума одним своим видом. Сжимает кожу бедер в пальцах до боли, не давая им окончательно сомкнуться вокруг своей головы, и жарко приглушенно стонет, когда у Бомгю не получается контролировать свое тело и он толкается особенно глубоко. — Я скоро, — стонет — скулит, пугается собственного голоса, — он и оттягивает Ёнджуна за волосы от своего паха. Кончает сразу же, как только видит ухмылку на малиновых губах и взгляд в глаза, наполненный не то похотью, не то любовью. От одной только мысли от последнего оргазм кажется ярче вдвойне. Ему хватает трех минут, чтобы вымотаться. Чтобы силы пропали сразу же, стоило ему проснуться, и он корит себя за маленькую выдержку, но просто не умеет по-другому с Ёнджуном: от одного только взгляда на него и осознания, что именно он — Ёнджун, — лежит между его сведенными бедрами, сносит голову. Он влюбляется снова и снова, тонет, погруженный на дно. Во всех аспектах. — Тебе тоже надо, — голос охрип и он сам себя едва слышит. Прокашливается, повторяет: — Иди сюда. Ёнджун поднимается к нему, устраивается между разведенных бедер, сжимает в ладони ягодицу и целует. Спешит, напирает, и размеренный оргазмом Бомгю едва за ним поспевает. Он отдается моменту. Закрывает глаза, решает перестать думать обо всем. Не следит за тем, как Ёнджун берет в руки наверняка заранее подготовленную смазку, плавится, когда чувствует, как он входит без подготовки. Болезненное чувство распирает изнутри, он не чувствует возбуждения, нет наслаждения, но он позволяет Ёнджуну толкаться внутрь и хаотично спешно двигаться. Прижимает его к себе, пятками обхватывая поясницу, и от боли слегка царапает кожу на плечах, за которые цепляется в попытке унять неприятное ощущение. Он, должно быть, последний мазохист. — Медленнее, пожалуйста, — просит он. Ёнджун его слушает. Он замедляется, губами находит его и целует теперь аккуратно, почти трепетно. Ладонями удерживает его лицо за щеки, будто Бомгю может позволить себе отвернуться. — Прости, — он приподнимается, садится на пятки и толкается снова. Теперь осторожно. От смены угла проникновения Бомгю подкидывает на кровати и он с трудом удерживает в себе громкий стон: Ёнджун попадает по простате и, довольный собой, толкается снова. Бомгю все еще больно, он терпит, пока Ёнджун не кончает и сам не понимает, как у него получается возбудиться во второй раз. Теперь оргазм ярче, и стон он не сдерживает — выгибается, сжимает чужую талию бедрами, пальцами вцепляется в предплечья. Ёнджун держит его за талию крепко и не дает отстраниться. — Прости за вчерашнее, — наклонившись, шепчет он. Целует щеки и нос, касается губами висков, прижимает его к себе так трепетно, что Бомгю не может не простить. На деле, он простил уже давно. Ёнджун не виноват, он прав: он дал выбор, Бомгю сам решил идти за ним. Он сорвался, потому что Бомгю позволил себе слишком много. Он, может быть, сможет однажды полюбить — просто не нужно быть таким навязчивым.

***

Магазин на заправке, именуемый супермаркетом, выглядит как разрушенная версия круглосуточного где-нибудь в центре Сеула. Тут, в сельской местности, он оказывается самым крупным и кишащим людьми. Бомгю осматривает полупустые полки, закидывает в корзину лапшу быстрого приготовления, пару упаковок чипсов, кислый мармелад и несколько упаковок влажных салфеток, пока Ёнджун в другом ряду набирает корзину пива и виски. Бутылки громко звенят, Бомгю слышит звон даже через гомон местных жителей и тихую мелодию, доносящуюся из колонки прямо над ним. Он наблюдает за старшим в обзорном выпуклом зеркале и там же видит скучающего кассира, незаинтересованно пробивающего покупки пожилой женщины. Ёнджун ловит его взгляд в отражающей поверхности, довольно улыбается и кивает в сторону выхода. Бомгю сложно не улыбнуться в ответ. Он медленно продвигается между стеллажами к стеклянной двери и, уже подобравшись к ней, нажимает на ручку. Ждет старшего, а когда тот подходит со спины, распахивает дверь и бежит к машине. Сзади кричит кассир, кажется, выбирается из кассы — Бомгю не оборачивается. Чувство легкости наполняет его с головой: он смеется, едва не выронив корзинку из рук, и залетает в салон машины так быстро, что теряется в пространстве. Коробки лапши разлетаются по всей машине, пока он захлопывает дверь и старается пристегнуться. Ёнджун садится следом. Уже отъезжая с парковки, Бомгю позволяет себе большую вольность: открывает окно, высовывается наружу и, смеясь, кричит не успевшему догнать их кассиру: — Извините, сэр! — будто от его извинений преступление аннулируется, а у несчастного не вычтут из зарплаты все украденные продукты. Ёнджун смеется, сжимает в ладони его колено и расслабленно откидывается на спинку сидения, когда они уезжают на достаточное от магазина расстояние. — Умница, — хвалит он. Бомгю счастлив настолько, что трясутся руки, — Смотри. Ёнджун вытягивает из кармана кожаное портмоне и трясет им в руке, все не отвлекаясь от дороги. Бомгю заливисто смеется. Он всегда знал, что находчивый хитрый Ёнджун способен провернуть что-то такое, и теперь, открывая кошелек и перебирая нехилую стопку купюр, он борется с желанием взмахнуть деньгами в воздухе, чтобы те разлетелись по всему салону. Помимо денег там лежит фотокарточка с изображением маленького ребенка, подписанное простым «Внук», две банковские карты и белая ленточка. — Попытаем судьбу? — он показывает Ёнджуну карты, на что тот улыбается и кивает, — Только бы банкомат найти. — Засветим лицо и нам конец, — смеясь, комментирует старший, но вопреки своим словам съезжает с главной дороги перед указателем с названием населенного пункта и паркуется у встроенного в здание банкомата. — Будем самыми красивыми преступниками в истории. Ёнджун мягко улыбается и треплет его по отросшим волосам. — Ты — так точно. Бомгю не может сдержать довольного смешка. — Ты себя вообще видел? Ёнджун щелкает его по носу и выходит из машины. Бомгю не может поверить своему маленькому счастью. Они натягивают на головы капюшоны, хотя те не сильно помогут скрыться от камеры, и идут к банкомату с картами и криво написанными пин-кодами на листочке. Повезло украсть кошелек пожилого человека, наверняка постоянно забывающего злостчастные цифры. На картах оказывается не густо, но они все же снимают немного наличных, ломают пластик и оставляют их в мусорном баке недалеко от припаркованной машины. Вокруг — бескрайнее поле и редкие дома на въезде в населенный пункт, единственный закрытый продуктовый магазин и деревья, хаотично растущие то тут, то там. Солнце снова застелили грузные тучи, вот-вот пойдет дождь, скорее бы укрыться в машине, но почему-то не хочется покидать это место. Здесь прохладно и на удивление уютно, даже когда порыв ветра сносит мусор с заполненного до краев бака, разносит его по полю, заросшему высокой травой. — Пойдем? — Ёнджун ежится, а Бомгю почему-то не чувствует холода. Он с трудом отрывается от вида вокруг. — Куда поедем? — он не шевелится с места, из-за чего Ёнджун фыркает и берет его за локоть. Тащит к машине, как маленького ребенка, и журит: — Мы тут деньги воруем, а ты стоишь, как вкопанный. Бомгю упирается и оглядывается на покосившиеся дома позади себя. — Подожди, поехали туда? Хочу посмотреть, — он старается говорить как обычно, но не сдерживает слегка плаксивый тон, и Ёнджун закатывает глаза. Кажется, он начинает раздражаться. Выстроенная с утра идиллия рушится его детским поведением и маленькой капризой. Это не должно стать причиной плохого поведения, но становится — Ёнджун снова тащит его к машине и усаживает на пассажирское сидение. — Найдем еще место, — он заводит двигатель и трогается с места. Это их четвертый день вне дома. Четвертый день, который они проводят вместе, и за эти дни Бомгю устает сильнее, чем за год безуспешных попыток поступить в академию и почти безвылазной работы кассиром по ночам. — Я думал, ты все понял, — спустя минуты тишины говорит Ёнджун. Звук его голоса пугает сосредоточенного на своих мыслях и дороге Бомгю, он крупно вздрагивает. — О чем ты? — он правда не понимает: они ни о чем не договаривались, а все, что ему дали понять — у них не любовь и вряд ли когда-то будет. Но ему не запрещали тешить себя надеждами, хоть и ложными, и этих самых надежд он не показывал. — О том, что пора повзрослеть. Я не буду потакать твоим капризам. Ёнджун злится, а Бомгю не понимает причины его злости. Он хочет вести себя, как всегда: веселиться, шутить и не бояться повысить голос. Хочет, чтобы с Ёнджуном ему было комфортно, но приходится подстраиваться под чужое настроение. Это утомляет, и он, едва сумевший выбраться из охватившей его депрессии, погружается в нее вновь. — Я не сделал ничего плохого, — перечит он. Уверенный, что у его слов будут последствия. — Если ты считаешь свое поведение приемлемым, нам не по пути. Я не стану это терпеть, ты знаешь. Бомгю знает. И что не по пути — тоже, но так страшно это признать. Он не представляет своей жизни без старшего. Не видит себя без него: кажется, будто он всегда был рядом, а с его отсутствием все изменится. Бомгю потеряет частичку, — целую половину или даже больше, — себя и не соберется по кусочкам, как бы не старался. Он знает это точно, так же хорошо, как факт, что солнце встает на востоке, а садится на западе, как дважды два четыре. — Прости, — он давится этим извинением. Ломает себя и переступает через гордость, потому что только так получится быть всегда рядом.

***

Ночевать в машине неудобно. Ногам не хватает места, а тело в сидячем положении затекает уже к середине ночи. Они припарковались у въезда в очередной город на бесплатной парковке круглосуточного торгового центра, скрытые от яркого света фонаря тенью нависшего дерева. Бомгю не спится. Он вымотался за весь день, но почему-то не мог уснуть, когда вокруг наконец наступила тишина, а Ёнджун крепко спал на водительском сидении, откинув спинку. Не отпускало чувство неправильности. Комфорт, который он все время ощущал рядом со старшим, сменился на тревогу: сколько они еще так протянут? Может, они всегда будут находить деньги, даже если снова придется воровать, и получится вскрывать комнаты мотеля, но в другом смысле — вдвоем, — долго ли они смогут уживаться? И насколько сильно Бомгю сможет сломать себя ради того, чтобы быть рядом с тем, кто наполняет его легкие воздухом? Сначала он хочет разбудить Ёнджуна. Попросить откинуть заднее сидение и устроиться там вместе, чтобы хотя бы немного вздремнуть и, может, поговорить. Но он быстро отметает эти мысли в сторону. Их ночные разговоры никогда не приводят к чему-то хорошему. Они только ссорятся, и Бомгю с ужасом осознает: он — причина ссор. Не из-за того, что он не прав; из-за того, что Ёнджуна раздражает, что он высказывается. Это неправильно, так не должно быть, и фундамент для отношений это не лучший, как бы ни хотелось верить в обратное. Хотя, отношения им и не светят. Бомгю устает думать. Он тянется к карману Ёнджуновых шорт, аккуратно достает из них пачку сигарет со спрятанной в ней зажигалкой, крадет из бардачка наличные. Не знает, потратит ли хоть что-то, но навязчивая идея сделать это не отпускает. Ёнджун от громкого звука дергается, но не открывает глаз. Его дыхание все еще глубокое и ровное. Бомгю выходит из машины, прикрывает за собой дверь, но не закрывает до конца, и перебегает всю парковку ко входу в центр. Почти все магазины в нем оказываются закрыты, но к его счастью небольшой ремонтный ларек с телефонами работает круглосуточно, и он, не дав себе замешкать, покупает дешевую раскладушку. К его счастью у скучающего сонного старика, продающего технику, есть сим-карты, и он берет одну без оформления на свое имя. Он не уверен, но, кажется, это незаконно. Сейчас плевать. Не уверенный в том, заметил ли Ёнджун его отсутствие, он выходит через задний вход и прикуривает, почему-то не решаясь набрать заученный наизусть номер телефона. Чего он хочет от этого звонка — услышать голос или сообщить о себе? — и нужно ли будить человека в другом конце страны, чтобы удовлетворить свое секундное желание? Девять нажатий — как пытка. Бомгю правда не уверен в том, что должен звонить. Он нервно и быстро выкуривает сигарету, откидывает ее в сторону, не туша, и усаживается на бетонный выступ длинного здания. Под единственным освещающим черный выход фонарем скопилась стая мошек, вокруг — лесистый участок и тонкая асфальтированная полоса, по которой ветер сдувает прошлогодние сухие листья. Не слышно никаких звуков, кроме тихого шелеста и порывов слабого ветра. Он жмет на зеленую клавишу вызова и плотнее кутается в толстовку. Гудки звучат, кажется, целую вечность. — Да? — родной заспанный голос на другом конце трубки отзывается внутри чем-то теплым. Бомгю нескончаемо радуется привычке Субина отвечать на незнакомые номера даже в четвертом часу утра. — Субин, — его голос дрожит, он снова прикуривает, неспособный сдержать свое волнение. — Бомгю! — голос тут же оживляется. Он представляет, как друг вскакивает с постели и включает ночник, как наверняка радуется тому, что слышит его. — Где вы? Я так за вас переживал! Боже, откуда ты звонишь? «За вас» — за него, за Ёнджуна. Они ведь друзья. Что он должен сказать? — Я не уверен, — отвечает он, зачем-то оглядываясь по сторонам. Будто вокруг есть хоть что-то, что даст ему понять, где он находится. — Я хочу домой. С Ёнджуном, без него. Теперь, когда он услышал Субинов обеспокоенный голос, когда осознание накрыло с головой: он черт знает где, он сбежал на пять суток, не рассказал никому, где будет, и сам не знал, куда приехал, он нестерпимо хочет домой. И пусть больно от того, что Ёнджун сейчас спит в машине, ничего не подозревая, а он, как последний трус и эгоист, практически сбегает от него и бросает одного, такого сломленного, за себя сердце болит сильнее. — Ты знаешь хотя бы примерно? Найди станцию, я приеду. У тебя есть деньги? Где Ёнджун? Вопросы не успевают уложиться в голове, а когда доходят, отвечать не хочется. Не про Ёнджуна. — Я найду станцию, можешь не отключаться? — Я не буду. Ты тоже не отключайся. Будь на связи. Вы вместе? Бомгю обходит здание и вглядывается в тень, в которой припаркована машина. Он не видит в ней Ёнджуна, но знает точно: он не проснулся и не подозревает о том, что Бомгю сейчас отдаляется от него, уходит и отворачивается, не желая оборачиваться. — Нет, — врет он, прижимая телефон к уху, — мы разошлись сразу же. Час разговора, час дороги — ноги устают и хочется развернуться назад. Его не отпускает ощущение, будто он ошибся в выборе, оставив Ёнджуна позади и так бесстыдно сбежав от него, но почему-то кажется, что, вернись он, будет только хуже. Ему не простят этот побег. Все не будет как раньше и точно не вернется к тому, как все начиналось. У них больше не будет той дружбы, веселой и теплой, как в самом начале их странных отношений. Больше, чем дружеских, но не дотягивающих до любовных, о которых Бомгю так сердечно мечтал. — Я на станции, — подходя к путям, шепчет Бомгю. Они почти не разговаривают всю дорогу, лишь изредка обмениваясь вопросами и ответами о самочувствии. Бомгю читает ее название, отсчитывает из оставшися наличных сумму на билет и платит в кассе. Поезд прибудет через десять минут, а через шесть часов он прибудет в Сеул. Субин обещает его забрать и не отключается, пока Бомгю не садится в вагон. Мимо проносится серая Шевроле — Бомгю пугается, но видит на водительском сидении молодую девушку и выдыхает. Поезд несет его через поля и города, которые они с Ёнджуном проехали на машине, и он не успевает разглядеть все нормально. Высокая скорость убаюкивает, спустя полчаса он засыпает с легким чувством довольства и крепко засевшим изнутри беспокойством за Ёнджуна. Он чувствует себя предателем и не знает, как справится с этим, но уверен только в одном — даже если не получится, он будет любить его так сильно и крепко до самого конца.