«Блю Уотер»

      Роуз клялась, что это случилось в последний раз.       Уже пятый.       В пятый раз ее слезное «я люблю только тебя» и «я просто была не в себе» звучали для Али не так, как в первый, уже даже не так, как во второй или третий — не грохот разорвавшейся молнии в ночном небе и не резкое бах, когда в ванной что-то упало. Скорее, это походило на изморось.       Не внезапную, а ожидаемую. Ты просыпаешься на работу утром, вытаскиваешь себя из постели, смотришь в окно; с каким-то тянущим, омерзительным отупением понимаешь, что за окном не солнечный Копенгаген, как вчера, а серо-белая клякса.       Именно поэтому — потому что вместо солнца там серо-белая клякса, — ты не удивляешься, когда по пути к машине замечаешь мелкие капли дождя на своей идеально отпаренной блузке.       Честно сказать, Али сама не заметила, после какого конкретно раза она начала замирать, уловив знакомые шаги в коридоре. Под утро, как обычно. Четыре-пять-шесть утра. Иногда, когда на работе бывало чересчур весело — бармейд разливала текилу радушнее, заказчики вечеринки бурно встречали Джаду, или, может, очередная ее шлюха оказывалась требовательнее предыдущей, — то семь. Или восемь. Али не спала. Зачем-то сбрендивший к черту мозг постоянно будил ее аккурат к приходу жены, хотя после второго чистосердечного Али так же чистосердечно предпочла бы не видеть Эр такой, какой она возвращалась со своего диджейского променада: сексуальная, как ангел из рекламы секс-шопа, и пьяная, как дьявол. У Роуз неестественно блестели глаза, осыпавшаяся тушь смазывала их контуры — и оттого острое лицо приобретало поразительную невинность; ее темная «пикси» непременно была взъерошена, словно чужой рукой, а о ее нарядах и говорить было нечего.       С тех пор, как Роуз стала диджеить в клубах покрупнее, чем подвальные «Эфи» и «Кантри-Вэй», ее повело в сторону, как линию карандаша, который постепенно кренило влево. Постепенно — потому что Али не замечала, что что-то идёт не так, пока однажды Эр не пришла, странно притихшая, и не сказала своим сипло-слезливым голосом: А, я не знаю, как это получилось…       Не знаю, как получилось.       Тогда Али трудно было даже поверить в это, не то что отреагировать. Так, может, как делают это в фильмах, однозначно: либо рыдают и дерутся, либо обижаются долго, а кто-то и вовсе стаскивает чемодан с верхней полки на шкафу, бросает туда вещи и блокирует горе-бывшую на остаток жизни. Как-то… удивительно это было. Али всегда считала, что такое с ними не случится, а если теоретически и случится, то она сразу же подаст на развод. Потому что так с ней нельзя. Потому что она не хочет, не желает и никогда не собиралась терпеть эту мерзость.       Но когда эта мерзость произошла, всерьёз, да, на самом деле произошла, то выяснилось, что всё это были ее иллюзии. Просто чушь. Или повышенное чувство собственной важности. Кто же в здравом уме призна́ет, что при определённых обстоятельствах готов был простить любимой женщине — других женщин?       Выяснилось, что с Али так не то чтобы можно поступать — с ней грех от этого отказываться.              Наверное, так Эр думала. Может быть, подсознательно, не специально, но она точно так думала.       В первый раз Али разрывало между двумя огнями: инстинктом утешить родного человека — разбитую, расстроенную, потерянную, — и воздушным шаром в собственной глотке. На этом шаре было написано: что?       Написано: как это?       Начеркано: НЕТ-НЕТ-НЕТ.       Али проглотила этот воздушный шар.       Затолкала обратно.       Роуз клялась, что это всё из-за алкоголя. Туман в голове, не соображала, что делала, мне-так-жаль.       И самое выигрышное: я тебя люблю, ты же простишь меня?..       Али простила. Она заставила себя пережить этот факт, переварить всё, включила холодную голову. Подумала, что слова Роуз не лишены смысла; действительно, ошибка по пьяни, ну, подумаешь, заигралась. Это же не постоянная любовница, верно? Это ничего не значило. Секс это секс, любовь это любовь, надо ведь уметь отличать.       Саму́ же Роуз это не изменило никак. Она оставалась всё той же Эр: целовала А в шею утром, дурачилась с их детьми в парке по выходным, по-прежнему помнила, что Али пьет кофе без кофеина перед работой и клубничный протеин после тренировки. Эр помогала Али застегнуть платье на корпоратив в академии, называла самой красивой, самой любимой и шутила так, что Али не могла не смеяться — а пока смеялась, прижавшись к своей жене, забывала про всё на свете. Действительно, забывала — почти окончательно, искренне веря в то, что тот раз первый и последний, а значит, Роуз в самом деле любит ее.       Но потом, спустя чуть больше месяца, Роуз явилась домой в шесть утра. Она опять сказала (не сделала, не хотелось думать, что она это сделала), сказала, сказала то, после чего Али больше всего на свете захотелось закрыть уши руками и заорать, чтобы она немедленно замолчала. Второй раз слышать ее было больнее, чем в первый.       Знать — больнее, чем в первый.       Это всё несерьезно, понимаешь? Я была такой пьяной, она просто подвернулась под руку, я даже не помню, как ее звали…       И коронное: я люблю тебя, ты же простишь?..       Теперь Али вздрагивала, как от удара поддых, когда чувствовала на Роуз запах чужих духов; она вполне осознавала, что клуб — это палитра для них, но все же откуда-то (по концентрации, что ли) могла безошибочно определить, с обладательницей каких конкретно ее жена была ближе, чем можно, и была ли вообще. Запах измены — он какой?       После четвёртого признания Али могла сказать почти точно.       Солёный, острый, с тошнотворной примесью популярных «Блю Уотер» от «Дольче Габбана». Обязательно, с «Блю Уотер» — может, ими пользовалась не та, с кем ее жене было приятнее прочих, но человек, вероятно, тридцать из девяноста в «Диксоне» душились именно этой дрянью. Может быть, репликой. Роуз пахла «Блю Уотер» после каждой своей смены, и в те дни, когда она источала это сильнее обычного, Али ее ненавидела.       Лёгкие были забиты шипами, горло казалось перехваченным чем-то, похожим на нить; Али почти никогда не плакала — не приучена, но в последнее время в ней шевелилось что-то настолько гадкое, что она готова была взорваться шипами и нитями, а потом расплыться по полу их кухни мелкой кровавой лужицей.       Она всё чаще уворачивалась от поцелуев Роуз, чем принимала их. Всё чаще Али кричала на детей, хотя понимала, что они здесь совсем не при чем, и что она сама идиотка, раз позволяет себе такое — но они ведь были маленькими, и всё время вертелись под рукой, как специально.       Со́фи было семнадцать — единственная их почти взрослая девочка. Оливеру скоро одиннадцать, двойняшкам всего по три. Они все молча завтракали и ждали, пока за ними приедет бабушка Астрид, как фея-спасительница, никогда не задающая Али лишних вопросов; мама просто обнимала ее, целовала в макушку и говорила, что всегда будет рядом — а Али не доставало воли признаться маме, как и кому-либо ещё, что ее Эр зачем-то теперь постоянно причиняет ей боль. Как будто бы какая-то ее часть стала для Али совсем чужой, в то время как другая оставалась всё той же.       Такое бывает?       В то утро, когда Али почувствовала, что это случилось снова, прошла гроза. В Копенгагене было пасмурно уже неделю, дождь лил, как сумасшедший, и Али решила взять в академии выходной. После пьяных попыток Роуз залезть к ней в лифчик в шесть утра, у Али больше не получалось держаться. Воздушный шар в ее горле раздулся до такой степени, что проглотить его в шестой раз было уже за гранью ее возможностей. За гранью всего, что подкрепляло аргументы за: пятнадцать лет вместе, количество сил, вложенных в эти отношения, дети, то, что Али любила Эр больше всех людей на этой земле, то, что она была уверена в их долго-и-счастливо больше, чем в собственной жизни вне.       Али больше так не могла.       Не могла.       Нет.       Она стояла на улице у двери ещё какое-то время после того, как мамин «Мерседес» с ней и детьми скрылся из виду. Али апатично наблюдала за каплями начинающегося дождя; за тем, как мелкая изморось — точно ее жизнь теперь — падала, разбиваясь, ей на руку. На ее пальцы. Стекала по ним медленно, теряясь в порах, или ее, как стекло, разбивала следующая.       Как Эр разбивала А.       Али подскочила от неожиданности, когда чьи-то — она запоздало сообразила, что это могла быть только ее жена, — руки легли на ее предплечья.       — А, — мягко позвала Роуз.       Знакомый аромат — тошнотворный до невозможности, скручивающий ей горло так, что Али морщилась от брезгливости, — вился теперь совсем рядом с ее лицом. От него не спасал даже дождь.       — Отвали, Эр, — бросила Али, честно стараясь звучать раздражённо; вместо этого она уловила такую дрожь в собственном голосе, что захотелось провалиться сквозь землю за эту слабость. Сцепив зубы, она сбросила руки Роуз, даже не взглянув на нее. — От тебя воняет. «Блю Уотер», да? — она нервно хмыкнула, с оглушающим стуком в груди ощущая, что снова плачет.       — А, я… — замялась Роуз так же, как и всегда. Тепло ее тела со спины жгло невыносимо горячо, но не приятно, а так, словно на Али льют кипяток. — Прости меня, А, пожалуйста, ну ты же знаешь, что это всё…       — Несерьёзно, — отсутствующе стиснув кожу на плечах, закончила за нее Али. Это было просто: заученный монолог, все те же слова, одинаковые, как помноженные друг на друга близнецы. Роуз снова попыталась к ней прикоснуться, но А дернулась от нее, как от пылающих углей. Слезы лились по ее щекам осколками чего-то разбитого; в груди, казалось, все разворошено, будто бы она уже умерла и лежит на столе патологоанатома. — Не трогай меня!       Али резко развернулась к ней лицом, и сразу же пожалела об этом. Смешно, глупо, так больно: растерянные, ничего не понимающие глаза, такие честные и бесстыжие одновременно, смотрели на нее в абсолютнейшем замешательстве.       — Али, — выдохнула она, — успокойся.       — Успокойся? — переспросила Али, не уверенная, что собственным ушам все ещё можно верить. — Успокоиться мне? Это мне надо успокоиться, Эр? Мне?       — Ты сейчас всех соседей…       — Да плевать я хотела на соседей, Роуз! — наверное, Али кричала на жену впервые в жизни — кричала громче, чем в их милом-святом районе позволяли приличия. — Может, я развожусь со своей женой, черти бы ее драли, мне что, нельзя покричать?       Роуз ошеломленно моргнула.       — Ты — что? — сглотнув, спросила она, с удивлением уровня выше-чем-бог: будто бы это Али трахалась со всеми подряд и носила обручалку на безымянном — совмещать эти две вещи не так уж легко, правда?.. — У нас же… Нет, подожди, у нас…       — Что? Что — у нас? Что? Дети? Ты своим грязным ртом будешь говорить о наших детях? — сдержать нервный смех, разрывающий грудную клетку, оказалось невозможно. — С ума сойти, как удобно… Почему только мне они должны мешать уйти от тебя? Тебе же, к дьяволу, не мешают наши дети, когда ты трахаешь очередную блядь в своем клубе! Где, где это происходит, Роуз? В туалете? По-быстрому? — Роуз на это цокнула почти раздражённо. — Тебе самой не мерзко? Возвращаться в нашу постель после этого… всего. Не мерзко?       — Али, — примирительно выговорила Роуз. — Они ничего не значат. Ничего, понимаешь? Я… я люблю тебя и никого больше, они мне не интересны, просто… не знаю, это как будто…       — Нет, — покачала головой Али. Она закрыла уши ладонями и прикрыла глаза. Видеть ее, слышать ее, все по кругу, все по-старому — худшее из того, на что можно было потратить сегодняшний день. — Нет-нет-нет.       — Али. — Она почувствовала, что Роуз остановилась совсем близко — подошла и бесстыдно, нагло обхватила пальцами ее запястья. Бесстыдно и нагло, боже; да как ей вообще хватало этой чертовой наглости прикасаться к Али после всего, как?.. — Пожалуйста, родная, пожалуйста, послушай. Послушай.       Али перехватило горло. Ком в нем становился все больше и больше с каждой секундой, и в конце концов она поддалась прикосновениям; опустила руки, встала, как вкопанная, как оловянная, и попыталась сосредоточиться на чем угодно, но не на посмотри-как-мне-жаль лице. Эти бездонные голубые глаза, эти брови, этот скулящий тон — Али ощущала себя в ловушке.       Роуз взяла ее лицо в свои руки.       «Блю Уотер».       «Блю Уотер», «Блю Уотер», «Блю Уотер». Али поморщилась, как от боли, от мины, разорвавшейся прямо в ее висках. Что Роуз делала этими своим руками сегодня ночью?       — Я люблю тебя, — зачем-то это слышалось щемяще-искренне, — А, родная, любимая, пожалуйста, посмотри на меня…       Ее голос дрогнул, почти так же, как голос Али, и она была вынуждена посмотреть — ее тянули за веревки, привязанные к векам, и А не могла её не послушать. Исподлобья она впечаталась взглядом в Роуз, и в следующую секунду заметила, что она до сих пор не смыла свой макияж. Поплывшая тушь.       Смазанная помада.       Али смотрела на смазанную помаду, как под гипнозом. Сердце сжалось до размера игрушки из «Киндера». Она вдыхала сырой, холодный воздух через раз; реальность — вымокший Копенгаген, цветные домики, веранда с разбросанными игрушками, — сократилась до смазанной помады на губах ее женщины.       «Блю Уотер».       — Прости, — шептала Эр, и рядом размыто блестели ее глаза. — Прости меня. Этого больше не будет, обещаю. Честно, А… это последний раз. Последний, клянусь тебе. Али, — Роуз почти хныкала ей на ухо, и А поняла, что не может пошевелиться. — Али. Обещаю. Только работа.       — Ты всегда так говоришь, — ее губы двигались замороженными полосками.       — Я виновата, — порывисто выдохнула Роуз, — А, я знаю, я виновата, я… Мне так жаль. Я стараюсь, честно. Я обещаю, этого не повторится, не повторится. Слышишь?       Али знала, что воздушный шар в ней непременно когда-то лопнет, но не представляла, что все те разы, когда внутри будто бы что-то рвалось — это оно и было. Воздушный шар. Тот самый, на котором как это? и НЕТ-НЕТ-НЕТ.       Тот самый.       Али обессиленно рухнула на Роуз. Тряпичная кукла позволила себя подхватить, заключить в объятия… в них можно было задохнуться «Блю Уотер». Прямо сейчас Али рыдала физическому воплощению «Блю Уотер» в плечо, и ей на самом деле, больше всего на свете хотелось этого — задохнуться. Это было бы легче, чем выставить Роуз за дверь.       Легче в тысячу раз.       З а д о х н у т ь с я.       — А, пойдем, пошли в дом, — это говорила другая Эр — нежная и заботливая, та, которую Али называла родная. Она гладила ее по плечу и оставляла след от смазанной помады на холодном, мокром из-за дождя виске; и смазана эта помада была губами Али — а не какой-то долбаной шлюхи из «Эфи» и «Диксона». — Все хорошо. Все будет хорошо. Тише…       Тише.       — Я хочу, чтобы ты ушла, — прорыдала Али, осев на пол в прихожей. Она прижалась спиной к стене, и дикий холод дома лавиной прошёлся по позвоночнику. Али закрыла лицо руками, обхватила колени, будто ей пять — она знала, знала, как выглядит, но ничего не могла с этим поделать. — Я хочу, чтобы ты ушла!       — Нет, — спокойно, как и любой человек, услышавший откровенный бред, ответила Роуз. Она села рядом.       А почти вывернулась в крике с закрытым ртом, в мычании, которое не могло быть громче. Ее уже изломило надвое, или это Эр изломило надвое — потому что её жена, смешная и дурашливая, надёжная, внимательная, родная не могла делать всё это с ней. Не могла так издеваться.       Она ведь сейчас сидела рядом, смотрела на нее, хватала за руки, чтобы успокоить — разве могла она?..       — А-а-али, — протянула Роуз ей на ухо, прижав к себе так крепко, что вырваться не получалось, — пожалуйста, тише. Я всё исправлю. Я хочу всё исправить. Я тебя люблю. Люблю больше всего на свете. Мы не можем, не можем… просто взять и все разрушить, слышишь?.. Не можем. Прости. Прости.       Али не знала, сколько прошло времени прежде, чем она перестала сопротивляться. Она обмякла в объятиях «Блю Уотер», безжизненно уложив голову Эр на плечо. Ее слова эхом разносились в голове; она любит, любит, Эр любит ее — так может ли А       всё       разрушить?