вырезка из пу́рпурного журнала: в последнем сне

«Яркость» – второе имя старшеклассника по имени Хан Джисон. Ему присвоили несколько кличек и даже обидных имëн: «побрякушка», «звенящий», «сорока-белобока» и другие. Но мальчик старался искать в них хорошее – он отличался от других и был запоминающимся, а ему это безусловно льстило. В кармашках безразмерных штанов болотного цвета и чёрной холщовой сумки от движения дребезжали осколки цветного стекла, речные камушки, значки с планетами, цепочки и ржавые монетки. На запястьях пестрели ниточки и браслеты из бусин, которые Джисону так нравилось плести на переменах. Очки без стёкол со странной цепочкой то сидят на носу, то глупо болтаются на шее; многочисленные кольца из дешёвого металла и смолы «волшебных диких деревьев, вы ничего не понимаете!», как вопил Хан в ответ на усмешки одноклассников, звенели от соприкосновения друг с другом. Одним из таких одноклассников на голову, словно снег, свалился Ли Минхо. Скрывать нечего – этот редкостный красавец приковал к себе взгляды всех без исключения, стоило ему только перевестись в деревенскую школу в середине триместра. Подкалывал он по-доброму, не стараясь обидеть, и это правда было заметно. Минхо казался неприступным, а Джисон растопил его сердце, найдя правильный подход. У Ли было только две слабости – зелëный чай и астрономия. Во «всякую мифическую ерунду» он не верил, но к космосу дышал неровно с самого детства, когда дедушка показывал ему луну через телескоп, стоявший на ветхом чердаке деревянного дома.

★

Никто никогда не удивляется, когда узнаëт, что Джисон – огромный фанат астрологических журналов и «прочей ерундистики». Это кажется чем-то самим собой разумеющимся. Любовь к таким странностям появилась у мальчика, обвешанного побрякушками, когда однажды старушки продавали макулатуру, привезенную ими из города, возле обветшалой автобусной остановки. Один выпуск привлёк яркой фиолетовой обложкой и непередаваемой аурой, которой притянул к себе Хана. С тех пор каждый яркий журнал о звëздах и их замыслах неизменно оказывается в руках мальчика. «ваша судьба приснится вам в последнем сне» – значилось на последнем развороте майского выпуска. Крохотные буквы ютились в самом углу страницы, словно стараясь остаться незамеченными. Джисон, читающий везде каждое слово, разумеется, не упустил надпись из виду и задумался всерьёз над её смыслом. – Как я узнаю, когда сон будет последним? Бред какой-то, – так он посчитал впервые. Мальчик всегда искренне до блеска в глазах верил каждой строке, со знанием дела напечатанной астрологами. – Что говоришь? – Переспрашивает Минхо, который наблюдает сейчас Венеру через старый телескоп. Перед ним разворачивается до странного комичная картина: на кровати, застелëнной лоскутным покрывалом с планетами, свесившись вниз головой лежит Джисон и обиженно прижимает обеими руками к груди яркий выпуск журнала. Матовые страницы в сравнении с мальчиком казались огромными. Ли усмехается, – что? Белиберду напечатали? А я ведь говорил. Джисон на кровати обиженно сдувает лазурную чëлку с лица. Он перекатывается на живот, устраивается поудобнее и, ничуть не переменившись в лице, увлечённо продолжает чтение астрологической сводки на ближайшие две недели. Только познакомившись с Хо, Хан выяснил знак зодиака нового друга и теперь зачитывал гороскоп не только для себя, но и для скорпиона, внимательно следившего за небесными телами. «Как такой как ты может быть скорпионом? У меня просто в голове не укладывается...» – вопрошает Джисон, и не надеясь услышать серьëзный ответ. Минхо на это лишь покачал головой, мол, ну ты и глупышка, не могут же даты рождения значить так много. «Привычно», – подумал Хан, снова с интересом уткнувшись в журнал. Так проходили их посиделки – чай в чайнике кончается раз по двести, снова и снова бросают жребий, дабы решить, кто в этот раз пойдёт наливать в него воду. Каждый занят своим делом, но оба связаны друг с другом прочной нитью доверия. Их связали звëзды. Очередная такая встреча, приуроченная к началу лета, сорвалась: Минхо нужно было съездить в город «по делам», ночевать он оставался там же. Джисон, конечно, очень расстроился – он нафантазировал столько планов для того, чтобы встретить лето наилучшим образом... Мальчик немного побренчал и, успокоившись, перестал напрасно тратить силы. Ночь первого июня, к счастью, выдалась безоблачной: всё небо было усыпано бусинками-звëздами и мерцало, переливалось, будто зеленеющая трава под утренним солнцем. Хан равнодушно потягивал обжигающий чай из любимой кружки с пересыпающимся внутри бисером и созерцал. До слез в уголках глаз хотелось разделить этот момент с Минхо. Каждая минута длилась ужасающе долго, время бесконечной чередой липло к коже, оставляя не то слеты, не то ожоги. Прошло пять минут, а может быть и полтора часа. Чай не кончался, или так только казалось. Ещё три кружки, ещё одна падающая звезда, ещё одно загаданное желание, и вот Джисон посапывает, лёжа на широком подоконнике. В следующий раз Хан обнаруживает себя на удивительно маленькой планете, с виду подозрительно похожей на луну. Откуда-то сверху свисают звëздочки, которые выглядят такими, какими их изображают для наглядности. Джисон слегка дотрагивается до них, проходя мимо, будто боится повредить прикосновениями. Бусины и цепочки больше не звякают от каждого шага, на пальцах ни единого кольца. Впереди виднеется знакомый силуэт: Минхо что-то увлечëнно творит и, завидев друга, расплывается в доброй улыбке. Такой же доброй, как и всегда. Джисон подходит всё ближе, теперь получается разглядеть Хо детальнее – его волосы отчего-то стали бордовыми. «Ничего себе! И когда только он успел покраситься... Даже мне не сказал», – удивляется про себя Хан. – О, Сонни! Иди сюда скорее, – зовëт Ли, всё также улыбаясь. Джисон хохочет, он так рад видеть Минхо. И он идёт, идёт на родной голос, от которого редко услышишь что-то кроме «Ханни, тут комета, представляешь!» или подробных описаний его наблюдений. Остаётся преодолеть, кажется, меньше трёх шагов, как опора под ногами пропадает, круглая, как бы парадоксально это ни звучало, планета кончается, и Джисон падает. Падает прямиком в черноту космоса, которая так влекла тысячи неравнодушных и забирала столько жизней. Вокруг снова лишь мрачная комната. Холодный пот течëт по спине ручьëм, дождь барабанит по стеклу. Прерывистое дыхание заставляет сердце биться в тысячи раз быстрее. Звëзды мерещатся всюду, в каждом тëмном уголке спальни. Звëзды, которыми совсем не хочется любоваться. Сердце теперь бьëтся слишком сильно, будто силится выбраться из оков в виде грудной клетки.

★

оставь меня в холодном сне где нет причин для боли и все звëзды смотрят на меня где я и есть Вселенная

Шариковая ручка с характерным противным звуком скребëт жëлтый листочек бумаги, выводя на нëм трясущимися руками неровные буквы, но космически важные слова. Ненавистный запах больничных средств въедается в мозг и не позволяет мыслить здраво. Остались считанные минуты. Горячие слëзы неровными дорожками обжигают щëки, ручка уже взаправду рвëт бумагу. Содержание её не хотелось доносить так, но уже не осталось выбора. «Нужно было лишь ещё немного подождать», – всхлипывает, – «ещë чуть-чуть». Бросает ручку, предаëтся рыданиям. Сердце рвëтся на куски от осознания того, что происходит. «Ты моя судьба, Хо», – слова растворяются в больничном воздухе. Запах яблок, дребезжание стëклышек и бусин на браслетах – всё это останется здесь. Записку передадут получателю, когда тот, не поверив своим ушам, примчится в больницу. Космически важные слова будут доставлены, будут услышаны, будут поняты. Но ни за что не будут приняты. «Ты снился мне в моём последнем сне. Значит, ты моя судьба?» И судьба играет злую шутку. Так бывает, но они не потеряют друг друга. Их тела, их жизни, их души навечно связали звëзды.