Исток

Шесть лет. Блестящий, шелестящий свёрток был огромен. Лайт старался сдерживаться, но терпения хватило только на ленту: медленно развязав её, он распотрошил обёртку, разорвал тонкую белую бумагу... и замер: в ярком ворохе шелухи лежала большая, тяжелая энциклопедия. Чтобы скрыть острое разочарование, Лайт открыл книгу и принялся бездумно листать плотные глянцевые страницы. Сатико улыбалась, отец, сжав её локоть, заговорщицки подмигивал: «Я же говорил, ему понравится». *** Семь лет. — Я пошел! Рюкзак был слишком велик, лямка оттягивала плечо, ворот синей маечки съехал набок. Лайт на бегу поправил его, вихрем пронесся мимо кухни и устремился к двери. — Лааайт! «Не успел», — обречённо подумал он и повернул обратно. Кухня была большой и светлой, ему нравилось играть в ней. Он и ужинать предпочёл бы здесь, а не в чопорной столовой, но традиции в семье Ягами блюли свято. И ужин в столовой, вчетвером, был одной из самых главных. Даже если отец задерживался допоздна, они чинно садились за стол, чинно разламывали палочки и неспешно поглощали пищу. Перекусы — вне закона, сладкое — строго дозировано; глядя, как клянчит внеплановую конфету младшая сестра, Лайт радовался, что равнодушен к сладкому. В этой семье еде вообще придавали слишком большое значение, но иногда Лайту казалось, что страсть матери к кулинарии была не вполне искренна, словно она пыталась заполнить ею пустоту. Ту же пустоту, которую, ожидая отца, пытался заполнить он сам, корпя над учебниками. Сатико отерла о фартук покрытые мукой руки, и, притворно хмурясь, погрозила Лайту пальцем. — А как же завтрак? — Мам, я правда не голоден. Нужно идти, в школу опоздаю... — он предпринял ещё одну попытку побега, но Сатико ловко ухватила его за лямку. — Что это на тебе надето? — она удивленно приподняла брови, рассматривая синюю майку. — Майка, — ожидаемо ответил Лайт, и Сатико улыбнулась. — Вот именно: майка. Синяя, — Сатико откинула со лба льнущую к ресницам прядь, и на коже остался легкий след от муки. — Поднимись к себе и переоденься. Рубашки в шкафу, я вчера погладила. — Мам... Форму введут только через четыре года, все в классе носят майки. — Ты, кажется, опаздывал, — она отпустила его и отвернулась к раскатанному тесту. Спорить было бесполезно. Вздохнув, Лайт поплёлся к лестнице. *** Одиннадцать лет. — Последний экзамен, и средняя школа... Как быстро летит время, — Сатико ласково, но грустно посмотрела на обувающегося сына; ей нестерпимо хотелось обнять его, взъерошить мягкие, как и у Саю, волосы, поправить галстук, но она сдержалась: Лайт стал совсем взрослым, негоже относиться к нему, как к ребёнку — может и обидеться. Соитиро кивнул, соглашаясь. Дождавшись, когда Лайт выпрямится, он положил ему на плечо тяжелую руку, сжал легонько: — Сынок, не подведи нас. Лайт вздрогнул: грубоватая ласка отца была редкостью, такой редкостью, что Лайт не мог решить, приятна она ему или, напротив, пугает. Но, как бы там ни было, сейчас он понимал: он не может не сдать этот экзамен. Не имеет права не сдать. Лайт отряхнул идеально отглаженные брюки, закинул сумку на плечо и скупо улыбнулся. — Я не подведу. *** Четырнадцать лет. Саю всхлипывала в своей комнате. Набрать на промежуточном экзамене всего лишь двадцать баллов — рекорд даже для неё. Сосредоточиться на домашнем задании не получалось, Лайт с тревогой ожидал бури: с минуты на минуту должен был вернуться отец. Соитиро никогда не ругал детей сверх меры и чаще всего выказывал неодобрение грозно сдвинутыми бровями или коротким, резким «Я разочарован». Эту фразу в свой адрес Лайт слышал лишь единожды, но этого хватило: он ни разу не принёс домой отметку ниже «А». Да, отец никогда не наказывал их, но двадцать баллов... Хлопнула входная дверь. Лайт прислушался: приглушенный голос матери, тяжелые шаги отца на лестнице, скрип ступеней. Тихий стук, неразборчивое бормотание. Саю затихла, а через минуту до Лайта донёсся мужской смех — раскатистый, глубокий. Лайт недоумённо повернулся на звук. Неужели... это отец? Дверь в комнату Лайта приоткрылась, Соитиро посмотрел на окаменевшего сына: — Лайт, помоги сестре подготовиться к пересдаче, — отец отёр лоб и весело добавил: — Она боялась, что я буду злиться, представь себе. Лайт закрыл свой учебник, механически кивнул. — Да, папа. — Злиться на неё! — Соитиро снова хмыкнул, но вдруг посерьезнел. — А вот ты, Лайт — ты другое дело. На тебе ответственность. Помни об этом. — Да, папа. *** Семнадцать лет. Колени предательски подгибались. Лайт привалился к кирпичной стене, одной рукой опираясь о мусорный бак, второй судорожно прижимая к себе тетрадь. Желудок сжался тугим комком и подскочил к горлу, горечь во рту была омерзительна. Лайт переждал спазм и медленно распрямился, стараясь дышать ровно: «раз-два, раз-два...». Убил. Он убил. Дважды! Дыхание снова сбилось, взгляд заметался по каменному мешку, в котором он укрылся. Нужно избавиться от тетради. Прямо сейчас. Лайт отлепился от стены, трясущейся рукой приподнял жестяную крышку бака и бросил в него тетрадь. Сразу стало легче. «Ничего не было. Теперь всё станет, как раньше. Мать наверняка волнуется, нужно идти». Лайт сделал несколько шагов — сначала решительных, потом — неуверенных. Медленно обернулся. «Не было? Как раньше?.. — он приблизился к баку, брезгливо столкнул крышку. — Ну уж нет». Аккуратно, носовым платком извлек тетрадь и бережно отёр её. Это будет непросто, но он справится. Он не привык перекладывать ответственность на других.