Утро начинается не с кофе

В спальне Тарлока очень неудобная кровать. Если бы Лин не выматывалась настолько каждый раз во время своих ночных визитов, она ни за что на свете не смогла бы уснуть под этим легким, будто воздух, полупрозрачным одеялом; на пышных подушках, мягких, как пух; на этой огромной роскошной постели, укрытой шелковыми простынями с кружевной оторочкой по краям... Лин любит, чтобы все было четко и ясно: деревянная кровать с пружинным матрасом, полосатая пижама, стакан теплого молока перед сном. Лин не знает, какого черта она вообще связалась с Тарлоком, и каждый раз, просыпаясь в ворохе смятых за ночь шелков, она думает о том, что нужно закончить эти ни к чему не ведущие отношения. Потом. После завтрака. Обязательно. Да. Она с трудом поворачивается, держась рукой за поясницу, и опирается на локоть, чтобы встать. — И — наш непобедимый шеф полиции снова в строю! — раздается откуда-то из-под пышной пирамиды подушек. — Никакие испытания не способны удержать его от того, чтобы явиться на работу ровно в восемь тридцать! — Заткнись, Тарлок, — шипит Лин, не зная, хвататься ей за мучительно ноющий живот или за горящие от боли бедра. — Я тебя ненавижу. Он громко хохочет; подушка мягко ударяет ей в плечо, а потом без предупреждения по ее животу скользит горячая сильная ладонь. — Я помогу, — тихо выдыхает ей на ухо Тарлок, прижимаясь обнаженным торсом к ее спине, и, когда Лин недоверчиво и возмущенно дергается, добавляет: — Я только посмотрю, обещаю. Ничего больше. Чуткие пальцы медленно опускаются на бедра, гладят их осторожно, почти невесомо, и Лин вспоминает, как всего несколько часов назад Тарлок теми же неторопливыми уверенными движениями ласкал ее, избавляя от одежды. От волнения и — ужасно не хочется признавать, но ничего не поделаешь — от томительного возбуждения в горле пересыхает. Горячие руки Тарлока скользят по ее животу, по ягодицам, по ногам; наглый бессовестный язык неторопливо вылизывает ушную раковину, и Лин чувствует, как к ее бедрам прижимается крупный налитый кровью член. — Ты вроде бы... обещал только посмотреть, — бормочет она, стараясь не прерываться на страстные вздохи. Тарлок нежно прихватывает зубами мочку уха. — Я солгал, — сладко скалится он. — Ты арестуешь меня, мой шеф полиции? Я очень хочу... — его пальцы проскальзывают меж ее ног, медленно поглаживают клитор, и Лин закусывает губу, чтобы не подаваться бедрами навстречу этим непристойным властным движениям. — Тарлок... который... час?.. — из последних сил выдыхает она. Он грубо кусает ее за ухом, зализывает отметину: — Еще пятнадцать минут. — До-о... чего?.. — не отступает Лин. — До того, как мы опоздаем на три часа. — Что?! Она вырывается из его рук и вскакивает, словно ужаленная. Пьянящего возбуждения как не бывало. Дрожа от негодования, Лин озирается в поисках часов: элегантная маленькая клепсидра на резном столике показывает приближение полудня. Тарлок громко хохочет, запрокинув голову, потом падает на кровать и, все еще улыбаясь своей ослепительной белозубой улыбкой, смотрит на Лин с нескрываемым любопытством. — Ты в самом деле собираешься туда ехать? — интересуется он. — Брось, ты же глава департамента. — Именно поэтому я и должна быть на месте, — гневно цедит Лин, рывком запахивая халат. Тарлок приподнимает бровь, задумчиво ласкает взглядом плотный узел па поясе, недвусмысленно проводит пальцами по губам. — А если ты скажешь, что целое утро обезвреживала опасного преступника? — скалится он. — О-о, поверь мне, я очень опасный... — Ты не опасный, ты просто гад, — хмуро бросает она. — Я иду в ванну, ясно? И я хочу, чтоб к моему возвращению ты уже был готов ехать в Совет. — Да-а, Совет... — невнятно бормочет Тарлок, блаженно растягиваясь на кровати. Лин мчится в душ. Она терпеть не может спешку. Обычная жизнь ее проста и лишена излишеств, так что в ней нет места для взаимоисключающих вещей. А еще в ней нет гель-муссов с ароматом морского бриза после шторма, ультрапышной пены для ванны с маслом розмарина и... черт, да что это вообще такое?! Лин с трудом может поверить, что она действительно стоит здесь, в этих огромных мраморных апартаментах, гораздо больше похожих не на ванну, а на республиканский конференц-зал. Все это очень странно и неправильно, но почему-то она не может от этого отказаться. С глубоким вздохом Лин проворачивает сверкающий рычаг. Кран безмолвствует в ответ. — Тарлок... — цедит она сквозь зубы. — Прекрати ребячество! Верни воду немедленно! Кран урчит, из душа брызжет серебристая капель. — Горячую воду тоже, Тарлок! — вне себя от бешенства рычит Лин. За сводчатой полированной дверью раздается оглушительный смех. Когда она выходит — злая, мокрая и окоченевшая, — советник как ни в чем ни бывало пьет кофе у себя в гостиной. На нем роскошный шелковый халат до пола, широкий пояс с кистями обернут вокруг талии, ладони скрываются в расшитых изумрудной нитью рукавах. — Мне не хватает эстетики, — трагически восклицает он, прикладывая ко лбу холеные пальцы. — Все так безлико и пусто. Мне нужна картина... Да, здесь, — Тарлок манерно поводит раскрытой ладонью, указывая на пустующую стену перед собой. — Что-нибудь сентиментальное. «Портрет незнакомки в погонах». Как думаешь? — Я думаю, ты уже давно должен был быть готов, — непререкаемым тоном отрезает Лин. Тарлок кладет ноги на банкетку и блаженно смеживает веки: — Я готов. Лин со злостью бросает ему в лицо сюртук. Самое сложное после всех этих ночных встреч — она упорно отказывается называть это свиданиями — не встать с неудобной, но такой заманчивой постели и даже не заставить Тарлока отправиться в Совет, а разыскать свою одежду. Лин с трудом находит брюки на полу кабинета, форменная рубашка мирно покоится на спинке кресла, скомканный плащ затерялся в холле за столиком для визитных карточек. Лин пытается представить, где могут быть сапоги. Тарлок с любопытством наблюдает за этими беспокойными сборами. — Знаешь, — наконец небрежно бросает он, — в Племени Воды существует легенда о человеке, который выходил встречать рассвет. Каждое утро. Снова. И снова. И снова. И снова. И снова... — И что с ним стало? — кричит Лин с балкона, натягивая сапог. — О-о-о, это страшная история! — восклицает Тарлок. — Однажды он не проснулся до рассвета. Представь себе весь ужас его положения! Трепеща от страха, он открыл дверь и к своему удивлению увидел, что солнце взошло без него. Ничего не изменилось. Никто не умер. И департамент открылся без него, а потом закрылся без него, и все жили долго и счастливо... О, я сказал «департамент»? Как неловко. Нарочито громко грохоча каблуками, Лин входит в гостиную и останавливается в дверном проеме, уперев руки в бока. — Отличная история, — с презрением говорит она. — И, что еще важнее, полностью тебя оправдывает. Я поняла твою мысль. Можешь оставаться. А меня ждут дела, так что увидимся позже. — Звучит многообещающе, — сладко скалится он и, когда Лин разворачивается, бросает ей в спину: — Милая, ты ничего не забыла? Она неохотно оглядывается через плечо. В руке Тарлока, на самых кончиках ухоженных пальцев небрежно покачиваются ее наручники. Лин со вздохом шагает назад в комнату: — Отдай. Ей кажется, что она движется быстро, однако Тарлок еще проворнее: одно неуловимое, молниеносное движение — и наручники исчезают в просторных шелковых рукавах. — Зачем тебе? — миролюбиво спрашивает он — кажется, из чистейшего любопытства. — Скажи по совести, разве ты хоть однажды ими воспользовалась? О бедные, бедные преступники! Завидев тебя, они, должно быть, бегут спасаться в тюрьму. — Отдай, — жестко повторяет Лин и протягивает руку. Тарлок смотрит на нее каким-то странным, долгим взглядом, потом медленно достает наручники из рукава — но стоит Лин сделать движение вперед, как сверкающий браслет с легким щелчком смыкается на ее запястье. Долю секунды она просто не может поверить в то, что произошло. — Ты с ума сошел? — шипит она. Мгновение — и вторая рука попадает в блистающий капкан. — Тарлок! — вне себя от бешенства вскрикивает Лин. — Я знала, что ты сумасшедший, но чтобы настолько? Сними немедленно! — О да, конечно, — горячо шепчет он. — Сейчас. Сейчас... Черт, знаешь, это моя самая любимая фантазия. Мне даже приснилось однажды... потом расскажу. Ложись на стол. Она со злостью толкает его ногой в живот, но он уворачивается с такой удивительной легкостью, что кажется — он не ходит, а скользит по воде. Руки Лин, к счастью, скованы впереди, так что она вполне способна сопротивляться, но с Тарлоком это бесполезно: он быстрее, хитрее, и, кроме того, эти его целительские техники... Лин гневно рычит сквозь стиснутые зубы и крепко сжимает колени, когда он рывком заводит ей руки за голову — сил у него, конечно, хоть отбавляй, но даже их не хватит, чтобы одной рукой раздвинуть ей бедра. — А знаешь... — мурлычет Тарлок так задумчиво и непринужденно, словно они сейчас пьют коктейли на банкете, а не лежат вдвоем на обеденном столе и он не держит ее руки с наручниками на запястьях над головой. — Знаешь, анатомия — удивительная вещь... Мы сами порой не подозреваем о том, как неожиданно могут реагировать наши тела на самые незначительные прикосновения. Например, вот здесь... — он медленно проводит пальцами свободной руки по ее животу, чуть повыше кожаного ремня, и она вздрагивает от неожиданного прилива возбуждения. — Или здесь... — он осторожно прихватывает зубами край рубашки, приподнимает, легонько касается кожи влажным горячим языком, и Лин с трудом удерживает себя от того, чтоб выгнуться навстречу этому прикосновению. Тарлок садится на ее бедра, подается вперед, крепко прижимается к ней возбужденным членом, и, черт побери, это тоже заводит просто невероятно. — Ты всегда играешь нечестно, верно? — выдыхает Лин. — Да, — ослепительно улыбается Тарлок. — Зато ты никогда не нарушаешь правил. Ну разве мы не идеальная пара? Его пальцы ласкают ее открытую шею, подбородок, губы, щеки, проводят по шраму... Лин знает, что Тарлоку нравятся эти безобразные отметины на ее лице, ему вообще очень нравится все неправильное и порочное, и иногда она хочет сказать ему, что он самый настоящий сумасшедший, но в такие моменты, когда он прикасается к ней, когда его руки скользят по ее лицу, когда он целует ее за ухом, а его бедра прижимаются к ее бедрам... О нет, он не сумасшедший. Что угодно, только не это. — Расслабься, — выдыхает он и жадно касается языком ее ключичной ямочки. — Тебе нужно научиться закрывать глаза на некоторые вещи. — Например, на то, что ты украл мои наручники? — как можно спокойнее спрашивает Лин. — Например, на то, что тебе это нравится, — сладостно улыбается Тарлок. Он прижимается к ней всем телом, и ей становится очень горячо, и хорошо, и ужасно стыдно из-за того, что она поддалась ему — снова. Она вдыхает умопомрачительный аромат его одеколона, чувствует на своей коже холод шелковых рукавов, ощущает, как напрягаются мышцы его живота, а потом он целует ее в губы, и она отвечает, потому что — ох, какой у него язык и какие вещи он умеет делать! — Давай, — хрипло рычит Тарлок, разрывая поцелуй, и его пальцы цепко впиваются ей в волосы. — Сейчас. Покажи мне, что ты хочешь. Ну же. Она не должна — знает, что не должна. Это бесстыдство, самая настоящая провокация, и вполне вероятно, он делает все это, чтобы скомпрометировать ее, но... Резким рывком толкая его на спину, она седлает его бедра и трется о его напряженный член. Руки в наручниках заведены за голову, пряжка ремня полурасстегнута, ворот рубашки съехал набок, обнажив плечо... Шеф полиции. Глава департамента. Оплот добронравия всего Республиканского города, черт бы его уже побрал! — Сильнее! — командует Лин. Тарлок впивается пальцами ей в бедра, дергает ее на себя, прижимает ближе, двигается быстро, жестко, резко. В его движениях больше нет ни напускной ленивости, ни привычной манерной напыщенности; он жестокий и грубый, он беспощадный, и таким он нравится больше всего. — Еще! — выдыхает она. Тарлок рывком расстегивает ей ремень, толкается пальцами между ее ног, его прикосновения причиняют боль, и эта жгучая боль кажется ей сейчас самым лучшим, что существует в мире. Это хорошо. Больше, чем хорошо. Это — правильно, все правильно, все так, как должно быть; и она такая, какой ей следовало стать, и он — именно тот, кто ей нужен... Прекрасно. Незыблемо. И так горячо, горячо — о, просто непереносимо! Лин громко, протяжно стонет и падает к Тарлоку на плечо. Ей кажется, что никогда ничего сильнее она уже не почувствует. — Вот это да, — изумленно выдыхает Тарлок. — Я впечатлен. Нет уж, сегодня никаких заседаний: боюсь, что я как-нибудь не так проголосую. — Спасибо, — тихо говорит Лин и трется щекой о его плечо. — Знаешь, ты... я... То есть, я хочу сказать... — она пытается подобрать слова, чтобы выразить все, о чем думала, но эти удивительные мысли, казавшиеся ей тогда настоящим откровением, звучат сейчас до отвратительного банально. Она беспомощно поднимает руки и слышит, как звенит цепочка, соединяющая браслеты. Лин вздыхает. — Ты случайно не хочешь меня освободить? — спрашивает она, все еще ласкаясь о его плечо, но Тарлок с беспечным вздохом раскидывает руки в стороны. — Я устал, — вяло говорит он. — Прости, милая. Сними сама. Ты ведь у меня такой талантливый маг металла. Лин каменеет. — Тарлок, — ледяным голосом говорит она. — Надеюсь, ты пошутил? И, если ты вдруг не заметил... Это платина. Тарлок приподнимается на локте. — То есть... — начинает он. — Ты ведь знаешь, где ключ, правильно? — Лин неотрывно смотрит на него. — Скажи, что знаешь. Ты слышишь меня? Тарлок, если я сейчас же не поеду в департамент... — В департа-амент... — медленно повторяет он, и его лицо озаряет хищная улыбка. — И ключ... Ну разумеется, дорогая! — и, невзирая на ее растерянное сопротивление, он поднимается, чтобы уйти. Все еще отказываясь поверить в происходящее, Лин смотрит на его широкую спину, на изумрудный узор по шелковому халату, на то, как развеваются кисти пояса... Тарлок проскальзывает в спальню. Что-то негромко звякает. И Лин хорошо понимает, что это, скорее всего, совсем не ключ.