Сумрак над Невой

      Серафим без особого труда убрался с места преступления. На ходу он наигрывал мелодии, не особо утруждая себя правильной постановкой инструмента. Он лениво зажимал лады на грифе и то и дело создавал едкий звук — скрипучую короткую ноту — одну за другой. Ветер вторил ему, поднимая в воздух свежий снег и вращая в вихрях тот, что только опускался с серых светящихся облаков.       Петербург накрыло снегопадом.       Свинья и Собака шли позади, не тревожа своего хозяина.       Серафим чувствовал, что Кристину увезли домой. Нужно было навестить её и извиниться.       — Моя дорогая Кристиночка, как же мы все тебя напугали! Как же это некрасиво получилось! Я так сожалею!       Свое репетиционное сожаление Серафим сопроводил тремя кроткими штрихами. Скрипичная истерика на короткое мгновение разорвала тишину и зловещим нервным эхом пронеслась по каменным скверам Петроградки. Нотное эхо ударялось об острые треугольные углы домов и растворялось в тенях холодных пустых улиц.       С помпезных фасадов бывших доходных домов на Серафима и его скромную свиту глядели всевозможные лики, созданные когда-то лучшими мастерами по заказам знатных господ.       Образы греческих и римских богов, львы, мистические существа — все они смотрели на него своими неживыми следящими глазами, а Серафим иногда поглядывал на них.       — Неприлично так пялиться, господа! — сказал Серафим, остановившись напротив одной из парадных дверей, над которой красовался такой популярный для доходных домов лик Гермеса — покровителя торговли и прибыли.       Серафим чувствовал жизнь в холодном, обрамленном ночными тенями и облепленном льдом и снегом, каменном лице. Он видел, как глаза божественного образа наблюдают. Но камень молчал. Не отвечал.       Они никогда не отвечали.       Серафим разозлился и в расстроенных чувствах пошёл прочь, с тоской вспоминая, что когда-то его семья снимала квартиру именно в этом доме. Недолго, но всё же. Ему было шестнадцать. Как Кристиночке сейчас.       Он оглянулся и посмотрел на эркер, нависающий над узкой дорогой. В его высоких окнах горел свет.       Как когда-то у них.       Отец допоздна сидел со своими друзьями, курил табак, пил коньяк и играл в карты или шахматы, пока Серафим в дальней комнате ел солёные лакричные конфеты, которые ему привез из Дании хороший друг отца с длинными загнутыми усами.       Лакричные конфеты. Он помнил их странный, но приятный вкус. Саша и малышка Лиза терпеть их не могли.       Серафим прошёл чуть дальше и увидел арку, ведущую в тёмный двор-колодец. От высоких железных ворот осталось только кованое навершие, а под сводом арки стоял чей-то автомобиль.       Практически ничего не изменилось, но в то же время всё совсем по-другому. Сердце ёкнуло после долгого затишья. Он приложил руку со смычком к груди. Оно правда билось. Как тогда в танце с Кристиной, как тогда рядом с Сергеем. Если бы Серафим мог плакать, то заревел бы. Прямо так, как плакал, когда на его руках умерла его маменька.       Не плакало тело, но плакала душа, с которой у него всё ещё была связь, которая где-то тут совсем недалеко. Она вызвала к его памяти, взывала к воспоминаниям, когда он был ещё жив.       Когда он был хорошим.       Серафим посмотрел на свои руки: в одной старая скрипка, а в другой старотипный барочный смычок, который он украл в музее, — обе руки в крови. Белые руки были запятнаны следами чужой, отобранной им жизни.       Но впервые они окропились именно его кровью — фантомная боль от пуль преследовала его после смерти измывательским воспоминанием — вспышкой угасшей жизни в мёртвом теле, в котором заперто его сознание. Последняя искра жизни сохранилась в его теле памятью о том, что его убило.       Десять свинцовых пуль. В основном все попали в живот, одна в грудь. Он задыхался от собственной крови, но долго оставался живым. Серафим, хватаясь за кровоточащие раны, успел увидеть жестокие, затянутые злобой лица людей, что подбежали к нему и принялись добивать прикладами. Удар за ударом. Он не терял сознание. Не умирал. Пытался закрыть голову окровавленными руками.       Он хотел жить.       Серафим цеплялся за жизнь, рыдая и крича, в то время, как Саша, из-за которого им всем вынесли смертный приговор, упал замертво рядом с ним после одного выстрела.       Он очень хотел жить.       Но мир погас для него. Прежний мир точно. Кто-то решил за него, выбрал ему судьбу, лишил радости жизни.       А он себя обрёк на вечные страдания безумной и бездумной сделкой с дьяволом.       Серафим смотрел на снег, хаотично кружившийся в свете окон и фонарей, освещающих безлюдные тусклые улицы. Погода в тот день была такая же. Он ударил себя по лицу. Злобно, не жалея себя. Серафим точно знал, что из носа потекла кровь, но это не имело никакого значения.       Ничего нельзя изменить.       Серафим винил и ненавидел себя за свою наивность, глупость и добродушие. Закусив щёку до крови, как делал это при жизни, он пытался отогнать от себя негативные воспоминания. Ветер ледяными снежными плетьми хлестал его по остылому лицу. Но Серафим не чувствовал боли. Во всяком случае, не так, как это было при жизни.       Хотелось поплакать. Выпустить внутреннюю боль, которую отражал жалостливый вой белой призрачной вьюги. Она, точно сирота, скиталась между улиц, бродила по дворам-колодцам, ища приюта в самых узких их углах.       Прямо как он.       Серафим огляделся по сторонам: ни души. Глубокая ночь. Только он, бредшие за ним по его воле мертвецы и завывающий морозный ветер.       Серафим дошёл до Большой Монетной, никого не встретив на своём пути. Он миновал бурые точёные здания и прошёлся по той части улицы, над которой нависали раскидистые ветви голых деревьев. Сегодня цепкие чёрные лапы украсил снег. Его выпало так много, что он плотным пушистым слоем облепил даже самые крошечные веточки. Серафим остановился под этим навесом, чтобы полюбоваться чем-то прекрасным. В каждом кристаллике, на каждой неровной, несовершенной снежинке отражался оранжевый фонарный свет. Блеск ледяного янтаря.       Казалось, что дерево над его головой устлано горящим снегом. Серафим радостно улыбнулся. Этот рыжий бархат напоминал ему вспыхивавшие на рассвете снежные саваны в лесу или петербургские крыши домов, тронутые шафрановым пламенем заката. Серафим обожал при жизни встречать рассветы и провожать закаты в самые студёные дни, чтобы узреть настоящий пожар, охватывавший снежные покрывала и морозные узоры на оконных стёклах.       Серафим обернулся на тихий шум. Позади стояли Собака и Свинья. Если первый сколько-то радовал его как питомец, то второй удручал своим поганым видом в данной ситуации. Серафим вспыхнул гневом — как он только смеет вести это чудовище к Кристиночке!       — Убирайся! Прочь! — Серафим оскалился и топнул ногой.       Свинья наклонил мёртвую голову. Это существо, которое даже в живом состоянии Серафим не решился бы назвать человеком, выглядело точь в точь, как и душа, которую Серафим увидел в ещё живом Лесцове: мерзкая свинья — жестокий хряк, прикормленный человечиной и способный на всё, чтобы ещё отведать сладкого мяса. Иногда Серафиму казалось, что он слишком мягко с ним обошёлся, и стоило бы живьём пропустить тварь через мясорубку. Но вышло так, как вышло.       — Не понимаешь.       Серафим положил скрипку на плечо и зажал подбородком. Пальцы левой руки и правая со смычком создали быструю и злую мелодию — Свинья лучше понимал так. Чудовище развернулось и пошло прочь, волоча за собой черный мешок.       — А ты не высовывайся.       Собака понимала его слова. Чаще всего. Когда была сыта. Волк, после трапезы выглядящий значительно лучше, как и его хозяин, заскулил и склонил голову.       — Ты её напугаешь! Что? Думаешь, ей нравятся волки? Не такие, как ты! Ты же мёртвый! Мёртвый! Глупая Собака! — рассмеявшийся Серафим вдруг осёкся, запнувшись об осознание собственных слов. Он опустил руки и плечи — на них легло невыносимое тяжёлое бремя мрачного осознания.       Он тоже мёртвый.       — Собака, скажи мне, отчего мне так больно, если я умер?       Волк стоял и не двигался. Внимательный немигающий взгляд жёлтых глаз был устремлён на никлого, как осеняя трава, хозяина. Серафим же смотрел в ночную пустоту. Тишина, наполнявшая улицы вместе с оранжевым светом фонарей, напоминала золотистое льняное масло, в котором хаотично кружились белые хлопья. Тягучая масса давила на Серафима, сковывала тело. Был бы жив — не смог бы дышать.       — Я не нужен ей. Точно не нужен. Я же мёртвый. Как ты, Собака.       Волк был скверным собеседником. Чуть лучше лепнины на фасадах доходных домов: иногда скулил, иногда рычал. Но именно сейчас, когда Серафим желал услышать хоть что-то, что могло разорвать маслянистую липкую тишину, волк не издал ни звука — даже не двинулся. Серафима переполняла злоба. Он хотел закричать, зарычать, схватиться за волосы и вырвать их с головы. Но он сдержался и лишь пару раз пнул снег, осыпав волка. Животное не шелохнулось. Искрящиеся снежинки осели на сизой шерсти.       Вокруг дома Кристины бродили люди. Серафим знал наверняка: это слуги её отца. Но вооружённые до зубов бандиты его мало волновали. Он научился передвигаться бесшумно, теряясь в тенях и сливаясь с тёмными стенами. Он не человек — это давало ему фору: захочет, они не заметят его прямо у себя под носом. Даже сейчас он без особого труда миновал высокую трёхпролётную арку, три бугая в которой не увидели и не услышали его.       Окна комнаты Кристины смотрели во двор. Он не знал наверняка, но чувствовал это. Добраться до окна и проверить это — сущий пустяк. Проблема заключалась в том, что его могли увидеть. Серафим уже придумал план, заключавшийся в том, чтобы вырубить всех подчинённых отца Кристины, если потребуется, но застопорился, осознав ужасную вещь.       У него ничего с собой не было.       О каких извинениях могла идти речь, если он явился без подарков?       Серафим, точно ошпаренный, едва ли соблюдая осторожность, со всех ног побежал до ближайшего кладбища. Он искал самые лучшие и самые свежие цветы у могильных плит до тех пор, пока ночная чернота неба не сменилась утренней синевой. Снег утих, ветер перестал свирепствовать, и он поспешил обратно.       Под утро приспешники Пастуха будто бы растеряли энтузиазм: они выглядели сонными, замёрзшими и уставшими. Это могло дать Серафиму немного времени. Его в любом случае обнаружат, и он это понимал. Но увидеть Кристиночку для него было важнее всего.

***

      Сон не шёл. Во всяком случае, нормальный. Кристина ворочалась в своей кровати. Она то закрывала голову подушкой, то пряталась под одеялом, пытаясь оградиться от кошмаров. Бабушка, скорее всего, тоже не спала. В их третьей комнате, бывшей чем-то вроде гостиной, и на кухне толпились люди. Там же был и отец.       Возможно, её скоро вообще увезут куда-нибудь в другое место. В глухое, отдалённое. Может, спрячут в деревне как минимум на все новогодние каникулы. Перспектива не радужная.       И из головы не выходил образ Серафима, голову которого разнесло в пух и прах от меткого выстрела отца. Кровавое месиво отпечаталось в сознании слишком чётко. Стоило Кристине сомкнуть веки, как воспоминание возникало перед глазами во всех пугающих подробностях. Дрожа от страха, она еле сдерживала жалобный скулёж и слёзы, то и дело щипала себя, чтобы отвлечься на боль. Кожа на предплечьях раскраснелась и немного онемела.       После такого невозможно выжить — Серафим точно мёртв. Отец его убил. Даже не вздрогнул. Хладнокровно. Как будто бы не боясь ранить и её тоже. Голова Серафима разлетелась на куски прямо перед её лицом, как арбуз, брошенный на асфальт.       В итоге отец ранил и её. Морально.       Щипков уже не хватало. Хотелось чего-то большего, но лезвия для бритвы лежали в ванной, а Кристина не имела ни капли желания показываться на глаза отцу и его людям. Забравшись под одеяло, она свернулась калачиком и снова захныкала. Теперь-то она плакала. И никто её не слышал.       Вдруг в окно постучали. Сердце чуть не замерло от страха. Вздрогнувшая Кристина не спешила вылезать из-под одеяла, будто бы оно могло её защитить от любого чудовища, что решило потревожить её покой. После их первого с Серафимом свидания и пребывания в милиции Кристина знала, что вампиры — это не единственные мистические существа в Петербурге. Что если черти явились по её душу? Её затрясло.       И стук повторился. Уже более настойчиво.       Кристина, перебарывая страх, осторожно высунулась из-под одеяла. За окном всё ещё было темно, но близость рассвета улавливалась в нарастающей синеве неба, уже меньше стянутого облаками. Снег больше не шёл.       Снова стук.       Собрав всю храбрость, Кристина на цыпочках подошла к окну. Открыть его бесшумно — это огромная проблема, но за дверьми все так громко разговаривали, что казалось, никто не обратит никакого внимания на её попытку распахнуть скрипучие створки.       «Бабушка будет ругаться…» — подумала Кристина, понимая, что все труды по утеплению окна перед зимой пойдут насмарку из-за его открытия. Но двойное окно поддалось легко, на пол посыпалась вата. Кристина старалась не спешить, чтобы не шуметь слишком сильно.       — Что я делаю? — выругалась она на себя.       В лицо ударил холодный воздух. Несмотря на тёплую пижаму, Кристину пробрало от холода. Кожу лица и рук тут же обожгло морозом. Не успела она отойти от дрожи, как перед лицом возникли багряные, как венозная кровь, пышные, но немного подмёрзшие розы. Кристина чуть не вскрикнула, но успела прикрыть рот ладошками.       — Это тебе, Кристиночка… — шёпотом сказал нежданный визитёр, просовывая букет в окно. Его руки не было видно, но по мягкому, не слишком низкому голосу и особому обращению Кристина тут же поняла, кто это.       — С-спасибо… — она суетливо схватилась за букет, который оказался довольно большим и тяжёлым. Тёмно-зелёные стебли были подвязаны чёрной лентой с надписью «Вечная память». С уст Кристины сорвался нервный смешок.       И она не могла поверить.       «Нет! Это не может быть он!» — вслух она сказать не решилась. Положив холодный букет роз на пол, она высунулась в окно и обомлела.       — Кристиночка, не делай так, пожалуйста, ты можешь упасть, — тихо, но слышно сказал он — Серафим!       Кристина затряслась не столько от пробирающего влажного мороза, сколько от трепетного шока, завладевшего её телом.       — Ты живой… Но как?       — Я же нежить, Кристиночка. Что мне пули твоего папеньки? Пожалуйста, не высовывайся, я так беспокоюсь. Я просто принёс тебе цветы, там есть письмо. И я пойду. Мне так стыдно, Кристиночка.       Мало того, что живой, так ещё и так легко держащийся за стену, словно какой-то паук, Серафим заявился к ней с цветами. Кристина несколько раз моргнула и щипнула себя за плечо, чтобы убедиться, что она не спит.       — Я просто хотел попросить прощения. Я так тебя напугал… Мне так стыдно.       Кристина глянула за спину: дверь комнаты закрыта на замок. Пока никто ничего не заподозрил, никто к ней даже не постучался со стороны коридора. Потом она снова высунулась в окно, оглядеть обстановку во дворе: Серафима вот-вот заметят!       — Тебя сейчас увидят.       — Поэтому я пойду.       — Нет! — она чуть не крикнула, но вовремя осеклась и перешла на шёпот. — Стой. Залезай.       — Нет, нет, Кристиночка. Во-первых, я не могу без приглашения, во-вторых, я бы хотел, чтобы ты чувствовала себя в безопасности у себя дома.       — Приглашаю тебя посетить мою скромную обитель, — Кристина ляпнула это так резко и смело, что сама удивилась своему необдуманному поступку и тому, как она бесстрашно свесилась вниз и потащила Серафима наверх. Во всяком случае, попыталась.       — Кристиночка… Ты такая безрассудная. Так нельзя. Нельзя впускать домой к себе вампиров и малознакомых мужчин, — шептал Серафим. В итоге он влез в её комнату через окно.       — Я подумала, что если ты действительно хочешь меня убить, то ничего тебе не помешает дождаться меня снаружи, верно?       — Ве-е-ерно говоришь, — протянул Серафим, улыбаясь и наклоняясь к растерявшейся Кристине.       Глаза упыря сузились в ехидном прищуре, и он стал похож на коварного белого песца, что с любопытством наблюдал за ней — леммингом на открытой поляне, которого можно съесть в любой момент. Но видимо любопытство хищника преобладало над голодом. Только сейчас Кристина стала с тревожностью понимать, что впустила в свой дом людоеда. Но почему-то ей не было страшно: хотел убить — убил бы, верно? А он не так давно даже спас её. Она взяла себя в руки и выдохнула.       — У тебя очень уютно, — сказал Серафим, принявшись за изучение её комнаты, заставленной как старой мебелью, так и той, что была поновее. Вдоль стен стояло много шкафов, на полках которых стояли книги, фарфоровые и бронзовые фигурки, и прочая мелочь. Говорил Серафим шёпотом, ступал тихо: там, где даже под ногами худенькой Кристины скрипел паркет, уложенный ёлочкой, поступь вампира оставалась бесшумной, словно он был зрительной галлюцинацией или чем-то совсем невесомым.        — Спасибо. Наверное… — Она постаралась осторожно закрыть окна. Закрыть их до конца без шума не получится, поэтому Кристина оставила небольшие зазоры, через которые в комнату проникал утренний холод, а сама накинула на себя вязанный кардиган и надела тапочки.        — Ты любишь книги? У тебя много книг. Я при жизни их очень любил! Я и сейчас люблю, — нашёптывал упырь, беря аккуратно с полок то одну книгу, то другую. — Но у меня было их больше.       — Многие сейчас на даче.       — У меня и на даче было их много. Ох, Кристиночка, я бы читал тебе с огромным удовольствием. Тебе нравятся стихи? Я любил читать маменьке. Когда-то она читала мне, а потом стал я ей. А это что? Это же…       Кристина, проверив, точно ли дверь заперта, не сразу заметила, что привлекло внимание Серафима. Обернувшись, она увидела, что он держал в руках бронзовую фигурку синицы — одна из многих антикварных вещиц, которые принёс ей отец в конце прошлого года.        — Синица из бронзы, — отозвалась она.        — Это моя синица, Кристиночка. Мы купили её и много других бронзовых фигурок в поездке в Австрию в одна тысяча девятьсот седьмом году. Мне было семь. Я очень любил эти… Они тебе нравятся? — Серафим резко повернулся к Кристине. От его пристального взгляда она вздрогнула.       — Да, очень.       — Я рад… Оставляй себе. Оставляй всё себе. Но обещай, что не потеряешь, хорошо?       Кристина молча покивала, а Серафим, добродушно улыбнувшись, вернул синицу на полку к другим бронзовым птичкам.       — Ты был в Австрии?       — Да. Я много где был.       — Хвастаешься?       — Ой, нет, что ты! — Серафим чуть было не повысил тон. — Я… Это просто было как данность в силу моего происхождения, понимаешь? В чём-то тут мы с тобой похожи.       — Похожи? Правда?       — Точно. Мы, знаешь, оба дети влиятельных отцов с интересными способами заработать. Мой отец, конечно, не переходил черту до такой степени, но у него имелась парочка игорных домов, знаешь же, что это?       — Да.       Кристина села на кровать, подтянула ноги к себе и обняла колени: так ей стало немного теплее.       — Ох, какой же я дурак. Я опять не подумал о том, что ты можешь замёрзнуть.       — Только не бей себя.       — Раз ты так просишь. Я буду делать всё, что ты скажешь, Кристиночка.       — Вообще всё?       — Да.       Серафим встал напротив окна. Кристина, заглядывая за него, видела, как по ту сторону стекла становилось всё светлее и светлее. Рассвет очень медленно и по-зимнему неохотно вступал в свои права, разгоняя пепельную синеву нежной голубизной на крошечном участке неба, которое было видно из окна комнаты Кристины. Она глянула на настенные часы: почти восемь утра.       — Ты не боишься солнца?       — Не люблю, но не боюсь. Боялся его я при жизни, Кристиночка.       Серафим резко развернулся. Кристина как заворожённая смотрела на то, как его длинные белые волосы, на которых почти не осталось крови, колыхнулись в такт движениям владельца. В свете напольного светильника, освещавшего комнату приглушённым оранжевым светом, Кристине лучше удалось рассмотреть лицо Серафима. Сейчас оно было беззлобным, мягким, утончённым и приятным. Плотно поджатые, чуть синеватые губы не выдавали спрятанных за ними острых клыков. Блестящие глаза, окаймлённые пушистыми белоснежными ресницами, неизменно подрагивали. По-юношески густые, белые брови не имели острых углов и смягчали худое, немного даже резкое в линиях лицо, придавая ему свойственную возрасту мальчишескую мягкость и наивность.       Кристина засмотрелась на Серафима, внимая каждую деталь его образа, начиная от тонких запястий и длинных пальцев, заканчивая изящным точёным силуэтом, подчёркнутым хоть и запачканным и старомодным, но довольно приличным костюмом.       Он не был таким, как парни, которых она знала. Он был тем самым юношей со старинных фотографий, которые можно было найти в старых ящиках, припрятанных в комнатах коммунальных квартир, на выставках в музеях и в других подобных местах, от которых веяло чем-то, что с годами становится всё дальше и дальше. Ушедшая эпоха — Серафим словно олицетворял собой образ миновавших лет, ощущавшихся далёкими и неосязаемыми не только для Кристины, но и для тех, кто был старше.       — В тысяча девятьсот седьмом тебе было семь, — начала Кристина, — это значит, что ты родился в тысяча девятисотом году.       — Верно, — он снова игриво прищурился. От его взгляда у Кристины мурашки пробежали по спине, но довольно приятные. Сердце её забилось ещё сильнее, и она чуть не потеряла ход мыслей, но всё же сумела собраться.       — Это значит, что сейчас бы тебе был девяносто один год, да? Точнее тебе…       — Можно и так сказать. Но, знаешь, я пролежал в каменном гробу под церковью семьдесят два года практически в полном забвении, поэтому я склонен полагать, что мне всё ещё глубоко восемнадцать. Точнее уже девятнадцать, да. Мне было бы девятнадцать.       Если в начале шёпот Серафима звучал вполне весело и насмешливо, то под конец в них мелькнула тоска. Он не перестал улыбаться, но Кристина уловила скорбь в короткой дрожи голоса и отведённом на долю секунды взгляде.       Вдруг Серафим всполошился. Казалось, его острые уши вот-вот и двинутся, как у настоящего волка или песца, на которых он так походил сейчас. Кристина вскочила с кровати. Деревянный пол под ногами предательски громко скрипнул.       — Кажется, они приметили, что у тебя открыто окно.       — Что? Как?       — Не слепы — уже радует! Быстро они. Кристиночка, сейчас в твою дверь будут ломиться.       За дверью действительно послышался шум. Все всполошились. Ручка дёрнулась. Кристина испугалась не на шутку и от страха не знала, куда себя деть: словно это её поймали там, где её быть не должно.       Ещё большую растерянность вызвало то, что Серафим взял её за руку. От касания холодных пальцев она подпрыгнула на месте и пискнула.       В дверь шумно стучали и звали её по имени. Это был отец. Он требовал открыть дверь. Настойчиво и злобно.       — Я прошу-с ещё раз прошения, моя дорогая Кристиночка. Если сможешь, прости меня! — Серафим бросился к окну и распахнул его. Зимний студёный воздух бестактно ворвался в комнату, растворяя и поглощая остатки тепла.       — Погоди! — Кристина, слыша, как позади неё уже выламывают дверь, весьма успешно державшую напор ударов, бросилась к Серафиму, вылезающему в окно.       Он с мягкой улыбкой обернулся к ней.       — Твоя душа. Где она?       — Ты моя душенька, Кристиночка!       Нахмурив брови, уже слыша, как дверь за спиной с жалобным скрипом поддаётся, а замок ломается, Кристина сделала один уверенный шаг — почти прыжок, — схватила Серафима за лацканы серого грязного плаща и сделала то, чему не могла найти в себе объяснений.       Мгновение длилось вечность.       Его руки легли на её — такие холодные, безжизненные, но их касания будоражили тело и душу прямо как живые. Губы у Серафима оказались сухими и немного шершавыми — прямо как у самой Кристины. Их короткий, неловкий поцелуй не углублялся и не зашёл дальше — он отражал испуг и робость их обоих. Серафим завершил всё мягким холодным поцелуем в уголок рта Кристины.       Она даже не заметила, как Серафим исчез за окном, а её отец стрелял из пистолета, высунувшись наружу. Сама она лежала на полу, потому что отец грубо оттолкнул её, чтобы скорее настигнуть того, кто вторгся на его территорию и посягнул на самое ценное — на его дочь.       — Сукин сын, — выругался Олег.       Кристина молча распахнула влажные глаза. В ушах звенело. Злобный взгляд отца переместился с того, кто сбежал через окно, на ошеломлённую и растерянную дочь. Под натиском его сверлящих хищных глаз Кристина задрожала. На его лице мелькнула страшная улыбка.       Отец выбежал из комнаты, не обратив внимание на букет роз, лежавший на полу. Люди в других комнатах тоже засуетились, забегали по коридору. Они собрались поймать Серафима.       Кристина бросилась к букету. В ушах всё ещё звенело. Между ещё холодными цветами она нашла аккуратно сложенную записку. Боясь, что отец может вернуться и увидеть послание для неё от Серафима, она спрятала письмо и бросилась в ванную комнату. Она заперла дверь, села на кафельный пол и принялась читать записку.

      «Моя дорогая Кристиночка, я вряд ли смогу быть многословным в нашу встречу, поэтому я напишу тебе свои глубочайшие извинения. То, что случилось на набережной Императора Петра Великого, омерзительно и недопустимо, и вина в этом лишь только моя. Прости ещё раз, ты видела такие ужасные вещи из-за меня.

      Я мог бы долго и много распинаться о том, что творится со мной от одной лишь мысли о тебе, о том, сколько чувств наполняют мои голову и сердце, но скажу лишь одно.

Кристиночка, я утопаю в янтаре твоей жизни!»

      Кристина снова спрятала записку и вернулась в комнату, подмечая, что в квартире стало тихо. Даже бабушка не издавала ни звука, хотя она ранняя пташка: видимо, тоже боялась лишний раз высунуть нос из комнаты в сложившейся ситуации.       В комнате было холодно, но, несмотря на это, Кристина судорожно принялась искать то, что, как ей казалось, могло быть той самой вещью. Пребывая в испуге, она едва ли сразу вспомнила, куда именно убрала старую фарфоровую куколку с рыжими кудрявыми локонами.       Но Кристина её нашла. Кукла в бледном платье и со шляпкой смотрела на неё своими голубыми глазками. Нарисованные реснички, почти стёршийся румянец и розовые губки — с виду самая обычная кукла начала двадцатого века. Но от неё исходило странное тепло. Кристина почувствовала его кончиками своих замёрзших пальцев. И она чувствовала что-то ещё, что-то, от чего её сердце трепетало, а на глазах наворачивались слёзы.       Почти год она жила под одной крышей с душой мертвеца.       Кристина обняла куклу, что действительно была так похожа на неё в детстве, и расплакалась. Прижимая фарфоровую игрушку к груди, ей казалось, что что-то внутри этой вещи тоже испытывает всеобъемлющую невыносимую тоску.       «Неужели, ему сейчас так тоскливо?»