Каждый о своём, но вместе

      Саша сидит на кухне и силится допить остывший чай в обычной белой кружке со сколом по краю. Он заваривал его себе долго и муторно, настаивал, ждал пока станет "того самого", нужного оттенка, процеживал, чтобы на дне не было никаких листьев, вечно прилипающих к нёбу. А теперь сидит и смотрит на него.       И смотрит он так долго, что за окном начинает смеркаться, тени, отбрасываемые на стол, тускнеют, становясь длиннее и страшнее. Чай, доселе светло-коричневый, кажется теперь почти-чёрным. И в квартире так непривычно тихо, что слышен галдёж с улицы, вой пылесоса соседей сверху и голос диктора новостей по телевизору у бабули через стенку. Казьмин ёжится — тишина эта, липкая и неприятная, слишком несвойственна их дому.       Но продолжает сидеть.       На чае образовывается некрасивая подозрительная плёнка, и он теряет свою последнюю привлекательность. Саша его брезгливо отодвигает подальше. Мысли текут вяло и лениво, нехотя сменяя одна другую. Он думает сперва про погоду, потом прокручивает тексты песен в голове, затем закономерно приходит к Баярунасу и вспоминает сон. С той ночи, когда он так ярко и реалистично видел знакомо-незнакомого Ярика, назвавшего его "Джу", прошёл почти месяц. И если обычные сны Саша забывал практически сразу, то этот продолжает всплывать в памяти раз за разом.       Казьмин сначала думает, что забыл какую-то важную кошмарную часть, которая так зацепила его, но, долго прокручивая слишком живые картинки в голове, понимает, что нет. Потом замечает, что во сне у Ярика волосы слишком длинные, и он такие на его памяти никогда не носил. И "Джу", что за "Джу"? Саша пытается припомнить хоть одну свою роль, чтобы имя персонажа можно было сократить именно так.       Не вспоминает.       Дверь хлопает, когда он всё так же с невключённым светом сидит над полной чашкой и стучит по фарфору с сеточкой трещин короткими ногтями.       Дверь хлопает по-чуждому громко. Саше даже кажется, как будто он придумал этот хлопок, как будто его никогда не было в этой давящей тишине.        Дверь хлопает. И приносит с собой звуки: щелчок замка, звон ключей, шуршание обуви, лязг металлической лопаточки, глухой стук коленки о тумбочку (Саша знает, Саша каждый раз смеётся, обнаруживая на бледной коже отметины синяков), невнятный, едва ли цензурный, бубнёж, скрип, шаги, знакомые слова какой-то песенки, шум льющейся из-под крана воды, снова шаги, голос Ярика.       — Саш? — перед глазами появляется обрамлённое пушистыми волосами лицо Баярунаса.       Казьмин медленно моргает, рассматривая синеватую мертвецкую кожу, чёрно-коричневые тени, шевелящиеся тонкие губы и слишком светлые на остальном фоне голубые глаза. Они сверкают бликами и кажутся такими же чужеродными в окружающем пространстве, как и хлопок двери в странной тишине. Губы продолжают шевелиться, и Казьмин про себя думает, что выглядит это чересчур крипово, поэтому фокусируется на волосах. Те, в темноте кухни, тоже кажутся чёрными, чуть колышутся и отбрасывают на голубое лицо страшные тени.       Саша вздрагивает, когда чувствует прикосновение прохладной ладони к руке.       — Казьмин, твою мать, да что такое-то? — мертвецкое лицо Ярика недовольно хмурится. Тонкая, склонённая к нему шея дёргается, от чего безобразные тени начинают пугающе шевелиться по серо-синей коже. — Ты ответишь мне в конце концов или нет?       Саша отмирает: выпрямляет спину, натужно хрустящую от нахождения в неудобной позе (как он уложил голову на сцепленные в замок руки, Казьмин, откровенно говоря, не помнит), бросает взгляд на злополучную кружку с безжалостно остывшим чаем, смотрит на Баярунаса, потерянно моргая. Тот тоже выпрямляется.       — Что? — переспрашивает он хрипло, сводит на переносице брови и отчаянно пытается вспомнить хоть одно Яриково слово.       Тот, в свою очередь, мягко хмыкает и пресекает бесполезную попытку:       — Говорю, чего ты в темноте сидишь?       Саша всё ещё чуть заторможено, будто спросонья, пожимает плечами.       — Ты так на хтонь похож, — бросает он фразу, вертевшуюся на языке, а затем ловит хмурый взгляд Баярунаса и покладисто отвечает. — Когда я садился, было ещё светло.       У Ярика дёргается глаз.       Казьмин этого не замечает, лишь касается гладкого бока белой кружки, убеждаясь, что она взаправду уже холодная. Доселе ровная гладь чая идёт рябью, противная плёночка разбивается. Саша смотрит на то, как её маленькие "осколочки" плавают в чёрном озерце. Дёргает головой из стороны в сторону и переводит хмурый взгляд на окно: за дешёвым стеклопакетом действительно уже совсем стемнело.       Баярунас что-то бухтит на фоне и шумно шагает куда-то в сторону. Резко щёлкает выключателем, и свет, яркий, тёплый, затапливает кухню. Саша жмурится и бухает голову на согнутые руки.       — Ты чего творишь? У меня ж глаза сейчас вытекут! Предупреждать надо! — возмущается он куда-то в сгиб локтя.       Ярик бесстыдно ржёт.       — Смешно тебе? — делано недовольно спрашивает Казьмин, пытаясь привыкнуть к яркому свету.       Баярунас же со скрипом отодвигает соседний стул и падает на него, улыбаясь.       — Мне? — вскидывает брови. — Да!       Казьмин закатывает глаза.       — Боже, как я с тобой в одной кровати сплю? — ворчит он. — Изверг!       Квартира возвращает себе своё нормальное состояние. В освещённой жёлтым светом кухне всё снова кажется уютным, склад из Ярикового "очень нужного" хлама на подоконнике больше не видится бесформенным стрёмным нечто; неясного происхождения чёрные кляксы на столешнице благополучно оказываются пролитым в утренней спешке кофе. Исчезают мрачные тени из углов, а ручки шкафчиков перестают угрожающе сверкать. Даже пакет из пятёрочки, наполненный мусором и стоящий у холодильника, теперь выглядит вполне себе мило.       И давящая тишина наконец-то исчезает. Ярик стучит пальцами по столешнице, отбивая незнакомый мотивчик, качает ногой, тихо тарабаня пяткой о ножку стола. Едва заметно трещит лампа.       Казьмин переключается на Баярунаса, который при ярком желтоватом свете благополучно теряет всю хтоничность, перестаёт быть похожим на мертвяка или нечисть какую. Кожа его теперь кажется нормально бледной, волосы не чёрными, да и глаза обычно синими — разве что усталыми.       — Саш, ты серьёзно сидел здесь, — Ярик запинается, тыкает на телефон, проверяя время, и неуверенно заканчивает, — два часа? Три?       Казьмин озадаченно хмурится, бросает быстрый взгляд на настенные часы, замершие на четырёх тридцати. Вспоминает, что у них батарейка закончилась, снова поворачивается к Яру.       — А сколько сейчас…? — Саша не договаривает, на что Баярунас понятливо показывает ему экран телефона. Белые цифры на фоне заставки равнодушно высвечивают 20:24. Казьмин ошарашенно выдыхает, — Пиздец.       — Ага, — весело отвечает Ярик и пододвигает к себе кружку, с подозрением нюхает её и делает глоток, морщась. — Фу, совсем холодный. Ещё и горький. Параша какая-то. Ты тоже пить это не смог? — спрашивает Баярунас, обращаясь уже к Саше, а не просто в пространство. Не дожидаясь ответа, встаёт и выливает давно остывшую бурду в раковину.       Казьмин провожает чай тоскливым взглядом.       — Я его так и не попробовал... — бормочет он.       — А чего? — спокойно спрашивает Ярик, перекрикивая шум воды. Он привычным движением хватает губку, намывает кружку, ополаскивает оставшиеся с утра ложку с тарелкой — Саша любуется. Ярик такой необходимый, что без него до отвратительности тихо, жутко и неуютно. Казьмин молчит несколько секунд и открывает рот ровно в тот момент, когда Баярунас закрывает кран.       — Задумался. — Слово, повисшее в неожиданной почти-тишине, звучит слишком громко.       — Нехило ты так задумался, Сашк, — Ярик руки кухонным вафельным полотенцем вытирает и садится обратно. — У тебя всё нормально? Не заболел?       Казьмин отрицательно головой мотает, но Яра это не останавливает от того, чтобы через угол стола перегнуться и губами Сашиного лба коснуться.       Никакой температуры, естественно, нет. Поэтому тонкие губы шутливо касаются ещё и кончика носа. Казьмин улыбается и в ответ клюёт Яриков подбородок. Тот фыркает, но целует уже в губы.       Позже, когда они валяются на нерасправленной кровати, разговаривая обо всём и ни о чём одновременно, Саша упоминает невыпитый чай и то, как старательно он его заваривал. Ярик на это поднимает голову и задумчиво жуёт губу.       — Вообще-то летать в облаках это моя прерогатива, — серьёзно замечает он. — И ты на меня из-за этого каждый раз ворчишь.       Саша кидает в него подушку.       Баярунас неловко уворачивается, чуть не скатывается с кровати и ударяется локтем о тумбочку. А затем быстро возвращается в исходную, подминает брошенную подушку под себя, смотрит загадочно и лыбится по-страшному — Казьмин откровенно пугается, что и озвучивает.       — Не улыбайся ты так! Господи помилуй, что ты там ещё напридумывал? — щурится он с подозрением. На загадочное Яриково молчание делано пугается ещё сильнее, — Какого слона в посудную лавку ты решил приволочь?       Баярунас морщится.       — Не поминай имя Господа всуе, — сухо бросает он, но пугающе улыбаться перестаёт.       Баярунас думает, что сравнение хорошее — привести слона в посудную лавку. Это как раз то, что он собирается сделать. Зачем? Яр не знает. Знает лишь то, что к хорошему это всё вряд ли приведёт, что слон одним своим неловким движением всю лавку с хрупким фарфором может разнести в считанные мгновения. Всё, что они так долго строили, к чему шли грёбаные два тысячелетия, может разбиться в дребезги, на мелкие-мелкие осколочки из-за одного неверного движения, слова, взгляда — да чего угодно. Ярику страшно. Правда страшно, что его слова приведут к чему-то непоправимому, что его мир рухнет, так и не восстановившись. Что Джудасов мир воскреснет в Сашиной памяти, как прежде воскрес он сам. Джизас знает, что Саша этого не хочет. Точно не хочет, даже не зная.       Такого никто не хочет.       Если Джизас стал мессией, спасением, чем-то светлым и добрым в умах обывателей, то Джудас стал предателем, совершившим самый страшный грех. Да никто не захочет себя таким вспоминать, не захочет вспоминать эту неотвратимость, отчаяние, боль и нескончаемую муку, которую смогла прервать только смерть. Джизас понимает, что делает. Не понимает, правда, зачем, но чувствует, что сейчас так надо. И коли назвался груздем – полезай в кузов. Посему Ярик набирает полные лёгкие воздуха, как перед прыжком.       — Не-хочешь-Иуду-сыграть? — говорит быстро, почти одним слитым словом, скороговоркой и задерживает дыхание, смотрит с опаской и себя молча проклинает.       — Что?       — Иуду сыграть. В ИХС. Хочешь? — чётко, медленно, с расстановкой, почти монотонно повторяет Баярунас.       Саша замирает, лицо его принимает серьёзное и решительное выражение. Он пару секунд рассматривает Ярика на предмет шутки или розыгрыша, ничего похожего не находит. Саша удивлённо таращится, ерошит волосы на затылке. Затем медленно садится (Ярик садится тоже), включает лампу на тумбочке, осматривает серьёзное бледное лицо ещё раз.       — Ты серьёзно? — больше утверждает, чем спрашивает Казьмин. Ярик медленно кивает. Саша ещё раз проводит пальцами по волосам, то ли пытаясь их пригладить, то ли взъерошить ещё сильнее.       — Кажется, мы поменялись репликами, — пытается пошутить Баярунас, но понимает, что неудачно. — Ну так?       Ярик нервно перебирает пальцами наволочку на подушке и неотрывно следит огромными глазами за Сашиным задумчивым, сложным выражением лица. Казьмин наконец кивает.       — Да, конечно, хочу! — глаза зелёные загораются Джудасовым огнём. Баярунас любуется, ловит каждый всполох, искорку, сам начинает улыбаться, отпускает страх, откладывает в ящик, обещает к нему вернуться позже и благополучно прослушивает всю Сашину тираду.       — Но... — Казьмин смотрит уже чуть менее уверенно, но более взволнованно, покусывает щёку и сводит тёмные брови на переносице.       Баярунас привычным движением пальцев разглаживает морщинку.       — Без "но". — Отрезает он. — Если ты действительно хочешь, то решено. — Ярик улыбается мягко. — Всё отлично будет.       И Сашин взгляд снова загорается.       Баярунасу хочется сказать, что из него охуенный Джудас получится, но вовремя язык прикусывает. Ни к чему это говорить, решает он. Лишнее.       Казьмин вслух рассуждает о новой роли долго, до самой ночи ведёт свой монолог. Сперва он даже о чём-то спрашивает, уточняет, но в итоге загорается Джудасом настолько сильно, что Яриковых "угу", "да" и "будет здорово" ему хватает сполна. Саша смотрит с азартом в потолок, явно видя в нём не белые трещины штукатурки; он словно бы весь светится, жестикулирует, часто по волосам рукой проводит, улыбается широко. Баярунас, совсем уже сонный, смотрит на его точёный профиль, счастливый взгляд и думает, что это красиво. И ценно очень.

Джудас таким был редко.

      В итоге Казьмин, конечно, успокаивается, но остаётся удовлетворённо-счастливым. Ярик почти полностью окунается в сон, когда Саша трогает его плечо горячими пальцами, чуть поглаживая. Чувствовать мягкое касание родных рук вот так, в вязком полусне, приятно. Баярунас сонно моргает, потерянно на Казьмина, вперившегося в него взглядом, смотрит и откровенно не понимает, что от него хотят.       Под окном шумно проезжает машина, яркий свет фар скользит по стене и цепляет Сашино лицо. Кончики тёмных растрёпанных волос всего на мгновение становятся седыми. До этого не видная в темноте мягкая улыбка тоже озаряется беглым лучом света. Глаза у Ярика слипаются жутко. Он борется со сном усердно, но в уютной тишине быстро начинает проигрывать. Когда он, сдавшись, наконец снова закрывает глаза, чужие пальцы спускаются с плеча по локтю к кисти и чуть более настойчиво обнимают её тыльную сторону.       — Спасибо. — Саша говорит так тихо, что Ярик в полудрёме не понимает, этот шёпот — реальность или же сон. Но разбираться ему сейчас совсем в этом не хочется. — Это мечта, Ясь. Мечта.       Баярунас глаза открывает резко, замирает в страхе и затравленно-испуганно на Казьмина смотрит. А он, красивый такой, спокойный, лежит себе на подушке, чуть улыбается.       И, кажется, уже спит.       Ярик тяжело сглатывает. Мечта.       Примерить личину предателя, грешника, всеми презираемого и ненавидимого. Себя старого.

Мечта ли?

      Страх вязкий, дурной и навязчивый, из дальнего ящика сам по себе выбирается. Выползает змеем сквозь узкую тёмную щель, вьётся по рукам и ногам, затягивается Джудасовой удавкой на шее. Яру очень хочется пройтись пальцами где-то пониже кадыка, проверить, нет ли там чего-то на самом деле. Пару секунд борется с этим навязчивым желанием, потом сдаётся под его натиском.       Проверяет.       Нет.       Заставляет себя закрыть глаза, несколько раз медленно вдохнуть и выдохнуть в попытке успокоить колотящееся сердце, а затем утыкается носом в подушку. От страха и предчувствия чего-то плохого, ужасного, выть хочется. Чувство вины за ещё не случившееся (но ведь случится, обязательно случится) давит с такой силой, что, кажется, сердце сейчас не выдержит и лопнет, сродни воздушному шарику на детском празднике.       Ярик поворачивается на спину, проходится взглядом по Саше, смотрит на потолок со всё той же треснутой штукатуркой и начинает перебирать в мыслях тексты песен. Почему-то в голову лезут только "ты понял, наконец" и "пусть так". Это злит. Баярунас по кровати кулаком ударяет. На Сашу снова взгляд бросает — тот даже не шевелится. Будить его не хочется. Мало того, что легли поздно, так ещё и объяснять собственную нервозность придётся. Поэтому Ярик замирает каменным изваянием, глаза зажмуривает с силой и начинает считать. Считает он медленно, монотонно, фокусируясь только на цифрах...       Как перед глазами возникает Саша. Злой Саша. Ненавидящий Саша.       Джудас — понимает Яр — глядит на него пылающим зелёным огнём исподлобья. И молчит. Пухлые губы поджимает, брови сводит низко над переносицей, крылья носа раздувает. Злость его поглощает настолько, что по скулам желваки ходят.       Яр смотрит на него с растерянностью и немой просьбой, перемены, такой резкой, не понимая абсолютно. А он только молчит, молчит, молчит, молчит. Головой медленно из стороны в сторону ведёт, губы с отвращением кривя. Чёлка рваная на глаза ему падает, но те фосфорным огнём пылают так дико, так ярко, что их пламя даже за тёмными прядями видно.       Баярунасу хочется спросить, что случилось, хочется кинуться к нему, обнять красивое лицо руками, хочется заставить его перестать смотреть с таким отвращением.       Он открывает глаза.       Трещине штукатурки улыбаться вот совсем-совсем не хочется. Яр скашивает взгляд на Сашу, опасаясь натолкнуться на прежнее отвращение. Наталкивается лишь на расслабленное лицо, едва трепещущие во сне ресницы, приоткрытые пухлые губы и гнездо волос на голове. Казьмин тихо и мирно сопит чуть заложенным носом, не подавая никаких признаков недовольства.       Ярик слепо шарится по кровати рукой в поисках телефона. Не находит. Садится с тяжёлым вздохом в надежде на более широкий обзор и обнаружение потеряшки. Телефона всё равно не видит. Скидывает с себя одеяло, ищет под своей подушкой, заглядывает под Сашину. Проверяет под задницей (он помнит это вечно работающее правило Казьмина: всё потерянное на кровати так или иначе окажется под твоей жопой — но сегодня и оно даёт сбой) — там тоже нет. Смотрит на тумбочку. И на ней пусто. Проверяет пол и, наконец, находит. Короткая зарядка, зацепившись за тумбу, не даёт подтянуть телефон поближе, поэтому Яр свешивается с кровати и пару раз тапает по экрану. Тот радостно загорается с бешеной яркостью.       Баярунас щурится, мысленно извиняясь перед Сашей, который взвыл от резко включённого на кухне света, пытается рассмотреть время. Цифры, всё такие же бездушные, как и почти пять часов тому назад, показывают 03:09. Ярик тут же переворачивает телефон экраном вниз и ложится обратно. Мутное чувство тревоги, поселившееся в груди, уходить, кажется, не намеривается. Пару секунд Ярик смотрит в потолок и закрывает глаза, надеясь в следующий раз их открыть только утром под ворчание торопящегося Казьмина.       И снова видит Сашу.       Такого же злого, взъерошенного. Смотрящего с таким же злым отвращением.

Ярику хочется завыть.

      Долго так, протяжно, чтобы весь мир услышал. Чтобы Саша услышал. Услышал и перестал молчать.       Джудас стоит теперь ближе, смотрит немного сверху вниз на него. Рваная чёлка колышется от его резкого дыхания, но продолжает упрямо лезть в глаза. Ярик делает шаг к нему, так, чтобы нос к носу, чтобы в объятия. Но Джудас-Сашка синхронно с ним делает шаг назад. Баярунас пробует ещё. Джудас снова отступает.       Яру страшно до невозможности, жутко и больно. Яр руку к нему тонкую тянет — пальцы чуть узловатые нервно подрагивают — чёлку тёмную с прекрасных злых глаз увести, как мир рассыпается.       Баярунас снова смотрит на трещину штукатурки. Она ничуть не поменялась с прошлого пробуждения.       Ярик переворачивается на другой бок, подгребает к себе одеяло, взбивает подушку. Ложится. Закрывает глаза, вслушивается в ровное сопение под ухом и опять в вязкий сон проваливается. Если бы Баярунас не спал, он бы подумал, что Бог любит троицу, и нервно засмеялся бы, но он спит. И не осознаёт этого. Осознаёт лишь то, что ему страшно Сашу-Джудаса таким видеть, что извиниться хочется, в ноги броситься и молить о прощении.       Ярик в этот раз не мешкает, рывком широкий шаг делает, цепляется крепко левой рукой за футболку, сжимает её в кулак, к себе подтягивает, останавливая, не давая уйти, ускользнуть, а пальцами правой тёмные пряди чёлки с глаз отводит. Взгляд зелёный полыхает ещё сильнее, страшнее, кажется, хватит лишь мгновения, чтобы он весь мир (Яриков) дотла сжёг, испепелил. Губы пухлые, такие красивые, искажаются в кривом оскале, обнажая ряд белых зубов.       Саша-Джудас щурится, окидывает ненавидящим взглядом сверху вниз, а затем ловит крепкими пальцами худое запястье, сжимает его с силой, впивается короткими ногтями в бледную кожу. Яр смотрит ему в глаза с болью и любовью, молча прося прекратить. На миг Саша-Джудас замирает, всё так же крепко держа чужую руку, глядит на Баярунаса в ответ. Ярик почти верит, что Саша сейчас улыбнётся успокаивающе и погладит горячими пальцами бледную кожу с розовыми отметинами-полумесяцами. Но лицо Сашино теряет все эмоции, уходит даже ненависть с отвращением. Он молча отбрасывает от себя Ярикову руку так, словно никаких усилий не прикладывает. И снова качает головой. Рваная чёлка возвращается на прежнее место.       Баярунас смотрит на него широко распахнутыми глазами, блестящими от подступающих слёз и заставляет себя разомкнуть сжатые в тонкую полоску губы.       — Не, — Ярик сглатывает вязкий ком из горечи и слёз, — не молчи. — Смотрит просяще, в фосфорный огонь с головой сигая. — Молю.       Саша-Джудас наклоняется к самому Ярикову уху.       — Не, — по слогам шепчет.       Баярунас удивлённо смотрит за Сашино плечо.       — На, — продолжает он.       Яр бледнеет, сердце колотиться с такой силой начинает, словно рёбра сейчас выбьет и к Сашиным ногам упадёт.       — Ви.       Ярик взглядом вперивается в пространство, с отчаянием ожидая конца.       — Жу.       И Саша, его Саша, касается Джудасовыми губами с Джудасовой злостью скулы его бледной.       Ярик ошарашено моргает, слёзы в уголках глаз собираются и готовятся вот-вот скатиться по щекам, к носу, поползти по губам. Он рвётся вперёд, но не может двинуться. В голове вертится глупой шарманкой не озвученное за что, за что, за что.       Он онемевшими, непослушными губами шепчет:       — За что?       — Вот и я думаю, за что мне такое чудище досталось, — сонно бормочут за спиной и прижимают к груди поближе. — Ярик, спи.       Баярунас вздрагивает крупно и по инерции продолжает вырываться. Руки на груди разжимаются, и у него наконец-то получается освободиться. Он перекатывается на живот и поднимается на локтях, взглядом упирается во что-то серое. Непонимающе смотрит. На плечо ложится горячая ладонь. Ярик снова вздрагивает и дёргано поворачивается, задушено переспрашивая:       — За что?       Саша, растрёпанный, сонно-удивлённый, приподнимается на локтях тоже, хлопает глазами по-совиному, смотрит в испуганное бледное Яриково лицо.       — Чё тебе приснилось?       Баярунас заторможено моргает.       — Приснилось?       Саша тяжело вздыхает. Понимает, что в реальность чудище ещё не вернулось.       — Приснилось, — уверенно произносит Казьмин.       Ярик попугаем за ним повторяет ещё раз. Слёзы всё-таки по щекам сползают прозрачными дорожками, капают на подушку. Саша щурится — без линз поди разбери, показалось или нет.       — Ты что, плачешь? — спрашивает он удивлённо. Ярик задушенно всхлипывает. — Это сон был.       Баярунас не отзывается. Казьмин притягивает его поближе, обнимает крепкими руками и роняет себе на грудь.       — Сон, Ясь. В реальность возвращайся, — отрывисто спросонья говорит Саша. — Мы дома. Всё хорошо, — он головой недовольно качает и языком цокает. — Вечно тебе хуйня какая-то снится. Помнишь, я сегодня задавался вопросом, как я с тобой в одной кровати сплю... Или это уже вчера было? — Казьмин зависает, немного обдумывает, потом заключает. — Да похуй. В общем, сплю я весело, чтоб ты знал.       Баярунас снова всхлипывает.       У Саши глаза слипаются, и он активно противостоит желанию окунуться в сон, на автомате перебирает тонкие мягкие волосы на Яриковом затылке.       — Может расскажешь, не? — спрашивает Казьмин. В ответ получает только быстрое отрицательное мотание лохматой головой. Снова тяжело вздыхает. — Хорошо. Давай тогда я тебя держу в реальности, и мы спим оставшееся сколько-то-мало-времени? Как тебе такая идея?       Ярик коротко угукает, тыкается холодным влажным носом Саше в шею и мантрой повторяет про себя "приснилось".       Так и засыпает.       Следующее, что он видит, это снова недовольное лицо Джудаса. Баярунас обречённо стонет и отворачивается, прячась лицом в подушку. Джудас недовольствует ещё больше и начинает трясти его за плечо.       — Ярик, блять, вставай, мы проспали, — говорит он торопливо-громко.       Баярунас удивлённо хмурится, а затем резко садится, осознавая, что перед ним совсем не Джудас, и это явно не сон.       Саша успевает дёрнуться назад, чтобы избежать столкновения собственного лба с чужой дурной головой. Казьмин продолжает смотреть нервно (Ярик чуть успокаивается, не находя совершенно никакой ненависти в его взгляде), но замолкает — ждёт. Баярунас же начинает судорожно искать телефон и попутно пытается вспомнить ещё не проснувшимся мозгом, где и во сколько ему нужно быть.       Оказывается, всё не так плохо. На часах всего восемь утра. Ярик тупо смотрит на цифры, оборачивается на Казьмина. Его тревожно-нервное выражение лица не меняется, и Баярунас хмурится. Ещё раз проверяет время, с усилием трёт глаза-нос-щёки руками и непонимающе глядит на Сашу. У того на дне зрачков искорки пляшут, а улыбка сквозь недовольно сжатые губы прорывается. Ярик пару раз моргает, а потом брови его удивлённо взлетают вверх. Он зло бледнеет и молча открывает рот в попытках подобрать слова.       Лицо Казьмина неуловимо быстро теряет всю нервозность и тревожность, озорная улыбка растягивает пухлые губы, а на щеках появляются смеющиеся ямочки.       Ярик залипает, но возвращает себя в реальность.       — Нахуя? — наконец выдавливает он.       Саша улыбается ещё шире.       — Что "нахуя"? Смотри, как ты быстро проснулся! — довольно тянет Казьмин. — Запишу себе, схема рабочая.       И фыркает.       Ярик недовольно на него зыркает и страдальчески стонет. Перспектива вставать так каждое утро ему не улыбается. Он вспоминает штукатурку на потолке, повторяющиеся по всем правилам и канонам былин сны, и морщится. Саша понятливо тянется к нему, коротко касается губ. Баярунас недовольно сопит, но под поцелуй подставляется.       — Ну чё ты, Ярик? Ну не дуйся! Обещаю, что так больше не буду тебя будить! — доверительно сообщает Казьмин, слезает с кровати и шагает в сторону кухни. — Может быть. А может и нет, — сверкает улыбкой и скрывается за поворотом.       Ярик закатывает глаза.       — А может, пошёл ты? — в тон Саше продолжает он.       Казьмин коротко гогочет на кухне, а потом зовёт завтракать.       Баярунас морщится, когда смотрит на слишком довольного Сашу. Он улыбается, сёрбает кофе из той самой белой кружки и слишком уж воодушевлённо смотрит на пасмурное серое небо, что не замечает вошедшего на кухню Ярика.       Баярунас шаркает к столу, на котором стоит ещё одна кружка, грузно падает на стул. Саша, как заведённый, резко на него поворачивается и улыбается шире. Пододвигает кружку к Ярику поближе и выжидающе смотрит. В чашке ожидаемо обнаруживается кофе.       — Ну? — нетерпеливо-резковато спрашивает Казьмин.       — Что? — Баярунас в ответ смотрит потерянно, делает глоток кофе и тянется за шоколадкой.       — Иуда, — объясняет Саша. — Ты вчера говорил. Каков план действий?       Ярик тяжело вздыхает, наконец понимая, чего Казьмин такой активный с утра пораньше. Да ещё и светится, как новый серебреник. Баярунаса это немного нервирует — у него самого настроение средней паршивости после не очень весёлой ночки. Он отодвигает кружку обратно и устало подпирает подбородок руками.       — Для начала я сообщу о том, что ты согласился. А дальше, как обычно. — Яр пожимает плечами, но Саша продолжает выжидающе смотреть, поэтому он озвучивает стандартные этапы. — Учить тексты, хорягу, репетировать...       Саша, удовлетворённый ответом, кивает несколько раз и с энтузиазмом делает ещё пару больших глотков, допивая кофе. Встаёт из-за стола, быстро моет кружку (и даже не оставляет её в раковине!), а, уходя в комнату собираться, оборачивается, рассматривает долго Баярунаса — так, словно впервые увидел.       — Скинь мне либретто, пожалуйста, — и шмыгает в коридор.       Ярик кивает, провожает Сашу долгим тяжёлым взглядом и смотрит в окно. Тучи серо-фиолетовые, тяжёлые, с силой придавливают маленькие и хрупкие дома к земле.       Значит, скоро начнётся дождь.