Алкоголь, одиночество и я

Ян устал. Устал притворяться, что всë в порядке. Устал со злостью заколачивать шайбу за шайбой в ворота, где его соперником был не кипер, а его собственные чувства, которые он хотел бы забыть, да вот только получалось не очень. В его жизни больше не было цели; с тех самых пор, как он признался Антону в том, что любит Арсения, у него всë шло наперекосяк. Ян метался от ревности к безразличию, от желания дружить с Шастом до желания вновь осыпать его оскорблениями. Это сильно сказывалось на тренировках. А был ли теперь смысл в этих тренировках? В самом начале он играл для самого себя. Потому, спустя какое-то время, Ян осознал, что в профессиональный спорт ему никогда не перебраться, и хотел было уйти, как вдруг в его жизни появился Арсений. Такой красивый, немного стеснительный, голубоглазый. Сарин чувствовал, как его душа трепещет от одной лишь улыбки студента-актëра. Внезапно всë изменилось, и мрачные тучи нависли над его головой, когда он узнал, что Арсений уже встречается с Антоном. Да, с тем самым дылдой Шастуном, который на тренировках блистал как начищенный кубок — так описывал его успехи Киселëв. Чëрт возьми! Ян сам не понял, с каких пор он начал язвить в адрес Шаста и крыть его трëхэтажным матом, но сдерживать себя с каждым днëм становилось всë труднее. Прилив сил появился тогда, когда в клубе появился Тимофей. Занятин был крохотным желторотиком, который едва ли имел шансы на успешную карьеру даже в любительском клубе, так считал Ян, а потому и измываться над ним оказалось веселее, чем над Шастом, который чаще всего всë сводил к тотальному игнору, и, — Ян не знал точно, но догадывался — вероятно, бежал жаловаться своему ненаглядному Арсению! Аж тошно. Новость о расставании Шастуна и Попова поразила Яна до глубины души. Он не испытал от этого радости. Он просто не мог поверить в то, что такая история любви, как их романтичные встречи под крышей ледовой арены, могла закончиться. Во что тогда ему верить теперь? Ян давным-давно перестал надеяться на что-то с Арсением, просто наблюдал издалека, но… Антон на тренировках выглядел абсолютно никаким. Яну почему-то хотелось, чтобы он кричал, злился, ругался на всë и вся — но внезапно понял, что Шастун — не он, и такой фигнëй страдать не будет. Он молча отыгрывал свою роль в этом хоккейном сюжете, а после уходил, возвращаясь к привычной роли в сериале одного актëра. Больше не вдвоëм; больше не спешат, переплетя пальцы, к выходу, не шепчутся о чëм-то, не смеются… Один, один, постоянно один — только иногда учит Тимофейку, как правильно делать те или иные вещи. Яну хотелось скулить от бессилия. Почему Шаст так себя ведëт? Он совершенно не попробует всë наладить? Когда в груди засело противоречивое чувство — Ян не помнит. Помнит лишь то, что он перестал поливать грязью Антона и издеваться над Тимом. Просто больше не было сил на это. Шаст открылся ему с другой стороны, Занятин смог вернуть былой интерес к хоккею своим энтузиазмом… Только смысла в этом всëм по-прежнему не находилось. Ян понял, что не может больше лгать своему теперь-уже-другу, а потому решил, что в Новый Год всë нужно начинать с чистого листа. И он вырвет эту порочную страницу в его жизни, чтобы начать всë с самого начала. — Шаст… Я люблю Арсения. Сарин судорожно втянул носом холодный воздух, поморщился и тряхнул головой. — Будьте счастливы. И прости меня, пожалуйста. На этом их общение сошло на нет. Ян видел, что после праздников Антон пытался завести с ним диалог, но тут же уходил прочь; сердце бешено колотилось от страха. Почему-то казалось, что если они начнут говорить об этом, Ян разрушит всë то, что осталось между ними. Последнюю тонкую ниточку. Временами Сарин ловил грустные взгляды Тимофея, но практически не обращал на них никакого внимания. С каких пор он начал пить?.. Тëмные круги под глазами всë росли, тело одряблело, и Ян уже давно не был лучшим в дриблинге. Хотя, кажется, ему было на это абсолютно плевать. От Антона он продолжал упорно увиливать, а с Тимофеем диалог не клеился. Так он и бегал от себя днями и ночами, пока однажды в коридоре его кто-то не схватил за рукав.

***

— Ян, нам нужно поговорить. Постой, пожалуйста, и послушай меня. Тим не мог больше смотреть на то, что происходит с его сокомандником. Сердце вздрагивало каждый раз, когда разбитый Ян появлялся на тренировке — и всë же это было лучше, чем в те дни, когда он не появлялся вообще. У него большие проблемы, это было видно невооружëнным взглядом. Киселëв как-то пытался вывести его на разговор, но он лишь отмахивался, а что капитан может сделать ещë? Все они взрослые люди, и сами отвечают за свои жизни. Впрочем, с определением «взрослые люди» Тим бы поспорил. Не потому, что он сам лишь недавно был неокрепшим юнцом, а потому что никто в полной мере не мог быть настоящим взрослым в этом мире. Мы меняемся вслед за текущими изменениями, всегда учимся новому, всюду оставляем свои первые шаги, с головой ныряем в неизвестность — именно это и делает всех нас вечными детьми жизни, порой неспособными на самоконтроль. Сарин тупо уставился на него, изредка хлопая ресницами — такими же длиннвми, как и у объекта его воздыханий, Арсения. Тим криво улыбнулся такому сравнению. Уж вслух он такое точно никогда не упомянет. — М?.. — Ян невидяще уставился на Тима, у которого сердце сжалось в крошечный комочек. — Позволь мне поговорить с тобой немного. Не здесь, лучше у тебя. Тим не привык напрашиваться к кому-то в гости, но ему показалось, что Сарину будет легче открыться в домашней обстановке, где всë находится под его контролем, и где он чувствует себя защищëнным. Ян пожал плечами, будто не до конца осознавая, что с ним сейчас происходит. — Хорошо… И он ушëл в раздевалку. Тим плотно сжал губы в тонкую линию. Яну необходима терапия. После тренировки Тим, не дожидаясь приглашения и особо не церемонясь, запрыгнул в автомобиль, припаркованный возле арены, прямо на переднее сиденье. Ян вопросительно изогнул бровь, но промолчал и повëз Занятина к себе домой. По радио играла какая-то знакомая песня, но оба не помнили ни мотива, ни слов. За окном мелькали серые улицы — весенняя слякоть, что в марте, кстати, было редкостью, поскольку Тим привык видеть белые стены зимы до самого конца апреля. Квартира Сарина встретила его душным запахом алкоголя и грязного белья, как будто здесь не проветривали со времëн динозавров. Тим цокнул языком и первым делом направился открывать везде окна. Ян не стал ему мешать, присев на край кровати в спальне и уставившись в одну точку на стене. Изредка его губы шевелились в бормотании, но снующий туда-сюда Тим не мог разобрать ни единого слова. — Занятин, почему ты со мной возишься, — от такого обращения Тим вздрогнул и резко остановился. В последний раз он звал его по фамилии около года назад. — Я этого не заслуживаю. Думаешь, я не знаю, что по уши погряз в этом дерьме? — рассмеялся Ян, а эмоции на его лице давали понять, что этот смех скорее истерический. Сарин поднял полные печали голубые глаза на Тима. Такие же голубые, как… Тим потряс головой. Ему бы стоило прекратить сравнивать. — Каждый человек заслуживает ласки. Тим присел рядом и положил ладонь на широкую спину Яна. Он начал медленно поглаживать того по спине, как делал всегда, чтобы успокоить. Тима всегда так успокаивала мама, и ему казалось, что это действенный метод. Вот только он забыл, в какую игру они оба играют. Хоккей не прощает слабостей; рывками, вперёд, к заветной победе, расталкивая всех соперников вокруг — и плевать, кто тебе друг, а кто враг. Ян переменился в лице, резко развернулся и перехватил оба запястья Занятина. Тим растерянно забегал глазами по лицу напротив, которое внезапно оказалось слишком близко. Сарин быстро облизнул пересохшие губы, не сводя взгляда с губ напротив. — Ян, это плохо кончится, если ты этого не хочешь, — тихо заметил Тим, ничуть не испугавшись или удивившись. Он сам от себя не ожидал такой реакции, но в моменте понял, что действительно не боится. Он здесь, чтобы залечить чужие раны на сердце. Не больше, не меньше. — А если это то, чего я на самом деле хочу? — глаза Яна лихорадочно засверкали; Тим ясно увидел в них все те сомнения, что терзали душу хоккеиста по сей день. Он покачал головой. Насколько же это больно — в бесконечных страданиях потерять самого себя?.. Ян уже давно перестал понимать, по чему или по кому убивается на самом деле. Он был счастлив за Арсения, правда. Вот только сердце ныло и терзалось, потому что… Потому что… Его никто больше не любил и не мог полюбить. Так ему казалось. Тим подался вперëд, опалив горячим дыханием губы Яна. Сарин не успел издать удивлëнный вздох, поскольку его губы наткнулись на чужие, мягкие, податливые. Тим целовал так, будто специально тренировался, готовясь именно к этому моменту, как он оттачивал свои лучшие пасы и удары для будущих голов команды. Команда… Как и на тренировке, они были единым слаженным организмом, который двигался в такт ощущениям. В какой-то момент Ян слабо застонал, и Тим понял, что пора бы остановиться. Он в последний раз мягко коснулся нижней губы Сарина и отстранился.

***

Ян глупо заморгал, когда привычный покалывающий жар испарился вместе с рваным движением чужих рук по спине. Тим смотрел на него ласково, но чувство было такое, будто его только что ударили камнем по голове. За что он так с ним? Решил отомстить за все прошлые издевательства? — Сначала разберись в своих чувствах, а уже потом мы вместе найдëм выход. Такой вердикт он вынес ему. А сердце кричало: «не уходи!», сердце рыдало, потому что внезапно Ян осознал, что всë то, что его тревожило, находилось прямо у него под носом, а он, слепец, как всегда, не замечал очевидного. Своих собственных чувств. Ян зажмурился, представляя, как сейчас громко хлопнет входная дверь, и как он скрутится в комочек на кровати и разрыдается. Мужчины, конечно, не плачут, но это не важно. Всë будет абсолютно не важно, когда птенчик Тим покинет эту душную клетку, оставив его в одиночестве догнивать свои годы. Дверь не хлопнула. Ян всë так же ощущал рядом чужое тепло. Он удивлëнно распахнул глаза и растерянно уставился на Занятина. Тот ласково смотрел на него, будто обнимая взглядом, и от этого в груди словно растекалось горячее молоко с мëдом — так приторно-сладко. — А? Разве ты не должен был уйти? — Яну казалось, что после такой фразы человек обязательно уходит, потому что это было бы логично. Бросить того, кто тебя ненавидел, а возможно, всë ещë ненавидит — в твоих глазах. Того, кто плачется об ушедших чувствах, вцепившись за призрачную ниточку, которой уже давно нет. — Дурачок что ли? Куда я тебя одного брошу в таком состоянии, — Тим прижал его голову к своему плечу и погладил по волосам. Ян затаил дыхание — или же оно у него к чертям собачьим пропало, он так до конца и не определился. — Просто хочу, чтобы ты не торопился. Пожалуйста, подумай об этом. Я буду рядом, пока ты не захочешь, чтобы я ушëл. «Пока ты не захочешь…». Из горла самопроизвольно вырвался какой-то истерический хрип. Слëзы быстро потекли по щекам, но это впервые за долгое время были не слëзы скорби, а слëзы облегчения. Ян вцепился руками в кофту Занятина, сжав ткань в кулаках до побелевших костяшек. Он уткнулся головой в грудь Тима и продолжил плакать, иногда срываясь на полушëпот-полукрик: — Не уходи… Не уходи… Пожалуйста!.. Я правда не хочу, чтобы ты уходил!.. И Тим продолжал сидеть, переместив голову Яна на свои колени и барахтаясь пальцами в его волосах, нежно улыбаясь и то и дело посылая парню воздушные поцелуи. Он больше никогда не уйдëт — ни из этой квартиры, ни из этого сердца.