.
5 июня 2023 г., 18:05
Солнце нагрело макушку так, что хоть яичницу жарь. Леви хмурился, цепляя взглядом небольшую тень от чёлки. Очень хотелось в душ. Или хотя бы просто свалить отсюда.
Закклай стоял напротив и, хмуря седые брови, всё никак не сводил с капрала взора. Знал старый хуй. Ему, наверное, каждое утро на блюде подавали отчёты обо всех. У Закклая лицо было категорически сегодня неприятное. Как сперма курильщика, и Леви морщился, потому что очень хотелось это сообщить стоящему рядом Эрвину. Но благородный командор вряд ли шутку заценит.
Их вызвали на собрание к штабу Закклая в восемь утра. А потом вазюкали по этажам, собирали бумажки и отчёты. Военные с накинутыми на плечи белыми халатами брали суетливо анализы, пихали свои иглы то в пальцы, то в вены, и всё многозначительно хмыкали. Больше всего Леви выбесил удод, который чуть было не увидел на ямке под ключицей, в том нежном укромном месте, крошечную округлую лампу. Или «вазочку», как мама говорила. Странная метка от рождения. Будто из керосиновой лампы вынули стеклянную часть, уменьшили до размера монеты и вшили Леви под кожу.
Он всегда дико мучился. Нет, не болела, жить не мешала. Но у мамы такой не было. И когда к ней приходили мужики и ебали её до стонов и охов на скрипучей кровати, Леви, прячась в шкафу, никак не мог рассмотреть, есть ли метка. Только видел огромные страшные голые задницы, слипшиеся чёрные волосы и серый сморщенный как финик анус.
Позже, став взрослее, Леви уже не смущался и откровенно пялился на людей. Хмурил тонкие брови, не моргал. То есть, запугивал в усмерть. Люди от маленького, но мрачного мальчика шарахались как от раскалённого утюга. И у всех этих людей тоже не было лампочки под ключицей.
Спустя годы Леви, не приученный к стыду, зайдёт в ванну к Изабель. Хотя ванной деревянное корыто, спизженное честно с рынка, странно называть. Леви тогда распахнул шторку и уставился на замыленную до самых красных от холодной воды сосков Изабель. Получил вполне заслужено деревянной щёткой по лбу, но зато убедился, что и у названной сестры нет метки.
Так бы Леви и жил, понимая, что один на всём свете ходит с лампочкой под ключицей, если бы однажды не наклюкался в зюзю и не очнулся от удушья. Нос его тогда вдыхал странную смесь кислого пота, горького тошнотворного парфюма, в котором ещё можно было угадать нотки розовой воды, лаванды и цветущего каштана. Подбородок щекотали неприятно кружева. Леви распахнул глаза и увидел перед собой белое мягкое богатство, вздымающееся над корсетом как дрожжевое тесто. «Ух бля!» — подумал капрал. Кое-как отлепился от сего чуда и ещё пьяненьким взором поглядел на владелицу.
Длинное бледное, почти с голубым оттенком из-за тонкости кожи, лицо. Чуть вытянутые к виску чёрные глаза, блестящие и яркие как смородина. Тонкие брови на высоком выпуклом лбу, губы-ниточки, маленький красный рот. Кроме, глаз ничего примечательного, но стоило женщине улыбнуться, да так, что на щеках появились премиленькие ямочки, как она сразу стала чудо как хороша.
— Мальчик мой, — прошелестела она, щупая Леви за плечи. — Ты либо плати, либо подушку другую ищи.
— Нахуй пошла, — буркнул он пьяно и беззлобно.
Отодвинулся от неё, огляделся по сторонам. Он всё ещё был в трактире. Но людей заметно поубавилось, а хозяин уже намывал стойку, бросая на Леви взгляды одновременно осуждающие и восторженные.
— Я много выпил? — спросил Леви, чувствуя непривычную вину за то, что был неоправданно груб, и стыд за то, что пару секунд был в отключке.
— Две бутылки, — брякнул трактирщик с восхищением, а женщина улыбнулась так умильно, что Леви отодвинулся от неё ещё дальше. И упёрся спиной в барную стойку. — А до этого взяли бокал хмельного. И пришли сюда не трезвые.
— Да от него за версту разило! — хохотнула женщина, и к приятному удивлению зубы у неё оказались ровными и белыми. — Эй, мальчик мой, зачем же ты так наклюкался?
Леви хотел снова её послать. Но, может, правда перебрал, чего с ним никогда прежде не было. Посмотрел хмуро то на усатого трактирщика, то на женщину, которую уместнее было бы звать «девушкой» или «тёткой», потому что выглядела она одновременно на двадцать и на все пятьдесят. И когда Леви раскрыл рот после паузы, то выдал:
— Лучше скажи, сколько тебе лет, дура, а то, может, ты мне в бабушки годишься, а я твои сиськами трогал.
— Ишь какой! — искренне восхитилась женщина. — Ты посмотри, от горшка два вершка, а ещё умничает.
— Нахуй пошла, — повторил Леви на этот раз уверенно. — И не твоё дело, почему я…
Задумался, и фраза затихла. А, собственно, почему он? Потому что заебался служить. Заебался быть единственным, кто всегда точно выживал и возвращался. Заебался знакомиться с людьми и терять их. А ещё идиотская метка под ключицей с тех пор, как он в Разведке, пекла горчичником.
— Ты, — упёрся стальным взглядом в её лицо, — умеешь секреты хранить?
— А ты спроси у кого хочешь, нет лучше подружки, чем Вильгельмина Герн. Я храню тайны крепче королевского банка. Эй, Михаэль, подтверди живо!
И трактирщик закивал энергично.
— Правду говорит. Я как-то в банк положил пять тысяч, а они исчезли, а два тысячи хранил у Вили под матрасом и всё заебись.
Довод был сомнительный, но Леви слишком устал носить секрет в одиночку, и ему, как сортир при диареи, были нужны слушатели и ответы.
— В общем, — хмыкнул он, — дело такое.
Он рассказал им про метку, про то, что у других никогда подобное не видел. И после пары секунд раздумий добавил про жар.
— Печёт так, словно огонь в ней.
Трактирщик Михаэль и Вильгельмина переглянулись. Мужчина покусал пухлые губы, похмыкал и, очень энергично изобразив, что ему надо поссать, свалил. Леви проводил его взглядом, а когда обернулся, взгляд уткнулся в декольте.
— Что видишь?
— Сиськи твои огромные.
— Не дури. Смотри внимательно.
Смотреть было трудно. В трактире сумеречный свет. Только на полке стоит керосиновая лампа. Леви пару раз моргнул, и зрение стало яснее. Что не говори, а грудь у женщины была отменная, жаль только слишком перетянута корсетом. Взгляд прошёлся по квадратному вырезу, по аккуратным рюшечкам, что прежде, конечно, были белыми, а нынче стали серыми. У самой оборочки виднелось коричневое, и Леви судорожно сглотнул, как подросток. Во рту сразу стало сухо и горячо, и очень захотелось лизнуть её грудь в том месте.
— Не отвлекайся, котёнок, — шутливо ущипнула его Вильгельмина. — На другую грудь смотри.
И Леви, серьёзно сосредоточившись, посмотрел. И наконец увидел. Крошечная белая метка, похожая на рыбацкий крюк. Сердце забилось сильнее. Он вытер тыльной стороной ладони сухой рот.
— Рассказывай.
Вильгельмина целую минуту смотрела на него, явно сомневаясь, а потом кивнула и потянулась через стойку за бутылкой рома. Не заботясь о зубах, вытянула пробку.
— У некоторых людей на теле есть метки. Хрен знает почему. Я слышала много версий, одна хуёвей другой. Говорят, мол, мы прокляты. А другие считают, что у святой Сины тоже такая была. Даже знают какая… — она громко хлебнула ром из бутылки.
— Какая?..
— Свинья на щеке. Поэтому она волосы так и укладывала.
— Да я не про это, — махнул рукой Леви. — Какая роль у этих меток на самом деле, ты знаешь?
— А как нет? — всерьёз удивилась женщина. — Вот смотри, у тебя есть метка, да? И у другого человека есть точно такая же. Значит, этот человек — твоя судьба. Отрада твоя и надежда. Вас святые друг для друга создали. Короче, — она снова глотнула и вытерла ладонью рот. — Будешь с ней ебаться и кончать едва письку приставишь.
— Почему с ней? — глупо спросил Леви.
Она улыбнулась и посмотрела на него уже блестящим пьяненьким взором.
— А ты, что, у нас содомит?
Леви дёрнулся, как от удара, и тут же поморщился.
— Я уточнил, дура. И не твоё это дело. Говори дальше.
— А что говорить? — вздохнула она. — Величайшее счастье и в тоже время горе найти ту… или того самого.
Замолчала. Снова выпила. Слизнула с губ сладкую тёмную капельку.
— Почему я раньше никого с меткой не встречал? — спросил Леви, протянув руку к бутылке.
— Так поубивали их.
Он чуть не подавился. Сглотнул, вдруг понимая, как всю жизнь был неосторожен и в тоже время дико удачлив.
— Лет тридцать назад вышел закон какой-то. Я уже наизусть не скажу, а в детстве от зубов отскакивало. Такие, как мы, не можем иметь детей от людей, которые для нас не созданы, а в отношениях с другими сходим с ума. Вот история тебе, мальчик мой: была у меня тётка с меткой. Вышла она замуж, сыночку взяли с улицы. Жили счастливо, горя не знали. А потом она свихнулась и прирезала и мужа, и сынка, и всех соседей. Какого хрена, да? Сказали врачи, что не вынесла жить вот так. С чужим. А она его вроде даже любила, но, понимаешь, любовь — это так, сяськи-масяськи, а судьба — великая вещь и очень душу калечит.
— Сяськи-масяськи, — эхом повторил Леви. — Хорошо. Понял. Значит, люди с метками не способны нормально существовать и нас убивали, как диких собак? Так почему… — очень хотелось спросить, почему он сам жив и вроде ещё не сошёл с ума, хотя ему-то и без всяких меток пора. — Почему ты ещё не в гробу и не в дурке?
— А у меня секретик есть, — сказала она серьёзно. — Дашь хуй облизать, расскажу.
Леви поджал губы. Захотелось стукнуть её по лбу, потому что вдруг показалось, что она шутила всё это время.
— Отвали.
— А ты чего такой мрачный? — ахнула Вильгельмина, наклоняясь к нему. — От меня никто прежде не отказывался, а ты, молодой и пьяненький, да носом воротишь. Или, правда, содомит?
Розовая краска прильнула к щекам. Леви прижался губами к бутылке и несколько раз громко глотнул. Нет, он… нет. Никогда!
— Завали пасть, дура. Я просто не трогаю таких, как ты.
— А какая я? — кокетливо приосанилась она.
— Ты… — взгляд серых глаз обвёл её пышную фигуру. — Женщина, которая торгует собой.
— Шлюха? — грустно уточнила Вильгельмина.
— Угу.
— Ты не прав.
— Ой да, конечно, — сардонически хмыкнул Леви. — Ты самая порядочная дама из всех в Тросте, а сиськи вывалила, чтобы они подышали.
Вильгельмина рассмеялась вполне искренне и легко хлопнула Леви по руке.
— Я на мануфактуре работаю в Стохесе. Посмотри на руки, — она протянула Леви свои ладони. Кожа оказалась жёсткая, вся в шершавых мозолях. — Стекольный завод. Работаем пятером, посуду для всех вас делаем, олухи не благодарные. А ты: шлюха! Я пятнадцать часов каждый день пашу. Вот в свой выходной приехала к братцу, — кивок на дверь в сортир; и Вильгельмина и Леви одновременно замолчали, потому что трактирщика уж больно долго не было. — А то, что одета так, ты уж не суди, мальчик. Женщине всегда приятно вырядиться да так, чтобы у мужика слюнка текла.
— Хорошо, — немного подумав, принял ответ капрал. — А хуй тебе мой зачем?
— Миленький ты, — пожала плечами женщина. — Сидишь здесь мрачной тучкой. Очень нравятся мне такие.
— Сколько тебе лет, Вильгельмина? — серьёзно спросил Леви, рассматривая её по-новому.
Да, платье пышное, розово-пудровое, с кружевами и рюшами, с широкими рукавами. Такие носили шлюхи. И пахло от неё той байдой, что они часто на себя выливали. Даже глаза она накрасила, как проститутки, голубеньким. Но руки, правда, были рабочие — и без всякой пошлости, потому что мало какому мужику бы понравилось, если бы эти жёсткие ладони касались нежной кожи члена; и глаза на самом деле смотрели весело и живо. Леви, как никто другой знал, что шлюхи так не умеют. Не могут.
— Мне двадцать шесть. Но я выгляжу старше.
— Хуёво.
— Это всё из-за работы. Очень устаю.
— Да я понял.
Немного помолчали. Леви снова глотнул рома.
— Дашь хуй полизать, мальчик?
— Да пошла ты.
***
Сейчас, стоя на собрании перед главнокомандующим, Леви снова вспоминал ту встречу. Этот жар и стыд от того, что напился до потери сознания в первый и последний раз в жизни, что был так омерзительно груб и так ничтожно пытался спрятаться от женского взора. Он бы с удовольствием её трахнул — да прямо там на стойке, разбив рукой бутылку рома, прям на глазах вернувшегося трактирщика, и мысль о взгляде со стороны возбуждала его сильнее. Но Леви не мог. Он чувствовал стыд и отвращение. Спустя несколько месяцев после того разговора капрал понял причину. Причина его хронического недоёба, стыда и горя стояла рядом, сложив губы в тугую ниточку. Причина вдруг повернулась к нему и, сверкая голубыми глазами, спросила: — Всё в порядке, Леви? — В обморок от жары не падаю. Найди занятие поинтереснее, чем опекать меня, Эрвин. Смит посмотрел на него ещё несколько мучительно долгих секунд, кивнул и отвернулся. Как раз в этот момент Закклай, прижав кулак ко рту, громко по-старчески покашлял. — Мне неприятно сообщать такую весть. Мы уже думали, что напасть прошла, что эта зараза, уничтожающая человечество изнутри, исчезла. Но, увы, она появилась снова. — Он оглядел спокойным взглядом офицеров. — И не где-то ещё, а тут, среди нас. Будто мало нам титанов, бандитов и прочего сброда. Я хочу выразиться яснее: у меня нет никаких сомнений, что эта мерзость способна разрушить человеческий род, и поэтому её надо уничтожить на корню. — Закклай замолчал. Провёл языком по передним зубам. — Среди вас есть человек с меткой. И вы знаете закон Эл 32, части второй: «носителя с меткой надо немедля казнить, пока этот проклятый знак не свёл его с ума». Так давайте же приступим. Как любит говорить господин Пиксис: чем быстрее отстреляемся, тем быстрее спать ляжем.
