Адреналиновозависимые

— Если для полной симметрии ты должен отыметь мою подопечную, что ж, — Рагнар бесцветно усмехается, когда они сталкиваются на заводе, и Василий понимает про него и Тому всё, что давно уже нужно было понять, — так тому и быть. Они с Василием встречаются едва не лоб в лоб, как два быка на корриде, но слова Рагнара цепляют почему-то совершенно не тогда, а именно сейчас, когда Василий видит его девчонку с волосами цвета сдохшей малины прямо за барной стойкой. У Василия к ней претензий больше нет, — после той жесткой мясорубки на заводе статус «выжившей» заставляет девчонку в некоторой степени даже уважать, — кроме одной, красующейся продолговатым шрамом по диагонали через всю грудь. Такое убрать теперь можно будет только при помощи хирурга, и Василий прекрасно об этом знает. Знает, но ничего не делает. — Что ты здесь делаешь? — Она цедит зло, сквозь зубы, глаза у неё тёмные от количества выпитого алкоголя и чего-то горького, чего в Василие и самом было предостаточно; это была сломленность, отщепенство, тоска по старым событиям и давно ушедшим дням, которые не вернуть. То было лишь иллюзией, что раньше было лучше — раньше было, как всегда, и ему ли об этом не знать, недавече ходившему к психологу, чтобы вправить себе мозги? Однако желания вернуть старые деньки от понимания меньше совершенно не становится. Василий видел совсем недавно в отражении зеркала такие же глаза, какие сейчас были у неё. Девчонку, кажется, звать Оксаной и во всём баре она — единственное знакомое ему лицо. Василий уже давно один, и его тянет общее знакомство с ней, — и к ней, — как завороженного мотылька к огоньку. Хотя поначалу ему на её нахождение внутри бара было продолжительное время всё равно. Он лишь наблюдал за ней из угла, сложившись там смятым брошенным пальто, искоса, пока ноги сами произвольно не понесли Василия в её сторону. Почему и главное зачем — оставалось большой загадкой, но, быть может, он заскучал по неадекватному контакту с кем-то столь же опасным, каким был он сам? — Пью, — неделикатно и прямо отвечает он ей, бухаясь прямо рядом, на соседний барный стул, и они едва на барной стойке не сталкиваются локтями; притираются, словно два хищника, делящие одну территорию, и Оксане хватает благоразумия не устраивать скандал за дележку места. Она только вновь скалит зубы, чтобы напугать, но ничего по итогу не делает, потому что её действия сейчас — лишь плохая игра на публику, цирк, устроенный для одного человека. Опрокидывает следом в себя джин, — чистый, неразбавленный, — а потом морщится, пряча лицо у себя в изгибе локтя, прикрытом кожаной чёрной курткой. Она словно котёнок, прячущий от непогоды свой нос, и это сравнение Василию уже тогда кажется неуместным и слишком нежным по отношению к той, кто при недавних разборках пыталась снести ему башку. — М-м-м, ну пей, пей, падре. Заливай своё горе, как я заливаю своё. — Оксана пьяно усмехается, склоняет голову поломанной куклой к плечу, а потом чрезмерно громко зовёт бармена, чтобы он повторил. Василий заказывает виски. Он пьёт, пьянеет, но всё равно ведёт себя более смирно, чем его соседка, и подмечает куда больше деталей, чем она. Оксана агрессивна, раздражена и раздражение с каждым выпитым стаканом в ней лишь множится. Словно она специально пьёт, чтобы боль и злость не притупить, а напротив — заострить до невозможности. Между ним и Оксаной нет ничего общего, кроме случайного знакомства, зацепившего их обоих сполна, но даже эта связь заставляет её, пьяную, дрыгающуюся, утаскивать от бармена, когда она пытается устроить драку. Василий её перехватывает под грудью, сгребая со спины, отрывает от пола и спрашивает, куда можно вывести — бармен открывает дверь, ведущую к деревянной лестнице, а та ведет прямиком на крышу. Стоит ему переступить последнюю ступень, девчонка выпутывается из его рук, словно он — надоедливый прилипала, жвачка, прицепившаяся к волосам, которую не хватает терпения оторвать аккуратно. Оксана ворчит, ругается на него, а потом, когда запас энергии заканчивается, — его явно в ней было больше, чем в Василие, — она замолкает, насупившись. Её от алкоголя слегка пошатывает и ведет, но надираться до синих чертиков Оксане не впервой — впрочем, Василию тоже, и если вдруг что, поймать успеет. Берётся вновь говорить, когда достаёт из своей куртки то ли сигареты, то ли самокрутки, и Василий, подставлявший лицо холодному ветру, оказывается к тому моменту практически полностью трезвым. — А ты знаешь, что я тебя видела мелкой там? — Оксана раскуривает что-то веселящее и её смех, — слегка надрывный, — вызывает озноб и у неё, и у Василия. Она опирается спиной о крышу возле входа, раскуривает самокрутку и чувствует, что голова дуреет всё равно, несмотря на то, что они находятся с Василием на воздухе. — В «Зазеркалье». Как ты с вашей командой ходил геройствовал. Было круто. Василий усмехается. Воспоминание напоминает, насколько у них велика разница поколений, и что он старше. Однако когда Оксана протягивает ему самокрутку, Василию ещё хватает юношеской дури согласиться. Он затягивается неглубоко. Оказывается всего лишь лечебная марихуана. Глядя на Оксану, первое, о чем думаешь, что там может быть артиллерия потяжелее. Она забирает у него самокрутку обратно и докуривает её уже сама. — Ничего крутого в этом не было. Скорее, опасно и, как я вижу сейчас, глупо. — Да-а? — Оксана тянет насмешливо, почти издевательски. — А по мне так, ты скучаешь по старой жизни. Тебе не хватает живости в собственноручно возведённом склепе, в котором ты медленно сдыхаешь. Мой тебе совет, дядя, завязывай ты с этим. А не то не успеешь обернуться, как большая часть жизни останется позади. — Она уже осталась, — у Василия это вырывается случайно, но Оксана всё слышит. Её глаза становятся круглыми на такую откровенность. Она не находит ничего лучше, кроме как выкинуть самокрутку, затушить её ботинком, а потом со смехом выдать громко, на всю крышу. — Блять, даже не знаю, что сказать. Что, жалеешь, что я тебя тогда не убила? — Она разворачивается на пятках, снова глаза в глаза, и эта честность для Василия становится убийственной. Не получая ответа, Оксана ругается себе под нос, что играть в молчанку — это не её и не к ней, а потом на неё вдруг находит идея. Она поворачивает к Василию со слишком уж довольной улыбкой, в карих глазах пляшут дьявольские искры, а потом она занимает боевую стойку. — Надеюсь, от алкоголя ты не подрастерял форму. Не дал мне побуянить с барменом, выдерживай теперь мой напор сам. Его подмывает изнутри скручивающим спазмом, который перемалывает все его внутренности в один единый сгусток; такое уже было, когда адреналин впрыскивался, подобно яду или дури, в кровь; к такому ощущению легко пристраститься, ведь именно благодаря ему ты чувствуешь себя как никогда живым, и Оксана видит это по его глазам, по его лицу, расширившимся зрачкам и тому, как грудь начинает на порядок чаще ходить ходуном. Она занимает боевую позицию, выставляя кулаки вперёд, и совершает первый удар с озорной почти злорадной улыбкой — Василий уходит в сторону несколько раз, пока не оказывается сражен её скоростью. Оксана попадает ему по челюсти, но её победа — мимолетна, и отыграться на себе за проигрыш Василий не даёт. Он перехватывает её руки, скручивает болезненно за спиной, а потом берёт и вжимает ее лицом в кирпичную широкую трубу — Оксана отталкивается от неё ногами и вырывается далеко не сразу. Она оставляет свои попытки, когда понимает, что у Василия хватка такая — хрен разожмешь. Её дыхание, словно у загнанного зверька, частое, она сдувает растрепанные волосы с лица, и Василий ведётся на эту иллюзию полной покорности и смирения со своим положением. Стоит ему её отпустить, лезвие разрывает часть куртки, Оксана прижимает то к горлу Василия, а его самого вместо себя к дымоходу — теперь у них взгляды снова глаза в глаза, её глаза кажутся ему безумными, наполненные огоньками кратковременной победы, которые на деле являются дьявольским пламенем, способным обжигать и слизывать кожу с его мышц своими языками; и по всем законам жанра Оксана должна его сейчас либо отпустить, либо же убить. Кажется, она и сама не до конца решила, чего именно хочет, но в данный момент она от Василия отступает медленным кошачьим шагом, отходит на достаточное расстояние и отпускает его. — Если думаешь, что я и правда хотела тебя убить — ошибаешься. Я выслуживалась перед командиром, не более того. — Оксана морщится, выдыхая облачко горячего воздуха в холодный влажный; ей неприятно в этом признаваться. В её словах кроется недосказанное «ничего личного», потому что, если так подумать, лично ей Василий ничего не сделал. Она боролась из-за спины того, кто убедил её и других, что в «Зазеркалье» сдают своих ни за что. Впрочем, после драки на заводе Оксану эти разборки больше не касаются — Рагнар её тоже больше не заботит, но понимание этого отдает тупой болью в груди. Она не умеет в откровения, они ей даются с трудом, но чувствует, что Василию необходимо было его сейчас услышать. Они начинают после этой внезапной спонтанной пьяной драки на крыше встречаться чаще. Оба отверженные, кто кем — она — Рагнаром, он — давно Дианой, которую Василий потерял ещё задолго до своего ухода. Если задуматься, по своей же вине; не досмотрел, не сберёг, не смог справиться с её горем, затмившим его собственное, в котором он тонул и не мог выплыть. В такие моменты спасение утопающего и правда дело самого утопающего. С Оксаной же всё было по-другому — с ней пьяный кураж, будоражащий кровь адреналин, опасность и алкоголь, текущий рекой. С ней до первой кровавой драки, когда вы оба уже в слюни, но вам почему-то с этой боли смешно, и перекуры с краткими мгновениями откровений. Подобие «Бойцовского клуба» исключительно на двоих, когда нигилизм превышает веру во что-либо. И Василий ловит себя на мысли, что за долгое время он чувствует себя живым. Оксана встречает его неизменно в чёрной кожаной куртке, наброшенной поверх белого костюма, лениво развалившись возле дымохода, словно кошка, греющаяся на прогретой солнцем кирпичной крыше. Она с ухмылкой, не доставая изо рта сигареты, спрыгивает с самого её края, спрятав руки в карманах, и огибает Василия по кругу, обходя его не только ногами, но и взглядом. Она рассматривает его, словно ищет причину, которая могла привести его сюда, но Оксана-то её уже знает; интересно, знает ли сам Василий? — Что, давно хорошенько по роже не получал, падре? Понравилось, как в прошлый раз я раскрасила тебя? — Она язвит и веселится. У них что-то испорченное складывается, какое-то ментальное и физическое садомазо, потому что Василий знает, что каждый удар от неё — заслуженный, а она спускает на нём злость, которая копилась в ней годами. Взращенная чужим пренебрежением, когда она делала всё, чтобы угодить, чтобы помочь, чтобы понравиться ему. Тому, кому было на неё всегда всё равно. Василий сбрасывает вместе с усталостью собственный чёрный плащ на антенну. По глазам Оксана понимает и видит всё, но ей, естественно, надо вывести его на слова, потому что иначе не интересно. У неё в наручах — лезвия, оружие покойницы, под которую Оксана пыталась научиться «косить», на которую хотела быть похожей; Василий и сам давно себя чувствует, как ходячий мертвец, и в этом они с Оксаной в очередной раз до страшного оказываются похожими. — Самой правдой не хочется поделиться? — Василий — не мальчик для битья, он умеет бить и сам словами, — да и не только, — так, что мало не покажется. Оксана осекается, теряет прежний весёлый беззаботный почти подростковый настрой, понимая, что сегодня почему-то не как всегда, а потому бросается в бой первой. Василий такую резкую неконтролируемую манеру боя легко пресекает и сводит бой на нет, но агрессия, жажда убивать и свирепость внутри Оксаны все-таки достигают его. Не сразу, но она загоняет Василия в угол, с разворота ударяя ногой, а уже после приближаясь обратно ударом кулака по челюсти. — Ты и я — мы отработанный материал. Ты не нужен своим, я не нужна своим! Нравится тебе такая правда, да? — Оксана обнажает зубы, едва не рычит, прижав предплечье к его горлу в удушающем приёме, а потом устало отстраняется. Ей только и остаются эти странные встречи с Василием на крыше бара после заката, удары, отрезвляющие хоть немного её и его, потому что больше этого ничего путного у них не выйдет. Врачи говорят, у адреналиновозависимых людей есть жгучая потребность в совершении рискованных поступков, не то секреция адреналина и норадреналина в организме будет подавляться. И по ощущениям станет худо. Причина была у обоих с их стилем жизни на лицо, но неужели дело состояло только в этом? Неужели они встречались лишь ради мнимого чувства свободы, хотя оба понимали, что свободным может быть только падение? «Ты страшился тысячи вещей, страшился боли, судей, собственного сердца, страшился сна, пробуждения, одиночества, холода, безумия, смерти — особенно смерти. На самом деле страшило тебя только одно — решиться упасть, сделать шаг в неизвестное, маленький шаг через все существующие предосторожности. И кто хоть раз, хоть один-единственный раз отдавался, оказывал великое доверие, полагался на судьбу, тот обретал свободу. Он уже не подчинялся земным законам, он падал в мировое пространство и кружился в хороводе светил. Вот как обстояло дело. Это было очень просто, любой ребенок мог это понять, мог это узнать. Он не умом так думал, он этим жил, это чувствовал, ощущал это на ощупь, на вкус и нюхом. Ощущал нюхом и на вкус, видел и понимал, что такое жизнь. Он видел сотворение мира, видел гибель мира, они, как два войска, постоянно двигались навстречу друг другу, никогда не завершаясь, вечно в пути. Мир непрестанно рождался и умирал непрестанно. Каждая жизнь была выдохом бога. Каждая смерть была вдохом бога. Кто научился не сопротивляться, решался упасть, тот легко умирал, легко рождался. Кто сопротивлялся, тот страдал от страха, умирал трудно, рождался нехотя». Оксана смотрит ему прямо в лицо. Ей с ним классно, даже если они дерутся, пьют, а потом целуются — последнее ещё пока нет, это лишь в планах, но Оксана сейчас это исправит. — Оксана. — Василий выдыхает предостерегающе. — Блять, да заткнись ты. Просто заткнись. — Она тянет его к себе за голову, целует, буквально затыкает своим поцелуем. Сминает голодно жадно его губы, снимает с него плащ, забирается ладонями под свитер, а дальше ведёт по шраму и, кажется, метит прямо в сердце. Оксана ухмыляется, ощущая мгновенную реакцию на себя, она начинает к Василию притираться, наслаждаясь твёрдостью его члена, и с губ так и срывается скабрезное: «ну что, святой отец, рассказать вам, какой плохой девочкой я была и могу быть?». И Василия ведет. Внутри всё накаляется, натягивается, словно медный провод, проводящий электричество. Происходящее между ними — до одури приятно, и потому Василий не отталкивает, целует её с нажимом в ответ, вдавливаясь в её рот своим. Она — сумасшедшая, и он должен был понимать, с кем связался. Но на почве общей отверженности может и не такое произойти. Он подхватывает её под бёдра, вжимаясь спиной в дымоход, она умудряется из такого положения стащить наполовину с себя штаны и высвободить его член — акробатка, черт бы её побрал, и у Василия перехватывает дыхание от того, как это похоже на него и Дианку по молодости. Когда они были ещё в самом начале, не ожидая, что их в будущем встретит такой громогласный конец. К Оксане, как к наркотику, оказалось очень легко пристраститься — синдром зависимости оказывается на лицо. Патологически тянет повториться, накатывает чувство эйфории, в теле просыпается сокрытая раньше где-то в глубинах бодрость, но это лишь попытка притупить боль, пускай и не физического характера. До абстинентного синдрома рукой подать, если она вдруг уйдёт, и Оксана, замечая при очередной встрече в нём зачатки привязанности, улыбается неожиданно по-девичьи широко мило и даже…радостно? Им бы обоим задуматься, что делать со своей и чужой жизнью, — пока она не оказалась бестолково просрана до самого конца, — но пока Василия с Оксаной всё устраивает и так. А дальше — будь что будет. Ведь шажок за границу ими обоими уже был совершен.