1996 new jersey's proposition 65

итак, каждый, кому удалось выжить после крушения рейса 2525 «нью-джерси — сиэттл», сходил с ума по-своему. лора в каждом неправильно торчащем сучке и каждой ползущей по её руке букашке видела знак божий. кристал напевала свои идиотские песни, за что довольно быстро ссылалась на улицу, где её уже точно не будет слышно. джеки безуспешно строила из себя лидера уверенно разваливающейся команды, пока шона всё больше и больше то ли влюблялась в неё, то ли мысленно разбивала её наивную голову самым близким к руке тяжёлым предметом, которым чаще всего оказывался собственный кулак. натали, отчаянно рефлексируя, пыталась понять, нравятся ли ей парни или дело в трэвисе, а лотти в одночасье стала главой собственного культа, когда — весьма очевидно — её ограниченный запас нейролептиков подошёл к концу. да, ни тесное общение в тесных раздевалках во время подготовок к соревнованиям, ни ветхий дом посреди леса без каких-либо излишков, включающих в себя отдельные комнаты для каждого из «постояльцев», — ничто не смогло уберечь группу девушек-подростков, переполненных чёрт знает откуда взявшейся классической «женской яростью» и желанием разрешить все вдруг обнажившиеся конфликты, от возможности это желание реализовать. таиссе казалось, что она среди всех самая адекватная – своего рода архетип рэнди микса из вышедшего только спустя несколько месяцев после крушения их самолёта «крика», который знает лучше всех, как поступать в тех ситуациях, в которых остальные ведут себя как полные идиоты. ей не слишком нравится чувство ответственности и власти, да и не слишком ей этого хочется. это лучше назвать «жестом доброй воли», небольшой уступкой — кто угодно, только не честолюбивая джеки или помешанная лотти; и на роль «кого угодно» тай вполне подошла. впрочем, напряжение так или иначе начинало нарастать практически с самого начала, когда ещё никто не мог его заметить или вовсе не желал замечать; в то время авторитет таиссы стал пропадать вместе с её контролем над ситуацией так стремительно, что для неё самой, его не желавшей даже, это становилось огромным ударом по гордости. — лотти — сумасшедшая! ванесса, конечно, прекрасно понимает, что не бывает таких отношений, в которых люди — идеальные копии друг друга, зеркальные отражения самих себя. она прекрасно понимает, что, как бы безгранично и смертельно сильно вы ни были влюблены (она ведь даже не уверена, что между ней и таиссой уже успело зародиться что-то столь глубокое), вы можете спорить: о вкусах в музыке, о том, пересолена ли паста на ужин и удачным ли вышел второй сезон нереально крутого сериала. ван вполне допускает мысль и о том, что возможно спорить о политике и религиозных убеждениях с партнёром. но можно ли спорить в той практически безвыходной ситуации, в которой они вынужденно оказались, о благонадёжности идей лотти, и без того кажущихся крайне абсурдными. ванесса прекрасно понимает, что кроме принятия этой абсурдности им сейчас, кажется, больше ничего и не остаётся, но таиссе такое мышление не по душе. таисса искренне не понимает, что ван нашла в промывающих мозг речах лотти. вряд ли дело в красноречии и ораторских способностях шарлотты. может, искренняя вера в что-то высшее подкупает настолько сильно, завораживает? или у девушек во время мощного удара об землю отбило всё их самоуважение и рассудительность? ван говорит, что другого выбора у них нет. впадать в отчаяние — страшно, делать это в одиночку — ещё страшнее. отчаяние пропитывает от макушки до ног, и только воображение чего-то в темноте поблизости, в дуновении ветра, в свисте редкой птицы поблизости, — только эта идея может защитить от того, чтобы происходит внутри собственной башки. — эти мысли в твоей голове — это всё лотти, ты ведь понимаешь? — таисса не говорит шёпотом; её не волнует, услышит ли их разговорит лотти или кто-то из девушек. — по-твоему, лотти живёт в моей голове? неужели ты ревнуешь, таисса тёрнер? — ванесса улыбается, голодным взглядом обводит не прикрытые пледом ноги тай и медленно прикрывает глаза. — бредни лотти живут в твоей голове. и нет, я не ревную. тёрнер притягивает девушку к себе, они вместе валятся на холодный пол второго этажа лесного домика, обнимая друг друга крепко; не для того, чтобы согреться, а потому что так будто бы немного безопаснее. всё в порядке: мир вокруг них не рушится — они уже жили в таком. пожалуй, они всего-навсего оказались не в то время не в том месте. приняли ряд неверных решений. может быть, дело в том, что каждая из них так или иначе была обречена на подобный исход? — иногда по ночам, когда я долго не могу закрыть глаза, я поворачиваюсь на тебя и думаю: «вау, разве я не могу просто… сожрать её?». тай поворачивается на ванессу, исследует истощённые черты её лица взглядом. когда ван произносит эти слова, в её глазах не меняется ничего; это бы пугало, если бы не стало таким привычным: в особенно холодные и голодные дни тяжело сдерживать порывы накинуться на лежащего ближе всего, начать понемногу грызть обнажённые участки кожи и сдирать её без излишней нежности, проглатывая и едва сдерживая слёзы. мама и папа не учили их в детстве, что есть людей — это плохо. а в том, чтобы съесть друга или коллегу, даже есть что-то особенное, не так ли? — растащить тело на куски, знаешь. высосать из артерий кровь. обглодать каждый палец до кости. лопнуть зубами сначала один глаз, а потом второй. проглотить язык целиком. — это чересчур сексуально, мисс палмер, — хмыкает таисса, удобнее укладываясь на расстеленных на полу пледах и играясь с рыжими волосами девушки. они смеются, когда вспоминают те дни, когда можно было изнурять себя на тренировках, прогуливать занятия, объедаться картошкой фри в фудкорте и ругаться с родителями о том, в какой колледж они будут поступать в следующем году; смеются потому, что их это поражает: неужели они когда-то действительно были такими беззаботными и счастливыми? таисса скучает по временам, когда она была беззаботной и счастливой, словно это было много-много лет назад. может, в этом месте время тянется гораздо дольше, чем во всём остальном мире? всё мешается, и мысли начинают становиться обрывистыми: она не помнит те моменты, когда сходит с ума от изоляции, голода и страха, не помнит и те, когда её сознание полностью отключается и на свет выходит что-то другое, похожее на неё, идеально её копирующее. ванессе страшно видеть тай такой, ещё страшнее — знать, как той больно от мысли о том, что ван готова выбрать местный культ лотти, но не её. тай думает, в свою очередь, что точно не влюбилась бы ни в кого настолько сумасшедшего, как лотти. но ведь ванесса — она не такая. ванесса ведь не сумасшедшая, верно? ван шутит — сложно сказать, кто из них круче поехал головой: она, когда пошла за лотти и упала коленями рядом с ней на снег, пачкая его окровавленным ладонями, или таисса, когда начала бродить во сне, говорить и вести её за теми вещами, которые не следует видеть. это словно одержимость. это бродячая собака, привязавшаяся на улице, почувствовав мнимый запах чего-то родного, которую тебе так жалко и обидно оттолкнуть. это та её часть, которую она больше не хочет видеть ни за что, но которая ещё не раз отразится в взволнованных глазах ванессы напротив, когда она придёт в себя. но разве можно вырвать часть себя так просто? каждая из них потеряла очень многое вместе крушением их самолёта: кажется, не было среди них тех, кто бы не испытывал эту гадкую горечь в горле в те моменты, когда очень хочется заплакать, но так не хочется, чтобы это увидел кто-то другой. люди, вещи, места — всё это теперь где-то очень далеко, куда нельзя дотянуться рукой или позвонить, чтобы узнать, всё ли в порядке. всё это стало ничем. стало пеплом. их существование здесь — статика. нельзя просто так написать и рассказать о только что просмотренном по телику финале какого-то сериала или обсудить, с кем на прошлой неделе трахалась та девчонка, которая не попала в состав команды, разбившейся по пути на очередную крупную игру. иногда хочется пожелать таким, как она, самого страшного, самого невыносимого и мучительного — чтобы она была лучше. чтобы она не была такой неудачницей, прогуливающей тренировки ради того, чтобы пососаться со своим жалким бойфрендом у него дома, пока родителей нет, чтобы играла лучше ванессы и тай вместе взятых. чтобы на самолёт в канаду взяли её, а не их. чтобы мёрзнуть до бесчувствия в пальцах рук и ног приходилось ей, а не им. чтобы рвать зубами безжизненные тела их бывших напарниц и друзей нужно было ей, но не им. кому угодно, только не ван. и не таиссе. — ванесса. тай зовёт тихо, думает, что ван уже спит, хотя знает, что на голодный желудок засыпать особенно сложно, особенно когда на уме только и мысли и о том, как расчленить свою девушку, от которой пахнет так вкусно, губы которой такие сладкие, а бёдра, щёки и живот — наверняка они ещё слаще. интересно, это проверка силы воли в отношениях или силы воли как человека? ванесса дышит слабо, но слушает. за всё то время, что они спали вместе в этом доме, тёрнер будто бы научилась распознавать её состояние по одному лишь дыханию — может, от неизмеримо огромной любви, потому что ничего не могло бы сплотить их сильнее, чем эти месяцы выживания, может, всего-навсего от страха. — я не позволю сожрать меня никому, кроме тебя. обещаю. ванесса улыбается практически сквозь сон, пока тай смотрит на неё немного сверху, уже через мгновение кладя голову на её грудь, чтобы вслушаться в чужое спокойствие. своего, очевидно, уже совершенно не хватает. — я всё равно поддержу лотти, тай. даже если тебе это не понравится, — уткнувшись ей в волосы, ван бубнит так, словно не хочет, чтобы её услышали. таисса не уверена, стоит ли на это что-то возразить. в такие моменты ей, если честно, просто хочется верить, что всё то, что между ними изменилось за время пребывания вне дома — не по-настоящему, только на время. впрочем, от галлюцинаций уже не становится плохо — нет того жуткого послевкусия, нет в голове той назойливой бегущей строчки: «это ненормально». никто из них уже и не помнит, что значит нормально. может, это и нормально, что ванессу тянет в «дурную компанию», подальше от таиссы. может, это и нормально, что тай злится на неё, а потом и на себя, потому что забывает о том, что власти никакой над ней не имеет — к слову, как и над большей частью команды. ни на одном самолёте не будет написано, в какой день он разобьётся в неизвестности. ни на одном человеке не будет стоять предупреждения о том, что вы совершенно несовместимы, что вам не суждено быть вместе, что его крыша вдруг поедет в этой самой неизвестности, когда поддержка станет необходимее всего. может быть, ванесса и таисса бы даже не стали пробовать сближаться, если бы знали, что когда-то между ними встанут ментально нестабильные идеи шарлотты о высшем и праведном и сублимация животного страха и отчаяния в желание стать частью этой идеи. каждой — и ванессе, и таиссе — проще придерживаться своего. чем сильнее тянется время, чем больше, кажется, они отдаляются друг от друга. может, им в самом деле проще сожрать наконец друг друга, нежели пытаться разрешить все вопросы. может, им насколько страшно, что хочется быть близко настолько, насколько это возможно — даже если для этого придётся буквально вгрызаться друг в друга зубами, а руками раздирать плоть на куски. может, поглотить друг друга искренне, натурально — это лучшее решение. иногда становится интересно: можно ли подхватить простуду, если съесть простывшего человека? человека в глубокой депрессии? человека на последней стадии рака? если утром следующего дня вдруг выяснится, что одна из них всё же съела другую, не оставив ни кусочка, что других бы возмутило крайне, ведь нужно уметь делиться, вполне возможно, что им удастся узнать ответы на эти вопросы. в том числе, появится возможность узнать и кое-что другое: что будет сильнее — стремление защитить любимого человека от опасных мыслей или страх лишиться единственной поддержки? или всё же желание утолить голод окончательно сломит всю человеческую волю и оставит только один вопрос: кто из них окажется быстрее?