Смерть.

Он гладит шершавой рукой бархатную щеку, двигаясь размеренно, без резких движений большим пальцем. Короткие, но густые ресницы не дали взор на глаза. Кажется, Китай таит дыхание, тянется невинно к губам, целуя в самый уголок. Он прекрасен. Прекрасен, не обычайно молод, красив. Бледные поцелуи солнца рассыпались по лицу будто звёзды, гладко зализанные волосы были убраны назад, намазаны чем-то липким, держащие и придавающие форму, а лицо держало бесформенную маску, бледную, каменную и излюбленную всеми местами. О боже, как же он его любит. Это был солнечный, яркий и приятный на глаз день, когда он впервые пожал тому руку. Этому маленькому, невинному чуду. Он недавно вступил на престол, после отца, совсем не разбираясь в политике. Его своенравность и ещё недавно проявившая в силу упорство, придавало милейшие черты характера, что Китай не мог злиться. Не мог злиться на Россию и никогда в жизни бы не позволил. Ведь он- то чудо, которое он будет сохранять даже после смерти. Он надеялся на его неприкосновенность, честность и чистоту в крови. Любил ещё маленьким, аккуратненьким мальчиком, у которого даже на губах молоко не отсохло, он все ещё помнит, как четырнадцатилетнему России рассказывал сказки и байки, совсем не пугающие уже и так расшатанный разум. Но всё равно, он его любил, не мог упрекать. Жаль, на тот момент он был мал, а сейчас поздно, но кого это остановит? Китай смотрит с приторной улыбкой, сжимая чужую, холодную и мёртвую руку. Встаёт со стула, расстёгивая ширинку, а после смотря на накрытое самим собой же фату на лице России, оттягивает резинку трусов, беря в руки возбуждённый член. Придумывает картинку в голове, как первый раз Россия кладёт пальцы на его орган, неуверенно, но размашисто надрачивая. У КНР сразу в лёгких воздуха становится меньше, он прикусывает нижнюю губу, закидывая наверх голову, а после глухо стонет, прикрывая наполнившиеся от удовольствия глаза. Голову заполняют новые, по-своему плохие мысли. Больше! Лучше! Быстрее! Хорошо, что на улице за полночь, а сейчас он может творить то, что ему заблагорассудится. Руки ползают с нежностью, обхватывают тонкие, худые ноги, закидывая на плечи. Голое, и тому неповинное тело России это нечто. Это… Китай бы слов не подобрал. Нет таких слов! Это целое искусство. Нет, даже храм! Чистый, прибранный, девственный с поджёнными свечами внутри. Он целует тёплыми губами коленку, стягивая полностью с себя штаны. Смазка ему на вряд ли нужна, да, это можно посчитать моветоном, но всё же, зачем? Его уже давно не спасти, от него лишь осталось тело, окаменевшие суставы с костями, и ничего большего. Он глубоко вздыхает. Осквернять тело, без полного согласия-для него убить себя же. Это божий подарок, спустившийся с небес, дарённый с улыбкой на лице. Но… Это ведь его давнее желание. Так почему он не может исполнить желание, не тратя своё собственное время и сил? Хотя, это всё равно бы не свершилось. Неподатливое узкое отверстие вряд ли бы дала проникнуть без разминки, так что в ход пошли ловкие, тонкие пальцы, оценивающие полную ситуацию. Бегают, щупая мягкую ягодицу, а после принялись медленно разрабатывать анальное отверстие. Китай всё ещё смотрит с явным изумлением. Может быть, он вовсе не мертвец, а якобы спит? Он вспоминает горячо и дорогие ему губы, которые нежно, без всяких сомнений целовали в скулу, в щеку, а так же в лоб, в котором спустя долгих лет появились неяркие морщинки. Кажется, время течёт так быстро, да, Россия? "Она" забрала тебя быстро, что не успел моргнуть. Пальцы легко и без всяких надрывов прекратили свой пляс, снующими движениями выпускаясь из плена. Есть ещё одна секунда, чтоб одуматься, не совершать тех ошибок, которые бы не произошли. Но разве, его любовь ошибка? Больна ли она? Нет- громким голосом отвечает сам себе же Китай, припадая снова к такому красивому личику. Головка члена входит быстро, без сожалений. Теперь, после таких утех, Китаю никогда не будет стыдно, хоть убеждай. Он толкается, чувствует как нутро не сразу пропускает, сдерживает, цепляясь полу мокрыми стенками ануса за детородный орган, но сразу же отпускает- нет сил, нет цели. Внутри так было жарко, туго и тяжело. Китай хватается за свой распахнувшийся в странном охе рот, жмурит глаза, немного поддаваясь бёдрами назад вперёд, и при себе же усмехается. Время забыться. А мог ли чувствовать Россия что-то? Не к другим, а именно к нему. Китай сомневается, мельком вспоминая напряжённую спину: на вряд ли, кому нужен такой мужчина? Может быть, он мог бы стать опорой, зонтом под ливнем, а может даже ближе-братом, отцом… Или… Ещё горячее? Партнёром. Но всё было не так. Он расставил давно свои предрассудки, показал, что он может, а упасть в чужих глазах, из-за лишённых ума признаний в любви- лишь себе же могилу копать. Да, был явен процент симпатии в ответ, но если он ошибается? Отступить некуда, вернуть время вспять нельзя, а руки так и хотели почувствовать худое тело. И вот, пришёл шанс, но он был… Ослепляющей смертью? По маленькой комнате разносились трения, шлепки, между тем, иногда и хлюпанья. Китай вытягивается от удовольствия по струнке, у него бёдра жутко дрожат, а за этим предзнаменованием он кончил, в холодное, уже обрамлённое чужими руками тело. Он приподнимает фату, приближается, и целует, приоткрывая большим пальцем рот, ласкает сухой, немного набухший язык, в последний раз усмехаясь; его забрала не смерть, а Китай сам же.