Disenfranchisement

Chaos, brother. It began as soon as the minorities ascended the throne.

День шёл к вечеру. На улице громыхало что-то, я думал – гроза. Скоро начнётся, раскроется ливнем по крыше покерной. И я определённо не хочу двигаться отсюда. Я сидел здесь, в зоне отдельных клиентов. Однако, не один. Прихватил своего мальчика с собой, которому спокойно не сиделось. Он поминутно барахтался, то напротив меня в кресле, то у моих колен, показывая своё безрассудство. Я стал зол окончательно, когда Морти перебрался из под моей руки. — Как же ты достал меня, блять. Сиди. Я закрыл глаза, лишь бы не знать, как он меня разглядывает. — Мне, блять, не интересно, когда со мной не играют. Хочу, чтобы мне накрыли с ними стол. Он указывает в сторону, тех с кем я играл недавно. Я покачал головой, отрицая. Если бы мог, то отпустил, конечно. Или он думает, насильно держу? Но я говорю одно и, как считаю, правду: — Они не будут играть с тобой. Эти не играют с Морти, – тот лишь посмеялся, указав на страхи или своё превосходство. Я заметно устал с ним спорить. – Принципы, Морти, у них есть. Мы с тобой не в Atlant'е и не в Corus'e, сейчас. Не будет здесь ничего так, как ты хочешь. — А было когда-то? – он наклонился ближе, чтобы я только слышал. – Знаешь, ебал я этих Риков. Они не выйдут, потому что я́ хороший игрок, а не принципы. Он ударил, вдруг, по столу и все обернулись. Стало неуютно от непрошенных глаз и речей о спокойствии. Воцарилась не то что тишина, а молчание перед гибелью. Слева тихо кашлянули со свистом. А сзади кто-то знакомый крикнул, видимо, мне: — Утихомирь, эту свинью. Подожди, я разобью, сейчас ему голову. Я и не думал оборачиваться, чтобы проверить кто это сказал. Они громко возятся, как перед дракой, ворчат, шоркают своими ботинками по дорогим коврам. Морти, теперь завёлся сильнее. Громко поскрипывая креслом на весь зал, он продолжал привлекать к нам взгляды и, казалось, этого добивался. Но увидев, что охрана уже зашевелилась, встал. — Куда ты? — В наружу. Шевелись, Рик. Морти проходит рядом, переступая через мои ноги. Я выругался и проследил за ним, потому что стоило пойти, если позвали. Сначала одними глазами, затем я встал и прошёл по тепловому следу. Тот уже скрылся от меня за столами. Я никак не мог поспеть, но, вот таки, нагнал. — Тебе зачем на балкон? Я сопротивлялся, как мог его силе, но он притягивал к себе неустанно. Следовало, все же выйти на собачий холод, чтобы только чувствовать запах его табака. Ни разу я не чувствовал себя в заложниках. — Прыгать, конечно. Он зашёл первый, а я за ним встал. Обдало́ тут же какой-то моросью, стоило ступить на порог. Я попросил его быть побыстрее, но он только нахмурился. Он достал пачку своих курительных палочек с сине-зелёной каймой, не предложил, даже мне. Та зона, из которой мы вышли, закрытое место от цитадельской погоды – райское место. Я подвергся скучанию по ней, только поднявшись, не говоря о том, чтобы стоять здесь и смотреть на дома вокруг. Мегаполис рос и этот район, попадая в число загруженных, развивался чуть быстрее остальных. Я сразу вспомнил благодаря кому продолжалась стройка и меня силой потянуло на разговор. — Он привлёк инвесторов к реконструкции вон того, – я указал пальцем для верности. – Помнишь то здание? — Со времен царя, – Морти усмехнулся. – Да, я помню. Раньше, там был гольф-клуб. Его перестроили под офисы или лабораторию давно. Я не особо жалею. — Гольф-клуб в здании, пиздец, извращение, – я поёжился от измороси. Кофта его не грела меня, ничуть. – 2 полных трёхмерника вспеть, там была бойня. Случилась в том квартале и они взорвали здание. Морти остыл от конфликта. Он не долго оставался обижен и, теперь, увлечённо думал о времени. В его лобной доле мозга были едва заметные импульсы, но и они прекратились. Он прищурился и забил на счёт, отбросив желание себя донимать. — Боже, кто считает время по треугольникам Шилера, Рик? Ты старпер, здесь же земное. Вообще, Земля помнишь, как пахнет? Он спросил, помню ли я о ней. Я кивнул почти сразу, не подумав. Он бы ответил про забытые корни, конечно, и обиделся. Всё же, отправляясь между галактиками, Морти оставался всегда за человечество, за свой родной дом. Сотни спутников и регистраторов он собрал и поддерживал на всей области пространства вокруг планеты, чтобы сберечь от ударов или гравитационно влиять. Отчасти люди должны быть благодарны ему за беспечную жизнь. Но многие из живущих и не обладали к Земле такой преданностью, какую я замечал за ним. Я объяснял это тем, что люди имели ограниченный опыт сравнения с другими культурами, какой в свою очередь имел Морти и его патриотизм приобрёл планетарный масштаб. Я чувствовал, как сильно он хочет её, сейчас. — И к чему ты это? – спросил Морти. Дал мне закурить, наконец. — В последние времена... последние события, хотелось уточнить. — А, ты о победе хотел... – он понял меня и смутился. – Морти, да? На небе громыхнуло опять и в окнах, уже, сверкало. Я поднёс сигарету к его губам. — Я вышел сюда курить, а не рассказывать про устройство общества, - он затянулся и я после него. – Ты же без меня лучше знаешь и понимаешь, что к чему. Я кивнул в ответ. Предполагалось узнать его мнение. Мало сказать, что я не был доволен новой политикой, но то́лика хорошего в ней была для него. А именно – надвигающаяся свобода, за счёт неизбежного подавления таких, как я. В обществе возобновляется правило: «Чтобы один народ возрос, другой должен быть угнетён.» Как бы только начать издалека разговор и я начал со слов: клоунада – политика. — Всё происходящее это, блять, полное недоразумение в плане законов. Оно началось с изменения основного закона, а потом покатилось, – я резко махнул рукой. Морти отшатнулся. Подумал, видимо, что его хотят ударить. – Ты понял куда, и меня как бы напрягает бездумность, некая опасность, которую я ощущаю от притеснения. В последнее время она усиливается. Морти ничего не смог возразить. Он только смотрел на меня удивлённо, и не столь на меня, а словно я исчез, а на моём месте возник кто-то другой, ему совсем незнакомый. Мне показалось, что он не достаточно хорошо понял мою позицию и хотел пояснить, но тот вдруг протяжно вздохнул. — Ну, последние поправки были касаемо жилищного вопроса и рабочих мест. Расширение и временная переадресация. Насколько я знаю, вас они не ущемляют. — Да, я обо всех говорю, не только о последних. Просто пытаюсь понять, что вы с нами сделаете. — Рик, тебя так расстроил офис на месте гольф-клуба? Конкретнее. Чего тебе от меня надо? — Ну, ты выдал! Ты не поймешь никак к чему ведет его кампания, а она идёт, – я опять махнул рукой позади него, куда-то на запад. – Налево. Геноцид, ох, или тотальная вырезка слоев общества. Так называют реорганизацию нашего союза. Или нет, не так? — Бинарное соединение, законодательно, – поправил он меня и усмехнулся, совсем не весело. – Уже приняли поправку. Ты как пропустил? Я пожал плечами. Мне не было ясно ничего из законов, что принимались в последние недели. Может, я, лишь намеренно, пропускал информацию. Помню, что проносил мимо глаз заголовки, в которых кандидатом стал выходец из меньшинства, затем те, что с его именем. Я бежал от этих статей и с каким стремлением они нагоняли меня, как неустанно кусали за ноги. Теперь, я просто был рад видеть родного партнёра. С разных сторон я рассматривал его, словно в первый и последний раз вижу. Ближе подойти не смел и отходил в момент любого касания, когда он забывшись ко мне приставал. И как мы это допустили? Почему порядки от года к году меняются, не оставляя никакого места чувствам? Где человеческая нежность теперь, в какую яму запрятана? Суки. Да, крепко они взялись за нас, и под они, я имею ввиду, кто у власти. Они теперь правят балом – дорвались, черти. Теперь, не могу я жить, как раньше. Не́чего думать о таком, ни на миг эта дума не успокоит. Но как же, каждый теперь расценит за принуждение мои прикосновения или, может, за домогательство. И сколько бы я не тянул к партнёру свои руки, вновь убираю их за спину. Давно стало привычкой закрыто держаться, даже и не в цитадели. Дома мы по разные углы дивана, по противным углам кровати, уже, хоть прошло времени совсем ничего. За послушание меня, поди, не привлекут, но сколько злости вызывает собственная сдержанность. Она плотная, уже, как стена. Я её литрами черпаю. Я терпеливый, но по всякому наше расстояние компенсирую. Зажигаю одну на двоих, когда хочу. Сегодня ему почему-то хотелось. Возможность, хоть за пальцы подержаться, будто передает, но нет. Вот, взял за ладонь меня тронул, потом выше. Тут я не сопротивляюсь, таков ведь баланс, расстановка сил в союзе нас двоих. Один Рик - один Морти, как две грани пластины и между ними тонкий рубеж. Это всё: торг и изящество. Морти тряхнул головой. Первая капля дождя попала ему в глаз. Вторая, тяжелая, стала пятном на одежде. И на меня попало, но я уходить не спешил. — Well, things change, – вдруг, произнёс он. — И, всё, что ты скажешь? — Может, этого достаточно. Ветер слегка потрепал его волосы на макушке, мягкие, как его тон, как взгляд. Он, ведь, со мной только так. К чужим не по свойски обращается, не терпит никого. Только бы не потерять его, этого бы я не хотел. — Политота – она одна политота. Не знаю, что ты ожидаешь услышать, но ты моё мнение видел, – он постучал себе по виску. Я, действительно, его, уже знал. – Проведение незаконных демонстраций, разжигание ненависти, смена законов и далее. Направление сил сменилось и вы оказались, условно, в меньшинстве. В этом и было его назначение. — Ослабление Риков – это только начало. Он подогнал базовый тон предложению измены и теперь все сходит ему с рук. Мы пропускаем информацию мимо ушей, хотя нас, как никого это касается. — Да, только не базовый – базисный и не тон, а концепт своего спича. Теперь к нему не прикопаться. Теперь всё правда, таких радикалы любят и обожают. Я сглотнул, когда он приблизился ко мне, оглушая своей речью. А он, казалось, был искренен. Последнее, чего я ожидал от него - это признаний в правильности системы. Слишком ожидал его поддержки. Мне вспомнилась фраза: «В какую сторону дует ветер?» Таким вопросом я задавался, когда только начиналась предвыборная кампания и замечались подвижки во власти. Морти, вдруг ощетинился и забрал сигарету, уже ставшую моей. Будто что-то его задело, он начал: — Блять, может я и рад этому. И, каюсь, я следил с третьей волны за политикой равенства. Я читал его двухтомник, где он изложил постулаты о будущем системы. Знаешь, почему? Я был восхищён им. «Куда всё катится, боже мой» – подумал я, встретившись с его волевым взглядом. — Ты сказал, мол, не будут играть, потому что принципы. Со мной не будут играть. Да, это смешно, Рик. Я думал, ты шутишь. Ты видел... – ему стало, как-то тяжело говорить, – видел правила, Рик? Что, они играют то́лько с людьми. Но со мной они не играют. Я ведь... прости, я не понимаю. Мне стало горько во рту, я долго не мог убрать это ощущение. Я просто молчал и смотрел, как его глаза краснеют, а лицо медленно покрывается дождевыми каплями, подвергается порывам ветра. Он молча плакал передо мной, не хныкал только, сдерживался, обняв себя руками под курткой. Мои руки, тоже околели без карманов. — Морти, я не знаю их правила... — За что? – его всхлип разрезал между нами пространство. – Все эти годы, они не считали нас за людей. И мне жаль, Рик, что тебя притеснили, потому что ты этого не заслужил. — Не надо говорить так. Я не этого хотел слышать от тебя и не жалости, если ты думаешь... — Да, поебать мне. Рики будут сосать и глотать, как я этим годами занимался, – он утёрся рукавом с аккуратностью, словно боялся за тушь. — И я не давал никакой оценки. Знаешь, как говорят: “Время всё расставит по местам“. Я обеспечу это. — Вот как, – замялся, мне стало неловко. – И чего ты хочешь? Я задал вопрос и горечь сменилась комом в горле. Стало совсем холодно вокруг, а в ветре чаще попадались кристаллы льда, которые резали щеки. Я почувствовал себя, словно лишним и не я один, заметно. Морти, сам как-то постыдился своих слов и скромно отошел от меня, как от темы. Окру́га накрылась плотным тяжёлым одеялом, обременяющим нас. Я не готов был слышать это и не хотелось приносить извинения ему, ведь мы сравнялись в настоящем, которое оставалось не выгодно нам обоим. Глупо ли пошутить, поддержать его или уйти, ситуация не позволяла решить. Но, вот, он встал передо мной, (я уловил его тонкий запах парфюма, витавший вокруг), и сказал: — Заняться с тобой сексом, я думаю, сейчас, – он размазал пепел полосой по полу. – Пойдем, скоро град намечается. — Ты хочешь, чего? Так просто? Я стоял ошеломлённый, раскрыв рот. Казалось, ни слова я не смогу больше сказать ему. А он развел руки, словно актёр на публике и всё стоял так, пока ситуация не начала его смешить. Часто он подобное проворачивал раньше. С минуту я продолжал стоять, слушая его глупый смех, и, отчасти, моё оцепенение таяло. «Купился? Да, я купился, конечно.» – думаю я и себя же стыжусь. — А, что это изменит? Злость и отчаяние. Я же сразу сказал, что покурить вышел, а не пиздеть с тобой за политику, – на этих словах, он убрал пачку в карман и улыбнулся, так нежно. — Просто, хочу расслабиться. Со мной. Конечно. Пусть, побоюсь этого слова, но как же я влюблен. Я ни жив ни мёртв стою и стискиваю зубы, чтобы вдруг не сказать ему о таком, не проговориться. Чувство меня покоряет и скидывает обратно на мостовую. Я уже напрочь падаю и не знаю, как долго. Как же с ним сложно, но я бы говорил о нём безумолку, пожалуй, хотя даже виду не подаю. Я в расстройстве глубоко внутри. Он продолжает смеяться и отдаляется от меня. Не трогает на балконе, куда могут зайти, и через секунду машет рукой, приглашая вглубь общего зала. Я говорю ему громко, пока не ушёл далеко: «Ты поедешь со мной в Atlant, после?», наблюдая как он останавливается, чтобы подождать меня.