Когда-нибудь.

Девяностые всем были ножом по сердцу. Никому легко не было. Старые чувства стираются на фоне яростного отчаяния, которое сжирает тебя, заставляя корчиться и мечтать лишь о смерти. Но побеждают «сильнейшие», а как именно уже неважно. Присоединяясь к Уралмашу Костя понимал, что, возможно, ставит крест на ближайшие лет десять, пока этот Ад не закончится. Сколько раз в дом попадала пуля, пробивая окно и оставляя после себя осколки? Если честно, Екатеринбург уже перестал считать. Во всяком случае, это неважно. По крайней мере сейчас, когда он, хромая, целенаправленно шагает по лестнице. Осталось ещё немного, буквально три ступеньки и можно будет ввалиться в свою «крепость», дабы обработать раны. Штанина успела пропитаться кровью, а глаза блестели в безмолвной тревоге. Уралов дёргает за ручку, ожидая, что будет закрыто.. но нет. Свет горит как-то ослепительно ярко и мужчина тихо-тихо шипит. Ключи от квартиры есть только у двух. У самого Кости.. и у Юры. Уралов сам дал ему ключ, на, как сам выразился, «экстренный случай». Через пару секунд выходя, по всей видимости, из кухни, Татищев мог лицезреть картину явно неприятную глазу. Да и запах металла настырно отдался в нос. — Твою мать, Катюша, какого хера? — нервно произносит Челябинск, только и подлетая к своему другу, закидывая чужую руку к себе на плечо. Тело не противится, хотя лицо Екатеринбурга выражало высшую степень негодования. Брови нахмурены, а глаза светятся как-то откровенно неприятно и хлипко. — Ничего необычного. Пусти меня, — но ни грозный рявк, ни сопротивление больше Татищева не пугают. Только чувство раздражения разрастаются с высочайшей силой. А хотелось рассказать про то, как дела, как раньше. Но нет, этому не суждено сбыться. По крайней мере, в ближайший час. Тёмноволосый усаживает товарища на диван и уходит вглубь квартиры, словно он и есть её хозяин. Косте хотелось остановить, настойчиво сказать, что все хорошо и вышвырнуть Челябинск из дома, как какого-то котёнка за шкирку. Но единственное, что он может - это глубоко вздохнуть и откинуть голову назад, когда Юра возвращается с аптечкой и чем-то ещё, Екатеринбург не мог разглядеть, в руках. Не впервые уже приходилось чужие раны обрабатывать, что ж, перетерпит. — Костян, ща мы тебя подлатаем, как новенький будешь, услыхал? — У меня в любом случае выбора нет, — тихо отзывается Уралов, надеясь, что особенно слабым он не выглядит. Юра задирает чужую штанину, оценивая масштабы катастрофы и брови складываются «домиком». — Вот это тебя глубоко.. Кто этот уебан? — корчится, но в спехе прикладывает к чужой ране лёд, дыша через раз. Страх за близкого человека, пусть сейчас и сломленного до основания, рос с каждой секундой, но и панике предаваться было нельзя. — Это неважно, Юра, — Татищев сглатывает, корит себя за любопытство и все же задаёт вопрос.. — Почему? — ответ ударяет по ушам молотком, пока тёмноволосый достаёт из аптечки перекись. — Потому что он мертв, — Костя говорит это так холодно, как только может. Это стало привычным. «Либо ты, либо тебя» — стало правилом Екатеринбурга. Даже, если Уралов не умрёт, умрёт кто-то другой от рук таких же страдальцев. Когда именно они к этому пришли? Сказать было сложно, да и не хотелось думать. Из вязких воспоминаний выводит ватка, которая аккуратными, выверенными движениями водила по ноге. Мужчина сдерживается, чтобы не дернуться и просто цепляется в Татищевское плечо. Юра не возвражает, только продолжает начатое и в конце концов завязывает на ноге бинт, так, чтобы не жало, но достаточно было. *** На улице уже совсем темно, диск луны блестит обманчиво ярко, словно напоминая, что в детстве все было хорошо, словно затуманивая разум, да не получается. Оба практически в одно время затягиваются больше не закашливаясь. — Это когда-нибудь закончится, Катюша? Наше будущее будет хорошим? — Челябинск словно спрашивает сам у себя и, если бы не обращение, Уралов бы так и посчитал. Сердце до сих пор замирает при этом обращении, но о чувствах так не хотелось думать. — Когда-нибудь обязательно, Юра, — выдыхая едкий дым отвечает Костя, смещая взгляд со звёзд на темноволосого, — спасибо. — За обработку раны, что-ли? Я не мог бы тебя оставить, за кого ты меня принимаешь? — горько хмыкает Татищев, глянув в чужие глаза, встречая в них, наконец, не холод, а тепло. Словно балует его сейчас Костя, ведь потом опять заново умрёт. — Пусть будет за это, — на губах так и осталось «за все», но Екатеринбург этого не озвучит. Не сейчас.