Считаю до трёх

Вскоре они добрались до палаты Антона, где Павел Алексеевич сказал ему собирать вещи, а сам встал в дверном проёме, видимо, ожидая, пока парень возьмёт все необходимое. – Полотенце не забудь, – напомнил врач, скучающе осматривая незаправленную кровать. Шастун, который и правда чуть не забыл полотенце, поджал губы и полез искать его в сумке. Спустя ещё минуту Антон стоял в метре от Паши, полностью готовый идти. Но врач не спешил выходить из палаты, а, поймав непонимающий взгляд парня, вытянул вперёд правую руку. Шастун приподнял брови, продолжая молча пялиться на Добровольского. – Сигареты, – наконец озвучил своё требование Павел Алексеевич. – Нет, – в тон ему ответил Антон. Отдавать свою собственность он уж точно не собирался. – Ты что-то перепутал, Шастун. Это не просьба. Ты сейчас же отдаешь мне сигареты. – Я не отдам, – чуть менее уверенно возразил парень. – Отдашь. Иначе я напишу Арсению с маленькой пометкой о том, чтобы по возвращении на работу он надавал тебе пиздюлей. – Пишите. Сигареты мои, и я их вам не отдам, – упёрся юноша, сжимая зубы в раздражении. Это стало делом принципа. Да кто этот Павел Алексеевич такой, чтобы принуждать его к чему-то? – Ты доиграешься, Шастун. Сигареты сюда. Считаю до трёх. Раз... Антон дёрнулся, стоило Добровольскому начать считать, но продолжил стоять на месте. Строгие карие глаза, смотрящие прямо в душу, не могли не напрягать, но парень все равно не торопился предпринимать каких-либо действий. – Два... Три, – досчитав, Паша полез в карман за телефоном и стал демонстративно искать номер Арсения в контактах. Антон растерялся: он до последнего думал, что главврач блефует и звонить другу не станет. – Последний шанс. Шастун упрямо смотрел прямо в глаза главврачу. На него такие манипуляции и запугивания не действовали. Если он пообещал самому себе держаться до конца, то он выполнит это, даже если последствия в итоге будут в разы серьёзнее. Павел Алексеевич, поняв, что его методы не действуют на мальчишку, сказал для устрашения, надеясь, что Антон одумается, все-таки беспокоить Арсения в выходной не очень-то и хотелось: – Я звоню, – и, сделав короткую паузу, во время которой Шастун лишь сложил руки на груди в защитной жесте, но не предпринял ни одной попытки исполнить требование, нажал на кнопку вызова абонента. Послышались гудки. Один, второй, третий... Сердце Антона оглушительно билось прямо у него в ушах в такт, но время шло, а трубку никто не брал. Парень до последнего гудка стоял, не дыша, и только после окончания времени ожидания едва заметно заулыбался. – Сигареты сюда, – сказал Добровольский. Голос его стал ещё более раздражённым, а от просочившегося в нём гнева Антона покрылся мурашками. Такой главврач его пугал. – Идите вы знаете куда... – вспыхнул Шастун, избрав в роли защитной реакции нападение. – Вы мне никто, чтобы сигареты забирать! Охренели в край, ещё и угрожаете. И если до этого Антон думал, что уже довёл Добровольского до точки кипения и ничего страшнее угроз тот не сделает, то сейчас понял, насколько ошибался. Павел Алексеевич переменился в лице, резко подорвался с места, схватил объект своего раздражения за ухо и дотащил до кровати, куда тут же сел, закидывая громко вопящего Антона к себе на колено. – Отпусти, маньяк! Извращенец! Не имеешь права! – закричал юноша от испуга, когда выронил все собранные для похода в душ вещи и оказался в такой уязвимой позиции. Все бы ничего, но Добровольский, довольно хилый на вид, вцепился ему в руки каменной хваткой и не давал возможности двигаться, и Антону стало по-настоящему страшно. – Все то я права не имею. Зато ты, Антошенька, имеешь право курить, – Паша заговорил обманчиво ласковым голосом и, не обращая внимания на попытки вырваться, свободной рукой ударил по тощему заду, – имеешь право трепать нервы мне и Арсению, сбегая не знамо куда, – ещё шлепок, неприятный и очень унизительный, – имеешь право не слушаться старших, – и ещё. Антон сжался, мигом прекратив кричать от удивления: он до последнего надеялся, что это спектакль, попытка припугнуть его, но чувствительные удары твёрдой ладони переубеждали его в этом. – Не надо... – непроизвольно выдохнул парень, не прекращая попыток вырваться, отчего запястья стало неприятно тянуть. Но куда ему, тощему и не особо увлекающемуся спортом подростку, против взрослого мужчины. – Сигареты отдашь? – Нет, – упрямо возразил Антон. Ответ не удовлетворил Павла, и тот продолжил без жалости бить наглого мальчишку. Шастун зажмурился, ощутив подступающие слезы стыда. Как же это ужасно... Антону стало мерзко от собственных отчаяния и уязвимости. Какая же он тряпка... Возникла мысль отдать сигареты, ведь те точно не стоят его унижения, но Антон отогнал её. Сейчас он уж точно не собирался идти на поводу у Добровольского, которого в данный момент ненавидел всем сердцем. Антон не знал, сколько это продолжалось. Он просто лежал с закрытыми глазами, сжимался от каждого удара и предпринял все более слабые попытки вырваться. В груди расцвёл гнев вперемешку с обидой, образуя гремучую смесь, желающую выйти вместе со слезами, но Шастун упрямо сдерживал их, несмотря на то, что его бёдра уже давно были отбиты деревянной ладонью главврача. И когда Антон уже мысленно дошёл до того, какая страшная месть будет ждать гребаного Добровольского, у того зазвонил телефон. Павел Алексеевич, не торопясь отпускать Шастуна, потянулся к телефону. – О, Арсений звонит, как удачно, – произнёс тот, и в горле Антона образовался ком. – Привет, Арсюш. Звонил зачем? Да вот сообщить хотел, что, раз ты воспитанием своего ребетенка не занимаешься, это возьму на себя я, – и, договорив, особенно сильно шлепнул Антона, который, сам от себя не ожидавший, прикрикнул, ведь его заставил врасплох. – Паш, ты ахуел?! Ты что там делаешь?! – возмутился Арсений так громко, что даже Антон услышал его слова. – Воспитанием занимаюсь, – невозмутимо ответил врач, продолжая своё дело. Шастуна начало натурально трясти от осознания, что Арсений все слышит – он тоже стал свидетелем его унижения, и от старательно сдерживаемых до этого эмоций. – Прекрати, блять! Отпусти Антона сейчас же! – последнее, что услышал парень отчётливо, прежде чем оказался на полу. Антон обнял себя руками, прижал ноги к груди и кое-как отполз к углу, молча проводил взглядом уходящего из палаты Добропольского и только тогда заплакал. Дрожь не уходила, а наоборот усиливалась. До мозга Шастуна начало доходить, что это не сон и не приступ бреда, а реальность, и от этого становилось только хуже. Картинка перед глазами замылилась. Антон ничего не слышал и не видел, лишь сидел, ощущая непередаваемое словами чувство страха. Его до этого никто всерьёз не били. И Шастун всегда предполагал, что в телесных наказаниях самое худшее – это боль. Но оказался не прав. Ничто не сравнится с отвратительным чувством страха, чувством уязвимости, чувством, что ты ничего не можешь сделать. Антон сам не заметил, как стянул с кровати одеяло и укутался в него, как в кокон, желая скрыться от этого мира. Шастун не знал, сколько он сидел в истерике, едва не задыхаясь из-за невозможности успокоиться и выровнять дыхание. Он даже не слышал, как хлопнула дверь и как кто-то стал подходить к нему. Очнулся, лишь почувствовав чужое прикосновение к плечу, и тут же стал вырываться. – Тшш, Тош, это я, – сказал голос, и Антон даже в таком состоянии узнал его. Арсений. Педиатр выпутал его из плена одеяла и, пользуясь тем, что Шастун мёртвой хваткой вцепился в него, поднял на ручки, вместе со своей драгоценной ношей усаживаясь на кровать. – Все хорошо, маленький. Я с тобой, расслабься. Антон понял, что его тело до сих пор до предела напряжено, и поэтому дрожь не проходит. Расслабиться в руках Арсения оказалось на удивление легко, но даже после этого Антона не перестало потряхивать от пережитого стресса. Педиатр ничего не спрашивал, лишь ласково гладил Шастуна по спине и шептал успокаивающие слова до тех пор, пока Антон более-менее не пришел в себя. – М-можно я лягу? – сказал парень сиплым и дрожащим голосом, в край засмущавшись. Эмоции наконец отступили, и произошло осознание ситуации. – Сиди, ребёнок. Я же вижу, что ты ещё не успокоился до конца, – мягко возразил Арсений и погладил Антона по торчащим во все стороны волосам. – Прости... Я наговорил Паше всякого. Вот он и разозлился, – неохотно выдавил из себя Антон. – Наверное, я даже это заслужил. Надо было отдать сигареты. Я не знал, что все закончится так... – отрывисто рассказывал Шастун. Арсений не вызывал желания защищаться. Ему можно было сказать все честно и откровенно. – Обьясни, что тут у вас произошло, пожалуйста. И Антон рассказал. Заикаясь и порой опуская глаза, словно в любой момент ожидал, что ему прилетит подзатыльник. Но Арсений молча слушал и не предпринимал попыток что-либо сказать, на автомате поглаживая Шастуна по спине. – Учудили вы, конечно, – вздохнул Арсений, поражаясь, как это недоразумение умудрилось вывести из себя Пашу, который обычно был очень терпеливым и сдержанным. – Извинитесь друг перед другом. И сигареты отдашь мне. Антон молча кивнул, не желая спорить с педиатром. Попов прищурил глаза и чмокнул юношу в лоб, говоря: – В душ идём? Мне как раз по пути, надо кое-какие документы забрать. Шастун угукнул в ответ, осторожно поднялся, словно опасаясь не устоять на ногах, собрал свои вещи и уже на выходе из комнаты негромко пробубнил себе под нос: – Прости, что испортили выходной. – Прощу, если вы оба поладите. – Ладно, – согласился Антон вынужденно. Он правда постарается. Ради Арсения.