Гитара для героя

— Ммм-м наа-нана, там-та-дам, ла-лала, уммгу-у, — Шура то мычал себе под нос, то подвывал в голос, перебирая струны акустической гитары в веселеньких наклейках. Заглядывал то в планшет, лежащий у колена, то в лэптоп на журнальном столике рядом. Майские праздники, громко названные каникулами с группой, благополучно завершились, и он прилетел домой в Сан-Диего. Несколько благословенных дней можно никуда не спешить, ни с кем не ругаться и не спорить, бродить с детьми по цветущему парку. И не думать о … Лучше ни о чем не думать. Разучивать с Евой новые песенки, возиться с Оливером, мастерить с ним несложные примочки и получать от всего этого удовольствие. Карась весьма кстати подкинул кучу нового материала, который надо бы разобрать, прикинуть, как это звучит и кого можно привлечь в фиты для очередного Нечетного Воина. — Ммм-м, ваууу-у... Бляя-я, — палец сорвался, струна совсем не мелодично звякнула и Шура непедагогично матюкнулся с досады. — Каникулы, мать твою налево…! Он сердито отложил гитару и откинулся на спинку дивана. Закинул руки за голову, привычно поставил одну босую ступню на другую. Можно сколько угодно изображать удовольствие и радостное благополучие. Да, ближнее зарубежье, Кипр и Турция. Да, Израиль со всеми родственниками. Родителям там хорошо, они привыкли. Ощущение «почти, как дома» даже больше, чем в Сан-Диего, потому что это мама и папа, а еще куча тех, кто давно считает Израиль родным. Они уехали из нищего совка и твердо уверены, что на оставленной Родине все так же плохо, как и много лет назад — как может быть хорошо там, где их сейчас нет? Шура так долго выдавливал из себя советскость, что это практически получилось. Но первая декада мая упорно, сама собой именовалась в голове майскими праздниками и никак иначе. Он уверенно считал себя космополитом, убеждал себя и всех остальных в том, что искусство в общем и музыка в частности, не имеют границ, могут и должны быть свободны от политики. Даже рок, даже в России, даже в Москве. Но сейчас просто смешно было об это подумать. — Хех! — плечи передернулись от досады, руки вновь нащупали гитару. Привычный инструмент успокаивал, а главное отвлекал от желания схватить близлежащий гаджет и пошариться по сетям в поисках новостей. Не надо смотреть, что там еще понаписали! Ни свои, ни чужие, ни некоторые… Дома, в Москве, Шурик уже бы отправился на кухню, проинспектировать запасы и соорудить что-нибудь вкусненькое из найденного — в дополнение к рюмке чая. Дома... почти как тут. Но тут — это не там, что особенно остро ощутимо сейчас... Он считал себя бродягой по жизни, гордился тем, что может чувствовать себя комфортно везде, где есть рядом родная душа и возможность заниматься любимым делом. А вот и нет! Жена и дети, которых он любит безмерно, вот они, тут, спят за стеной. Впереди куча выступлений, огни сцены, овации и песни хором с восторженными залом. Друзья и любимый долбоеб рядом. Все не так. Не тот кайф, отвыкли они от этого, избаловались объемами и грандиозностью. Маленький клуб — это не стадион или ледовый дворец. Даже не пресловутый ДК в райцентре. Местные русские принимают группу хорошо, но не более того. Здесь они, по большому счету, никому не нужны, кроме ностальгирующих эмигрантов. И дело даже не в конкуренции и в том, что Левчик не хочет, не может писать на английском. И большая часть их музыки что-то напоминает… Вся изюминка в том, что они типа русская группа… Да и ладно, ну и пусть — можно было бы сказать несколько лет назад, откатать заокеанский тур и вернуться домой. — Домой! Наверное, он стареет. Потому что скучает по тому уютному уголку в шумном городе, который называет таким милым словом — дом. Особенно остро сейчас, когда совершенно не ясно, сможет ли он туда вернуться в ближайшее время. Возможно один, или с Лизой и детьми, почему нет… Но все же не так, как хотелось бы, потому что… Шура снова дернулся, гитара звякнула. Он почти задремал, но отправляться в спальню не хотелось, потому что неохота и просто лень оторвать жопу от этого дивана. В Москве теперь делать нечего. Отменилось все, что только могло отмениться, без вариантов. Ни выкрутиться, ни договориться — иметь дело с их отныне неблагонадежной группой никто не хочет, это сейчас опасно со всех точек зрения. Не помогут никакие деловые связи и дружеские договоренности. Все боятся и осуждать кого-либо за это никак нельзя. Сам виноват — понадеялся на авось, упустил двух долбоебов. Макса с его постоянным нытьем можно было бы не принимать в расчет — ну кто будет принимать всерьёз басиста? Разве что он Глеб Самойлов… Но не Лакмус же. — Но Левчик… эта проблядь всея рурока, ооох… Сколько ни отгоняй мысли о шкодливом дружке, они все равно выпрутся из головы наружу, заставляя крутиться и подпрыгивать от букета эмоций. Открытость и присутствие во всех социальных сетях сыграла с ними всеми жестокую шутку. Все, заработанное непосильным трудом за более чем двадцать лет, рассыпалось карточным домиком. Шура сдался усталости и почти задремал, растянувшись на диванчике. Скрытие мысли и желания подсознание выпускало сновидениями, мешая радужное прошлое, смутное настоящее и неопределенно будущее. Растаяла солнечная Калифорния, Сан-Диего плавно сменился Минском, чистеньким и уютным уже тогда, в эпоху их юности. Тоненький, стеснительный мальчишка смотрит на него призрачно-прозрачными голубыми глазами. В них неуверенность и вызов одновременно. Капелька вины и безмерное любопытство. Давно забытая мимолетная досада спроецировалась на сегодняшний день и выросла до гипертрофированных размеров, всего за несколько мгновений беспокойного сна. Тогда, бесконечно давно, все было по-другому. Вылет из общежития казался забавным приключением, лишь чуть-чуть кошки скребли на душе из опасения расстроить родителей. Но это было так круто, хотя подрался не он сам, а этот безбашенный Егор, называвший себя Левой. — Левка, сукаааа… Он никогда не думал о последствиях, сначала подраться, потом раскаиваться и прятать друга на чердаке. Это было так романтично. Первые совместные приключения, первые эксперименты от театра и музыки до робкого изучения возможностей и ощущений собственного тела. Шура понял тогда, что его интересуют не только девочки, но и мальчики. Совсем не все, а только один, конкретный, рядом с которым сердце начинало колотиться сильнее и кровь приливала к голове и не только… — Мы не такие, как все, мы особенные, — голос Левчика вибрировал и срывался от волнения. Все случилось на том благословенном чердаке. Наивно и по-пацански. Глаза в глаза, голубые против карих — они сделали попытку объясниться. Слов не хватало, как и знаний «про это», но им и не нужно было слов. Глаза говорили за них, и прикосновения, наивные ласки, учащенное дыхание и ночь до утра. Впереди была целая жизнь, море открытий, океаны разлуки, радости встреч. Голубоглазый бесенок веселился, когда они утвердили название группы, окончательное и бесповоротное, после некоторых предварительных. — Представляешь, это как спрятать ценную вещь на самом виду — никто не догадается, никто не найдет и не поймет. Они вместе гордились своей маленькой тайной и клялись всегда быть вместе, несмотря ни на что. — Только мы, вдвоем, ты и я, навсегда. Так оно и было, они многого достигли и почти ничего не потеряли. Пьянки, гулянки, бесчисленные бабы и небеспричинная ревность — это не в счёт, это было, это в прошлом. Жены и дети, семейные ценности — они только укрепили все то, что существовало между ними. Но сколько седых волос стоили Шуре выходки милого друга… Казалось бы с возрастом дурь выветривается, но оказывается не вся. Стоило чуть расслабиться, понадеявшись на непосредственное благотворное влияние Асеньки. Он жить не может без внимания, сладкая лесть поклонниц со всех сторон и личных страниц стала наркотиком, с которого слезть не так-то просто. На все Шурины нравоучения по этому поводу Левчик изображал кающегося грешника, пожимал плечами и отговаривался тем, что он ни при чем и вообще за свободу слова. — Бля… Доигрался в демократию, нашел с кем и когда, — Шура бормотал в полусне то ли сам себе, то ли призрачному другу. Он весь искрутился на своем диванчике, смешивая в грезах тоску с досадой, нежность с раздражением. Махнул рукой Лизке, заглянувшей к нему утром. — Милый, я отвезу детей, а потом по делам. Ты же не будешь скучать? После поцелуя жены Шура заснул наконец-то крепким и быстрым утренним сном. На его парусах он унесся в Австралию, в далекие счастливые моменты их с Левкой бесшабашной молодости. Океан с белыми гребешками волн, пустынный пляж, теплый песок и ласковые голубые глаза милого друга напротив. Ветер развевал волосы, щекотал кожу, отдельные сильные порывы ощутимо толкали в плечо. Настолько ощутимо, что захотелось заслониться, натянуть одеяло, но откуда же ему взяться на пляже? Шура вновь беспокойно заметался — там, на берегу сна, он ворчал на Левчика, который дразнился, кидал в него ракушки, брызгался водой и не давал спокойно валяться на песке. А еще зазвенела гитара — это был уже перебор, предел терпения. Дело не в том, что жалко, для него ничего не жалко. Это было одной из слабостей Шурика, он очень ревниво относился к каждой из гитар своей безразмерной коллекции. А у Левчика потели руки, струны окислялись, портились быстрее, поэтому трогать инструмент без особого разрешения ему запрещалось. Это давало дружку еще один повод для подколок, помимо шуток про уши. Шура с трудом разлепил сонные глаза. Точнее, он хотел это сделать, думал, что получилось, понимая непроснувшейся головой, что все это не может происходить наяву. Тем не менее он увидел Леву. Прямо напротив своей головы на подушке. Сидящим на полу перед диваном. Со своей кривовато — радостной улыбкой и призрачным косящим взглядом. — Привет. Я соскучился, — голос был тихий и чуть виноватый, до боли милый и родной. Шура попытался выдавить из себя хоть какие слова; язык не слушался, и он только махнул рукой, отгоняя наваждение. Но гитарные аккорды зазвучали настырней, ввинчиваясь в мозг и пробуждая самые противоречивые чувства, от надежды до легкой досады. Реальность перевешивала, разгоняя остатки снов, заставляя оторвать себя от поверхности дивана и сесть, яростно протирая глаза. И тут же он почувствовал, как его жадно обхватили за коленки, бедра, за все, что можно достать, не вставая с пола. Горячая голова ткнулась в грудь. Еще не видя толком, по манерам, по запаху, наощупь он мог узнать этого человека. — Левка, блин, откуда ты здесь? — Не могу больше, плохо без тебя. Аська замучила, по магазинам затаскала, нудит и нудит. Все равно сюда лететь, хоть на несколько дней раньше… — голос чуть дрожал и прерывался, а он говорил и говорил, прижимаясь, терся головой, как большой кот, требующий ласки в ответ. Шкодливый кот… Шура привычно запустил пятерню в пушистые волосы. Вот так всегда, когда этот пакостник чувствует за собой некую вину, он становится ласковым и покорным, заговаривает зубы, пытаясь выторговать индульгенцию за все свои грехи. — Значит от Асеньки сбежал, да? — отстраненный тон не сулил ничего хорошего. Пальцы вцепились в волосы, прихватив приличный клок. — Ой! Она все равно прилетит, попозже, с мальчиками, — Лева бормотал скороговоркой, заглядывая в лицо друга из-под его руки. — Все же будет хорошо? Лучше бы он этого не говорил. Все накопившееся раздражение так и просилось вырваться наружу. — Что будет хорошо? Когда это будет хорошо, по-твоему? После того, что ты наговорил??? — Это провокация! Меня не так поняли! Я все исправлю! Он еще корчил из себя невинную жертву, смотрел сердито и пытался вывернуться из сильных Шуриных пальцев, но тот держал крепко и тряс его как грушу. — Сколько тебе говорили, чтобы не умничал! Что за базар ты развел в сети? Бабского внимания не хватает? Лева упирался и огрызался, распаляя своего друга все больше и больше. Жалобно звякнула задетая гитара и это стало последней каплей. — И не надо трогать мою гитару!!! — басовитый бархатный рык прозвучал угрожающе, а рука почти автоматически отвесила приятелю хорошую оплеуху, клок волос остался в другой руке. Это было только начало — поскольку жертва пыталась сопротивляться, удары посыпались один за другим, по чему попадет. Натренированный Левчик теоретически был сильнее, но, наверное, не в той весовой категории. И не в том состоянии духа: он пытался удержать Шуркины руки — безуспешно, уворачивался и заслонялся, выставляя острые локти, отступая от вскочившего друга. — Эгоист долбаный! Всех подставил! Сука! Только о себе думаешь! — О тебе тоже! — Ты же! Знаешь! Как Лизка! Ревнует! Приперся! Без предупреждения! — каждая вылетавшая фраза сопровождалась оплеухой. Не решаясь отбиваться и даже распрямиться, жертва удирала от преследовавшего его экзекутора. — Ауч! — Шурка дал пенделя по поджарому заду и сам запрыгал от боли в ушибленной ступне. — Чтоб тебе без Аси никуда! Только с ней! Только под присмотром! — Не надо! — Лева заорал уже испуганно. — Я больше не буду! Я хочу с тобой! Перестань! Прошу тебя, успокойся! — На пути отступления снова попалась гитара и он попытался выставить ее перед собой для защиты. Глаза у Шуры метали молнии. А может быть из них брызгали злые слезы. Лицо покраснело, губы дергались, волосы разметались. Обычно он только делал вид, что злиться, играл грозного босса. Но чтобы так взбеситься… Лева испугался. Он не редко получал нахлобучку от друга — было за что. В этот раз и косяк был серьезнее, и ситуация не радостная, а они уже не так молоды — как бы давление не подскочило. Он почти перестал сопротивляться и отступать. Шура в запале перехватил из его рук гитару и после секундного замешательства от души обрушил ее на друга. Удар пришелся по голове, больше по закрывавшим ее рукам. Деревянный корпус с треском разлетелся, обломки повисли на струнах. Левчик молча свалился на пол. Шурик уронил останки грифа и застыл, как соляной столб, уставившись стеклянным взглядом на результаты своей ярости. — Да пропади оно все пропадом! — он рухнул на колени рядом с другом. Беглый осмотр с осторожными прикосновениями развеял его страхи. Ничего страшного с засранцем не произошло, он просто оглушен. Пара синяков, вспухающая шишка на голове, разбитый нос… Шура подтянул его к себе, уложил на колени и обнял, баюкая как ребенка. Бормотал неразборчиво то ли молитвы, то ли слова утешения и раскаяния. По щекам из закрытых глаз текли слезы. Левчик заворочался и засопел под его руками, из-под растрепавшейся челки глянул голубой глаз. — Шу-у-ур! Шураа! — Взгляд мокрых темных глаз встретился с голубыми, полными тревоги и раскаяния. — Шура, я умираю? — Дурррак! Лева извернулся и ухитрился обнять друга, прижавшись щекой к груди. — Я дурак, я идиот, простииии! — его трясло, из глаз потекли слезы, и он вытирал их кулаком, размазывая по лицу и Шуркиной футболке вместе с соплями и кровью из хлюпающего носа. — Давай уедем, только вдвоем! Куда подальше. В Австралию, или на какой-нибудь остров! Шура молча гладил его по голове иплечам, кивая головой самому себе. — Бросим все… Сбежим вдвоем… Только ты и я, ты и я... — каждая фраза сопровождалась всхлипом. — Да, да. Уйдем на пенсию, будем ловить рыбу, смотреть на море… — А по вечерам в кабаке петь… — Ничего нам больше не нужно, у нас уже все было… — Обойдутся как-нибудь без нас… Разговоры, уговоры — можно заговаривать друг другу зубы сколько угодно и мечтать о покое и океанских закатах. Понятно же, что это не для них. Лет пятнадцать еще, по меньшей мере. У них еще все будет. Может не так, как раньше. Возможно. Но об этом не сейчас... Лева прижимался все сильнее, толкаясь то лбом, то носом в живот. Шуре и без того было совсем не холодно, и становилось все жарче — это грозило закончиться тем, чем обычно… Прямо здесь, на коврике… — Горе ты мое! Пойдем, умою тебя, — не мальчишки уже, нечего рассиживаться на жестком полу. Только Шура никак не решался оторвать друга от себя и вместо этого принялся сам вытирать его лицо, целовать мокрые щеки и глаза. Лева только шипел, но не сопротивлялся. — Осторожно, у меня может быть сотрясение. — Были бы мозги, было бы сотрясение. Вставай, давай. Помогая друг другу, постанывая, кряхтя и матерясь друзья поднялись и побрели в сторону спальни, где были и туалет, и ванная, а главное большая удобная кровать…