Красные маки

***

− У него был такой талант, Холмс. − Уотсон прикоснулся к тонкому томику рукой, которая всё ещё иногда дрожала. − Знаете, он показал мне кое-что из своих работ. Спросил меня, считаю ли я, что это хорошо, будто я мог судить об этом. Будто в этом могли быть какие-то сомнения. Такая потеря. Что я мог на это сказать? Конечно, это было правдой, но то же самое относилось и к миллионам других людей. Мальчиков и мужчин отправляли сражаться и умирать. Беспомощные мирные жители превратились в пыль. Всё, что попало между жерновами гордости и амбиций наций, зерно для мельницы, превратилось в пыль и пепелище. Я не мог сказать ничего из этого или чего-то подобного. Я снова поддался любопытству. − Вы читали что-нибудь из этого? − Я не знаю. − Уотсон снова прикоснулся к обложке, а затем повернулся ко мне, его глаза затуманились за очками в проволочной оправе, которые он теперь носил. − Я не узнал ни одного из названий, но то, чем он поделился со мной, в то время не имело никакого значения. И я не думаю, что хочу читать что-либо из них прямо сейчас. Возможно, утром, при солнечном свете и в тишине нашего сада. − Он вздохнул. − Я очень устал, Холмс. − Тогда идите наверх, в постель, дорогой друг. Уже поздно, и я сам готов уйти на покой. Я только разведу огонь и сделаю несколько последних заметок о моём последнем эксперименте, а потом тоже пойду спать. Уотсон слегка улыбнулся и кивнул. Он тяжело хромал, поднимаясь по лестнице, одеревеневший от старых ран и новых, а также от тяжести всех войн, которые он видел. Я мог бы сказать, что это будет ещё одна ночь, когда в его комнате будет гореть свет. Я мог только надеяться, что освещение отгонит его мрачные сны. Я открыл книгу, как только услышал, что Уотсон благополучно добрался до своей комнаты. Я хотел только бегло просмотреть содержание, но мой взгляд привлёк отрывок, в котором в точности отражались, как я думал, война и её погибшие, всё ещё преследующие моего друга. И они будут преследовать его всегда. «Я останусь в вас, друг, на несколько часов. Вы почувствуете, как мой тяжёлый дух холодит вашу грудь, И рыдания поднимаются у вас в горле, пока их не прогонят На вздохах, и ветер стирает их с ваших губ».