Норма

      Смотреть, нельзя прикасаться — до дрожи простое правило, выбитое в черепной коробке каждого демона; оно остается на сетчатке глаз кровавыми подтеками и сплошным отвратительным мессивом, как урок, если это правило не будет соблюдено кем-то настолько глупым и рисковым, кто посмеет хоть протянуть руку, хоть двинуть пальцем.       Хаск не считал себя глупым — война научила его многим вещам, и он знает не по наслышке, когда риск не оправдывает ожидания. Последствия его многократных решений каждодневно маячит у него прямо в руке, обжигает глотку, разбивается вдребезги на мириады осколков. С Хаска правда было достаточно.       …Но когда границы постепенно стираются, превращаясь в умопомрачительную норму, разве он может этому препятствовать?       Глаза боятся, руки делают: не так уж и сложно было ответить на чужие боковые объятья, откинутся тяжелой головой на красный пиджак, прижаться ближе, довольно прикрыв усталые веки. Глаза боятся, но наблюдают за реакцией со стороны, анализируя и впитывая каждое минимальное изменение в улыбке, в расширенных зрачках и слабом треске радио-помех на фоне. Каждое действие, каждый шаг был сродни ходьбе по минному полю, но кто как ни Хаск мог занять роль сапёра? Возможно, иногда, риск действительно оправдывал ожидания.       Прикосновения к меху приятны — тело тает, словно масло, оставленное на столе в жаркую погоду, давно забывшее чего-то столь простого и восхитительного, отзывается тихим рокочущим мурлыканьем, как громом среди ясного неба. Прикосновения приятны, однако прикасаться ещё приятней: аккуратно, точно на пробу провести по чужим алым прядям, пригладить когтем трогательно-умилительные уши, противоречиво принадлежащие одному из самых опасных существ в аду и смотреть, как самое опасное существо в аду закрывает глаза, оставляя очень крохотную, очень откровенную улыбку на своем лице — Хаск научился читать весь спектр чужого веселья, застывшего на бледных губах, но увиденное заставляет его моментально и определённо безвыигрышно пополнить список.       Поцелуи в рога, объятья со спины, держания за руки, шанс потрогать олений хвост, — скупой на эмоции, кроме злости и раздражения, Хаск готов плакать, смеяться и радоваться одновременно, находя злополучную иронию в том, что он нашёл собственное успокоение в аду. Кажется, данное перечисление называлось истерикой.       Или влюблённостью — однако когда ответная взаимность превращалась в умопомрачительную норму, разве он мог этому препятствовать?