Фриковатый экзорцист

—…Я знаю, что ты держишь нейтралитет, но, Чанбин, я очень тебя прошу. Выполни мою просьбу. Чанбин тщательно вытирает руки. Затем поправляет воротник белоснежной рубашки и одёргивает облегающий чёрный жилет — такая форма у всего персонала Оддинари. Брови Чанбина нахмурены, а глаза — один красный, другой голубой — сосредоточены на чём-то позади Минхо. — Хорошо, — соглашается Чанбин. — Но ничего не обещаю. Брови Минхо взлетают вверх, а рот округляется в безмолвное «о». Он явно не ожидал таких лёгких переговоров. — И? — Что и? — бармен всё же фокусирует взгляд на лице Минхо. — Что я тебе должен? Чанбин вздыхает. — Всё ты вечно кому-то что-то должен, да? — Всему своя цена. Я никогда не остаюсь должным. — Выплачивая непрошенные долги? Не дожидаясь ответа на свой вопрос, Чанбин продолжает: — Мне ничего от тебя не нужно. Просто разберись во-о-он с тем печальным другом. Три дня уже пьёт в одиночестве. Проследив за взглядом Чанбина, Минхо замечает Хёнджина. Он сидит за столиком в самом углу и напоминает одинокого уличного котёнка. У Минхо взыгрывает кото-отцовский инстинкт.

***

Хёнджин идёт за Минхо, не задавая вопросов. Что угодно сейчас лучше, чем возвращаться в пустую квартиру. Ветер колючий и отрезвляющий. Из-за него глаза слезятся, а руки зябнут. Дутая зелёная куртка уже не спасает от холода ноября, и Хёнджин думает о том, что пришло время доставать зимнюю одежду. Минхо прячет руки в карманы своего неизменного чёрного плаща. Он тоже замёрз: уши покраснели в тон бордового шарфа. Хёнджин начинает волноваться, когда узнаёт улицу, на которую они выходят. — Не думаю, что Феликс готов говорить со мной… — Мы идём не ко мне, — оборачивается Минхо. — Просто выпьем кофе, поболтаем. Ладно? Хёнджин кивает, когда понимает, что они почти дошли до той самой кофейни, в которой встретились в первый раз. В которую Хёнджин, одержимый Феликсом, забрёл после очередной ночи в Оддинари. Минхо много смеётся, говорит обо всём на свете (том и этом), словно они с Хёнджином — старые друзья. Хёнджин листает фотографии котов в галереи Минхо, украдкой поглядывая на него самого. И в мыслях одно — мило. Хёнджину сложно открываться и говорить о себе. И из-за этого они с Минхо часто молчат. Хёнджину стыдно за ком в горле и кромешную темноту в собственной голове. Но Минхо улыбается, и Хёнджин обещает себе, что когда-нибудь сможет ему открыться. И принимает приглашение в кино на завтрашний вечер. Уже дома Хёнджин снова берёт в руки скетчбук. Сам не замечает, как губы растягиваются в улыбку. Пожалуй, сегодня он рассматривал Минхо неприлично долго. Карандашные линии сами складываются в его лицо. Красивое, с живыми глазами и подвижными уголками губ. Джисон говорил, что Минхо боятся все. Хёнджин почему-то им восхищается. Спустя несколько часов уборки, Хёнджин вдруг чувствует укол тревоги. Он быстро включает телефон, перепроверят… Он правда сделал большую глупость. Перепутал личный закрытый аккаунт с основным открытым. Выложил в общий доступ фотографию портрета Минхо с подписью: «самый красивый». Заметил поздновато — набралось около тысячи лайков и почти столько же комментариев. Удалил. Захотелось уехать в деревню, кричать в поле, больше никогда не быть онлайн. Но если подумать рационально, сделать глубокий вдох, выдохнуть — Минхо вряд ли видел. Ну вряд ли же?

***

Минхо задерживают на работе до позднего вечера, и он пишет три сообщения с извинениями, потом сам оплачивает билеты и попкорн — тоже в качестве извинений. Из сеансов остаются только фильмы ужасов. Хёнджин ненавидит фильмы ужасов, но забывает об этом всякий раз, когда его ладонь сжимает маленькая тёплая ладонь Минхо. Хёнджин голоден до прикосновений. Ему нравится ощущение мягкой кожи Минхо, нравится давление чужих пальцев. — Это было не очень страшно, да? — говорит Минхо, когда на экране появляются титры. — Ага, — Хёнджин переводит взгляд с их всё ещё переплетённых рук на профиль Минхо, — мы в жизни и пострашнее полуживых встречали. — Это точно, — улыбается Минхо, высвобождая ладонь Хёнджина. — Извини, кажется, Джисон звонил во время фильма. Я проверю. — Да, конечно. Минхо хмурится, читая сообщения. — Джисон и Феликс привели живого полуживого. Хёнджин, — их пальцы вновь переплетаются, — мне неловко бросать тебя вот так. Так что поехали со мной, ладно?

***

— Джисон, меня надолго не хватит, — сипит Феликс, крепче стискивая руки на тулове духа, который дёргает всеми конечностями, пытаясь вырваться. Фигурой этот полуживой походит на человека, но все черты его лица — бесформенное желе: из-под заплывших век выглядывают чёрные глаза-бусины, щёки свисают почти до плеч, нос, широкий и плоский, то растекается по верхней губе, то из-за резких движений шлёпается о лоб. — Вам не справиться со мной, — голос духа булькающий, как лай разозлённой чихуахуа. — Ты же в курсе, что твоя рожа похожа на коровье дерьмо? — обращается к духу Джисон. —Ты, блять, вообще не помогаешь, — стиснув зубы, говорит Феликс. — Не, ну он реально не понимает, что всё ещё жив только потому, что нужен нам живым, — не унимается Джисон. — Ты написал Минхо? — Да, они уже– Изгнанный дух вырывается из хватки Феликса. Джисон валится на паркет. В его грудь упирается колено полуживого. Грохот от удара головой о пол глухой, и на мгновение в глазах Джисона темнеет. Разгневанные полуживые страшны и опасны. Их жажда расплаты достаточна для преодоления барьера собственной бестелесности. В ту же секунду комнату заливает зелёный свет. Дышать становится легче — Феликс отшвыривает духа в угол гостиной. — Стой! — Минхо пересекает гостиную в два рывка и хватает за шкирку изгнанного духа, оттаскивая его дальше от Феликса. — Я убью его, — гулом звучит Феликс, объятый зелёным пламенем. Рука Минхо упирается ему в грудь, не давая вцепиться в глотку полуживого. — Феликс, — подаёт голос Джисон, приподнимаясь на локтях, — Минхо сам с ним разберётся. Зелёный огонь гаснет. Всё внимание Феликса всецело обращается к Джисону, который, морщась от боли в голове, пытается подняться. — Позаботьтесь о девушке, — командует Минхо и, пользуясь моментом, уводит изгнанного духа из гостиной.

***

Шин Юна просыпается на диване в гостиной незнакомой ей квартиры. Дезориентация, тошнота и головная боль просыпаются вместе с ней. Воспоминания предыдущих дней возвращаются по крупицам. — О, вы очнулись, — откуда-то справа раздаётся мягкий мужской голос. Юна пытается сесть, но острая боль в висках не даёт ей этого сделать. — Не стоит делать резких движений, — предупреждает всё тот же голос. — Выпейте воды. Сегодня нашим головам досталось от одного духа, представляете? Девушка делает пару глотков. — Где я? — выходит хрипло. — Вы дома у лучших экзорцистов Кимдона! Помните, как позвонили мне сегодня? И Шин Юна вспоминает. Всё. Момент осознания, что она в своём теле не одна, и что телу своему она больше не хозяйка, был самым жутким моментом понедельника. Юна боролась с неведомым нечто за право управлять своими действиями из последних сил. Спустя два дня получилось. Она вырвала контроль. Ненадолго, но всё же ей это удалось. Юне повезло наткнуться на форум о паранормальщине Кимдона. Там было много сообщений с жалобами о закрытии церкви Святой Анны, о неожиданном переезде лучшей четы экзорцистов, и, наконец, о том, что всё-таки остался какой-то парнишка, который, конечно же, не сравнится с великими Ли, но вроде бы неплохо справляется с простой чисткой помещений. — Вы ведь Хан Джисон? А вы… — девушка переводит взгляд на русоволосого парня, молчавшего всё это время, — Хван Хёнджин?! — Да, — робко отвечает Хёнджин. — Я на вас подписана! А что… Что вы здесь делаете? Вы тоже экзорцист? — замешательство на её лице вдруг сменяется озарением, которое она не озвучивает. — Нет, я не экзорцист. Я… — Хёнджин просто мой друг, — отвечает Джисон за Хёнджина. — Не сочтите за грубость мой вопрос, но вы в состоянии доехать до дома? Я вызову вам такси. Просто сейчас эта квартира не лучшее место для вашего отдыха. Не хотелось бы втянуть вас в бо́льшие неприятности. — Да, конечно. Ой! — Юна вскакивает с дивана и снова морщится от головной боли. — Сестра! Сегодня же среда, я ведь должна была… — девушка выуживает телефон из кармана джинсов и спустя несколько секунд выдыхает с облегчением. Видимо, с сестрой всё в порядке. — Вызвать такси до адреса, на котором мы с вами сегодня встретились? — Да. Пожалуйста.

***

Шин Юна надувает щёки так, что они вот-вот лопнут. Она не обращает внимания на боль, у неё важная миссия — разом задуть десяток свечей. Одноклассницы сказали, что так даже самое большое желание сбудется наверняка. Юна им верит. Ещё Юна верит в Бога, но у Него о таком просить стыдно. Её самое большое желание умещается всего в два слова: папа, умри. Юна знает, что он никогда не станет прежним. Но мама, её глупая мама, сутками просиживает возле его навороченной медицинской аппаратурой кровати. Сначала Юна тоже верила в то, что папа выздоровеет, поэтому не колеблясь отдала ему своих маму и комнату. Папа всё брал, но взамен ничего не отдавал — даже пальчиком не пошевелил. Всё, что мог папа, — смотреть в потолок потупевшими глазами. Мама сразу решила, что на Юну можно опереться, словно она из девочки превратилась в сваю автомагистрального моста. Уже год на плечах Юны лежит полуторагодовалая сестра и все домашние дела, потому что мама на свои плечи взвалила груз весом с любовь всей жизни. Одноклассники Юны говорили, что её папа — овощ. Добрые одноклассницы подсказывали все способы исполнения желаний. Они почему-то думали, что Юнино желание — выздоровление папы, хотя всё, о чём она на самом деле мечтала, — плакать на похоронах, а не заглушать всхлипы, уткнувшись лицом в подушку. Но папа не умер. Спустя девять лет папа по-прежнему закутан в провода, как в одеяло. Уже десятилетняя Шин Юнджин жалуется на то, что учителя в школе вечно называют её именем сестры. Их с Юной правда несложно перепутать, они похожи: у обеих большие кукольные глазки и пушистые каштановые волосы. Но у малышки Юнджин нет той страшной детской мечты. У малышки Юнджин есть несокрушимая старшая сестра. Юнджин точно знает, что их семья больна и поломана, как тело папы после аварии. Но она не одна. Её неприступным куполом окружает любовь взрослой и бесстрашной, уже девятнадцатилетней, Юны.

***

Минхо выходит из квартиры через пять минут после того, как уехала Юна. Выходит он молча, волоча за собой изгнанного полуживого. — Он не сказал ничего дельного, — предвосхищает все вопросы Минхо, вернувшись через полчаса с красными из-за холода щеками. Поправляет книги, лежащие на кофейном столике, садится в кресло. — И я от него избавился. — Да бли-и-ин! — скулит Джисон. Со стороны кажется, что он прислонился головой к плечу Феликса, но на деле ни один из них не чувствует прикосновения. — Ты правда не смог ничего у него выпытать? Да ты мог бы ему голову одной рукой раздавить! — Нет, Джисон. Это мерзко. Я, — Минхо трёт рукой шею, — так не могу. — Позвал бы нас с Феликсом! Такую возможность упустили! — Он совсем ничего сказал? Никаких деталей, за которые можно было бы зацепиться? — Феликс щурится. — Сказал, что не предаст своего господина. Но я и раньше предполагал, что за ними всеми кто-то стоит. — А можешь высказать все предположения сразу? — тон Феликса вдруг становится укоризнительный. — Пожалуй, — Минхо приглаживает волосы, — могу. Самое настораживающее: никто не проходил через Врата в Оддинари. Они становятся горячими, когда полуживой выходит через них, и очень долго остывают. Но они не нагрелись ни на градус. Значит, есть какой-то другой способ, которым они пользуются. Я полез в библиотеку родителей, — он хлопает по стопке книг на столике, — не знаю, смогу ли найти хоть что-то. — А других Врат нигде нет? — осторожно уточняет Хёнджин. Он сидит на противоположном от Джисона с Феликсом крае дивана, подобрав под себя ноги. — Ближайшие в сотнях километров, и, — Минхо осекается, встретившись взглядом с Хёнджином. — И там сейчас живёт вся моя семья. А они истребляют всех духов, даже безобидных. Вряд ли их желание проучить меня сильнее, чем вера в священный долг экзорцистов. И духам всё ещё как-то надо преодолевать это расстояние. Это бессмысленно. — Я бы не исключал версию о причастности твоей семьи. Вы ведь давно не общались. Кто знает, может, они переосмыслили свои ценности, — вслух рассуждает Феликс. — Чтобы Ли позволил духу называть себя господином… Нет, невозможно. Они невыносимые католики, Феликс. Для них все полуживые — дьявольские отродья. Они бы не пошли на сделку с Дьяволом. — Ладно. Куда ты ходил избавляться от духа? — переводит тему Феликс. — Это ведь можно было сделать и здесь. — На языке Минхо «избавиться от духа» значит отправить его обратно в Потусторонье, а не убить, как мы с тобой это делали, — объясняет Джисон. — Там с ним разберутся лучше нас, — подтверждает Минхо. — Джисон, мой бледный друг, ты мне лучше скажи. Голова болит? Есть тошнота, головокружение? — Да, — на грани слышимости отвечает Джисон. — Надо ехать в больницу, Джисони. У тебя, судя по всему, сотрясение.

***

Джисон вытягивается в кровати, сжимает и разжимает пальцы на руках и ногах, из горла выскальзывают хрипловатые звуки. Он морщится и давит на веки костяшками. Губы слиплись из-за долгого-долгого сна. Последний изгнанный хорошо приложил его головой об пол: Джисон торчит в больнице уже неделю, и останется здесь ещё примерно столько же. Его чем-то накачивают, чтобы дольше спал и соблюдал строгий постельный режим. Но сегодня в промозглость ноября ворвались тепло и свет. Словно кто-то разогнал все тучи. Солнце слепит и жжёт сонные глаза Джисона до разноцветных пятен и чёрных мошек. Сидящий на подоконнике Феликс не преграда солнечным лучам; они пронзают его фотонами и проходят насквозь. — Ты чего проснулся? Рано же ещё, — Феликс наклоняет голову набок, вглядываясь в лицо Джисона. — Это из-за солнца? Жаль, что я не отбрасываю тень. Джисон потягивается, улыбаясь довольно, и зевает. — Ты как солнечный зайчик, Ликси. Я ещё чуть-чуть посплю тогда. — Спи сладко, — бормочет оробевший Феликс и отворачивается к окну.

***

В дверь палаты стучат. Джисон затаивает дыхание — эту встречу он ждал вот уже четыре года. На плечи Хан Джихёка накинут белый халат, на ногах — бахилы, в руках — спортивная сумка и пластиковый пакет. — Привет, малявка, — Джихёк треплет волосы Джисона. — Как ты так умудрился? — Да так… Споткнулся, упал. Как в детстве неуклюжим был, таким и остался. Улыбка у Джихёка грустная, глаза — виноватые. Джисон смотрит на него — такого высокого, повзрослевшего, бесконечно далёкого — и в груди всё ноет. — Прости меня, Джисон, — негромко. — За что? — хмурится. Джихёк медлит с ответом, уводит взгляд в сторону. Джисон смотрит на подоконник — туда, где обычно сидит Феликс, а сейчас — пусто, потому что Феликс ушёл мириться с Хёнджином, — и вздыхает. — Я тебя ни в чём не виню, понял? Это был сложный выбор для нас обоих. — И Джисон имеет в виду каждое слово. — Лучше расскажи, как давно ты вернулся. Я очень скучал. Джихёк кивает, в глаза не смотрит. — Две недели с небольшим. Мне тут работу предложили. Тренером, — улыбается почти что нежно. — После тебя вот сразу поеду, — приподнимает руку с сумкой в руках. — А ты… чем обычно занимаешься? Учишься? — Не, — лицо Джисона тускнеет. — Академ взял. Но он скоро закончится, и придётся снова заниматься социологией, — растягивает губы в отвращении. Джихёк клонит голову к плечу, наконец, смотрит на Джисона. — Тебе не нравится заниматься социологией? — Ненавижу. — А почему не отчислишься? — Потому что тогда два с половиной года коту под хвост, — Джисон фыркает. — Нет, не могу так. Мне нужен диплом. — Глупый. Зачем себя мучить? Нельзя изводить себя ради диплома. — Минхо говорит так же, но что мне ещё остаётся? Джихёк молчит пару мгновений. — У тебя есть мечта? Должна же быть. Почему бы не попробовать следовать за ней? — Это невозможно. У меня нет шансов. И я не хочу рисковать тем, что имею сейчас. Джихёк неодобрительно качает головой. — Не выдумывай. Шансы есть всегда. — Ага, главное верить, — Джисон закатывает глаза, а потом морщится из-за головной боли. — Минхо так тоже говорит. — Может, знак прислушаться? — Нет, — отрезает. — Ёжики плакали, кололись, но продолжали есть кактус, — Джихёк вздыхает. — Ладно. Я тебе, — ставит пакет на прикроватную тумбочку, — фруктов принёс. Ешь, лечись… — Молись? — перебивает Джисон, но как только замечает, что Джихёк отсылки не понял быстренько добавляет: — Спасибо. Я сейчас очень счастлив. Мне правда тебя не хватало. Уголки губ Джихёка приподнимаются, и он хлопает Джисона по плечу. — Береги себя, малявка.

***

Феликс и Хёнджин оттягивали разговор о границах не первый год. Недовольные мысли пухли в их головах, не высказанные вслух слова отдавали горечью на языках. Перезревшее недовольство лопнуло ссорой. Но всё к лучшему — Феликс понимает это, когда не находит Хёнджина дома. Раньше они делали каждый шаг в ногу друг с другом. Куда шёл Хёнджин — туда шёл Феликс. Им точно нужен ещё один разговор — без надрыва. Тогда всё окончательно встанет на свои места. Всё станет правильно и по-взрослому. Феликс проходит в свою комнату. Здесь всё как всегда — заправленная кровать у окна, занавески горчичного цвета — сам выбирал, зеркало в полный рост, платяной шкаф с пустыми вешалками — имитация человеческой жизни. Жизни, которой у Феликса никогда не было. Главная штука — обмануть себя, представить, что ты жив, что законы физики действуют на тебя так же, как на всё ощутимое осязанием. Нужно забыть про бестелесность — и вот уже можно не проваливаться в текстуры. Лежать на кровати, сидеть за столом, даже отражаться в зеркале. Сейчас это вошло в привычку. Феликс с детства учился подражать людям. Он даже не задумывается, когда садится на кровать и проводит пальцами по жёсткой ткани покрывала. Матрас не прогибается под его весом, на глади покрывала не появляются складки. Как бы хорошо Феликс ни старался притвориться человеком, оставить след своего присутствия он не способен. Он выходит из комнаты, когда слышит копошения в прихожей. — Привет. Хёнджин оборачивается, клацает по тумблеру-выключателю. — Привет, — лепечет Хёнджин, расплываясь в улыбке. — Что делал сегодня? — интересуется Феликс, пока Хёнджин стягивает с себя шарф. — Помнишь Ёнджуна? — Это который предлагал тебе засветиться в его блоге пару месяцев назад? — Ага, — отвечает Хёнджин, вешая куртку на вешалку. — Я решил согласиться. Мы сегодня сняли влог, в котором ходили по магазинам и выбирали друг другу одежду в своём стиле. А у нас с ним очень разные вкусы. По итогу, из-за меня он получился милым и пушистым облачком, а я таким, ну… эмо. — Я надеюсь, ты не переоде- Хёнджин снова поворачивается к Феликсу лицос и раскидывает руки в стороны. — Ага, вижу. На Хёнджине надета флисовая рубашка молочного цвета и чёрная жилетка в сетку; вместо привычных мешковатых голубых джинсов — тёмно-серые брюки-карго, увешанные цепями. — Думаю видео получится забавным. Мы ещё поужинать сходили, — Хёнджин наклоняется, чтобы развязать шнурки-ленточки на ботинках. – А как дела у Джисона? — Идёт на поправку, — Феликс опирается на стену, пока Хёнджин убирает ботинки. — Он молодчинка! — Ага, особенно когда молчит. Повисает тишина. Оба знают, что время пришло — надо всё обсудить. — Нам, наверное, лучше пойти на кухню? — первым подаёт голос Хёнджин. — Феликс, я должен извиниться, — начинает он, усаживаясь на стул. — Мы оба виноваты. — Справедливо. Но ты был прав, мы не единое целое. Нам нужно уметь быть в отдельности друг от друга. — Да. И я выбрал худшие слова, чтобы сказать тебе об этом. Извини. Хёнджин кивает: — Я хочу, чтобы ты знал, что ты всегда будешь моим самым близким человеком, — последнее слово отзывается досадой в Феликсе, — ты моя единственная семья. — Ты для меня тоже, Хёнджин. Я скучал по тебе. — Я тоже очень скучал, — Хёнджин заглядывает Феликсу в глаза с надеждой. – Вернёшься домой? Феликс качает головой: — Пока что нет. Ещё неделю побуду с Джисоном в больнице.

***

Наблюдать за Феликсом — новое любимое занятие Джисона. То, что он заметил почти сразу, — в груди Феликса пульсирует и болит необъятное человеколюбие. Феликс любит следить из окна за прохожими. Он вслушивается в песни, во все глаза рассматривает витрины магазинов и граффити; не может не улыбнуться, глядя на детей, хотя знает — они этого не увидят. Его завораживает всё человеческое. Феликс немногословен и задумчив. И сейчас он проводит всё своё время в больнице, потому что Джисон боится оставаться в одиночестве без знакомых лиц рядом. Рассказывать Феликсу о страхах стало обычным делом — у Джисона страхов полно. Он боится крови, острых предметов, потерять Минхо, больших собак без намордников, исполнить свою самую большую мечту и ещё сильнее — умереть, не попробовав её исполнить. Феликс о своих страхах не говорит. Иногда Джисон сквозь полуночную дрёму слышит тихие-тихие всхлипы. Ночью всё кажется сном. По утрам задавать вопросы не хватает смелости. — Зайчик, — зовёт Джисон, и Феликс оборачивается, не задумываясь. — Откликаешься, — довольно замечает Джисон. Феликс тушуется, отводит взгляд. — Ты когда-нибудь влюблялся? Феликс смотрит хмуро, Джисон едва ли надеется на ответ. — Да. — О? — Джисон торопится спрятать удивление. — А в кого? — В одноклассницу Хёнджина в шестнадцать. Она была хорошим человеком. — Вот как… — задумчиво тянет Джисон. — А ты? — тихонько спрашивает Феликс и обнимает колени. — Я тоже. На первом курсе влюбился в одногруппника. Расстались через полгода друзьями, — Джисон поправляет подушку, чтобы оказаться в полусидячем положении. — Почему расстались? — Нам обоим больше хотелось проводить время друг с другом по-дружески. Типа страсть прошла, романтики не осталась. Только крепкая мужская дружба. Вот и решили расстаться. Сейчас почти не общаемся, но это был приятный опыт. Феликс находит взгляд Джисона, кивает. Ничего больше не говорит. — Феликс. — Да? — Ты мне нравишься, — Джисон сглатывает ком в горле. — Это глупо? — Не глупо, — лицо Феликса нечитаемо. — Да? — с опозданием смущается. — Ты хороший. Губы Джисона приоткрываются, веки распахиваются. Феликс дал ему зелёный свет? — Я тут подумал, — бодрясь, начинает Джисон. — Знаешь, что такое парасоциальные отношения? — Феликс качает головой. — Это когда влюбляешься в выдуманного персонажа и представляешь с ним отношения в фантазиях. Я в этом очень хорош, почти что профи. Может… может, я и в паранормальных отношениях тоже буду хорош? — А вот это уже глупо, — голос Феликса звучит глухо. — Почему? — спрашивает сдавленно. Феликс молчит вечность, взгляд не отводит. — Тебе рядом нужен человек. — Это… единственная проблема? Я придумаю, как её решить. Я найду способ. Только дай мне шанс, — вдруг выпаливает Джисон. Слишком самонадеянно, даже для него. — Джисон, — голос Феликса дрогнул. — Нет, дай мне шанс. Я найду способ. Не сомневайся.

***

Джисон снова засыпает через час, и из-за снотворных спать будет долго. Пока на его спокойном лице греется довольная улыбка, Феликс плачет, и плачет много, и ругает мир за то, что эмоции — это ни разу не химические реакции. Иначе бы у его бестелесной оболочки их не было. Иначе бы он никогда так нежно и трепетно не полюбил Джисона. Феликсу трудно поверить в то, что у них есть какой-то шанс. Но его тоскующее сердце будет надеяться. Тревога будет выть, надежда — робко шептать.