Ливень после солнцепёка

Глава 1 Он почувствовал кровь, стекающую с головы. Всё тело неимоверно болело, но особенно зудила голова. Пробуждение сопровождалось диким ознобом по всей плоти. Немного полежав, он с трудом открыл глаза, хотя очень пожалел об этом. Его как будто лупили по башке кувалдами, настолько было невыносимо. Ослепшими глазами он разглядел тёмное помещение с тусклым светом лампы накаливания. Даже это незначительное освещение вызывало у него цепь неприятных ощущений. Теперь видна была койка, привинченная к стене, подвешенная на двух цепях. Рядом стоял простецкий столик на каменном полу. Да что там полу? Всё помещение было из холодного камня, на котором как раз лежал герой. Через время он нашёл в себе силы приподняться хотя бы на локти. С режущей болью в нижней части тела он повернулся на бок, подставил под себя левую руку, а правую поставил на ледяной пол. Повернув голову и через мутную плёнку на глазах, он увидел очертание стальной чёрной двери. Проклиная боль, он поморгал глазами, чтобы размыть плёнку и сфокусировать зрение. Стальная дверь оказалась очень массивной с лючком для еды по центру. Он оглядел ещё раз помещение. Оно стало теперь с низкими потолками и вызвало отторжение у героя. Глаза его опустились чуть ниже, и увидел кандалы: чёрные стальные, закреплённые на два замка на каждой стороне и тяжеленой цепью, которая тянула мужчину к полу. Это его сильнейше потрясло. "Что я делаю в этом ужасном, одиноком помещении, в наручниках, да и ещё и с кровавой головой? Зачем?.. Как же болит башка..." - думал про себя он, повторно осматривая помещение и щурясь от света. Теперь он поставил перед собой цель подняться на рядом стоящую кровать. Он попытался сесть на пол, но как только он согнулся для движения, всё тело парализовала боль. С глухим шлепком герой упал на пол. Даже не падение в начальную точку стало проблемой для дальнейших движений, а онемевшое от боли тело. Вся плоть язвила так, что почти невозможно было дышать. Немного отдохнув, он собрал все силы в кулак и с положения на боку закинул руки на койку. С невыносимой болью в пояснице он поднял таз. Мучения только начинались. С этой позы он планировал закинуть правую ногу на борт кровати, но как только он сделал малейшее движение - тут же боль била его по тазобедренному суставу. Но он не сдавался. Он сжал челюсть до треска в зубах и медленно закинул желаемую ногу. Теперь тело. Как мы можем наблюдать, наш человек решительно настроен на свои планы. Как только нога лодыжкой легла на край спального места, человек поставил левую руку на лопатку, оттолкнулся, а ладонями и предплечьем правой руки давил на поверхность выше, язва разогрела его плечи до слёз. Нижней частью тела он тоже работал: напрягал правую ногу для помощи рукам. Всё тело было в боли. Его бросило в жар и в пот. В глазах начало темнеть и вскоре поглатила чернота. В следующие две секунды помещение охватил грохот и душераздирающий вопль. Герой упал от ослабленного организма. Корчась на полу, он открыл рот от боли и был готов реветь, так слёзы уже были. Думаю, что не стоит передавать боль, которую он испытал при падении, в сравнении с предыдущими. Внезапно послышались глухие движения за дверью. - Объект проснулся, - послышался глухой мужской голос, высокий, но немного хрипатый. Герой осознал, что за ним следили или охраняли его, так или иначе, это совсем не радовало. Он навострил слух и даже прекратил дыхание для большего восприятия звуков с обратной стороны комнаты. Своими приготовленными ушами он воспринял медленные, размеренные и тяжёлые шаги. Они звучали ровно, как на метрономе, как в музыке ритм. Кажется, идущий очень давно отработал свою технику и шаг. Послышались последние два удара обуви об пол и какие-то шуршания одежды, судя по всему, очень громоздкой, отличавшейся от обычной. Прозвучал жуткий бас, звонкий и чёткий, а главное ужасно громкий, от которого появлялось эхо. Этот голос, от которого вздрогнул герой, произнёс всего одно слово: «Открыть!» Было достаточно понять, что его помещение выходит на длинный и узкий коридор, только не понятно из какого материала. За стеной замешкались, и зазвенела связка ключей. Было слышно 5 скважин, об которые с визгом перетирались те самые же ключи, и 6 оборотов. Дверь со скрипом открывается во внутрь и на мужчину падает ослепляющий белый свет люминесцентных ламп, от чего он во всю силу жмурится и от головной боли через оскаленный рот тихонечко мычит. Дверь раскрылась полностью и с железным звуком ударилась об близ лежащую стену. Теперь у человека выступили слезы, и он сильнее мычит, чуть ли не кричит. Не в силах пошевелиться и уйти от света, он закрывается одной ладонью и через щёлку между пальцами увидел огромные сапоги, вероятно военные, которые также размеренно к нему приближались. Ступни остановились, и он отчётливо видел толстую резиновую подошву, уплотнённый носок обуви и длинную цепь шнурков, тянущиеся по передней части щиколотки чуть ли не до колена. Из-за света штаны было очень трудно рассмотреть, однако они были тёмного цвета, по-видимому, синие, и достаточно плотные. Это было понятно, когда гость начал приседать к герою, и те самые штаны несильно сковывали его движения. Лица пришельца не было видно, только контур, что давал понять размер головы: она была огромна. Глаз соответственно из-за света не было видно. Тело пришедшего, которое частично заслоняло лежачего от света, было огромным в ширину. - Оставить нас! - разорвался резкий командный голос гиганта направленный в сторону двери. Слова, как гром, оглушили закованного в сталь со звоном в ушах и ужасной болью в мозгу. Дверь с ёрзаньем стали и звонким ударом об проём закрылась и герою стало намного легче стало наблюдать за чёрным силуэтом незнакомца, но глаза ещё не привыкли к мгле. Великан также нелепо поднялся, решив сесть на койку. Уже сидя, он сжал в руки замок и, вероятно, посмотрел на лежачего, зрение пока не привыкло к темноте. - Ты осознаешь, почему ты здесь? – вдруг сказал голиаф, глядя на человека в наручниках. Он решил промолчать, но как только собрался заговорить, раздалась опять речь величественного исполина, только несколько громче: - Не претворяйся, мерзавец, я знаю, что ты меня слышишь. Тот самый «мерзавец» туго разлепил губы от жажды. Ему даже нечем было их смочить, не то, что попить. - Нет, - жалобно, еле раскрывая рот, и с песочным, тугим и хриплым голосом ответил умирающий от жажды. Герой заметил, что гигант кусал свои ногти, часто мотал головой и незаметно дрожал правой ногой в области носка. Не значит ли это, что он нервничает? Визитёр вдруг резко встал и повернулся спиной к беззащитному, почти умирающему человеку, и сложил руки за спину в области поясницы. Было еле заметно, что у него подрагивал большой палец правой руки и невольно касался указательного. - Я повторяю: ты знаешь, почему ты здесь? – уже более громко повторил великан. Его голос эхом отражался от холодных каменных стен, так что невозможно было его не услышать. Странно, но герою этот голос показался очень знакомым и родным. - Нет, - ровно также ответил герой. Он попытался хоть что-то сглотнуть, но глотать было нечего, и вместо чего-то омывающего от этой проклятой песочной жажды, только лишь режущая боль. Лежачий поднял глаза на гиганта. Гигант развернулся на лежачего мужчину, сделал шаг вперёд, ещё один, правой ногой замахнулся и уплотнённым носком ударил пострадавшего прямо под грудину, от чего раздался глухой звук и умирающий вопль. Скрюченный человек лежал не в силах вздохнуть, кажется, у него почти остановилось в сердце, в глазах снова начинает темнеть. Но он чудом делает вздох и долго откашливается чем-то густым со вкусом металла. В лёгочном спазме он посмотрел на обидчика. Теперь он стоял к нему спиной и явно кусал ногти, тяжело дыша. Даже по всему помещению раздавалось это нервное дыхание. Тут он поднял руку и положил себе на лоб, а потом провёл ею по лицу, смотря вверх, пока жертва кряхтела в кашле. В месте удара у пострадавшего всё ныло, дышать стало тяжелее. - Что же ты делаешь, anóitos (глупец (греч.))? – искоса глядя, дрожащим и отчаянным голосом вымолвил голиаф. Кашляющий ничего не сказал, лёжа в приступе, просто наблюдал за ним в страхе. Гость полностью к нему развернулся, вольно опустив руки по швам, и долго пропаливал взглядом на несчастного. Однако что-то в нём переклинило, и он задышал ещё сильнее, как бы в ярости, но это не было похоже на ярость. Было видно, как его крылья носа и ноздри размашисто раскрывались, а грудная клетка широко вздувалась. - Предатель ты неблагодарный! Товарищ ещё называется…- вскричал великан, бросаясь на него с кулаками. Бедный закрыл глаза от страха. Он слышал опять знакомые ритмичные шаги, только теперь они вселяли намного ужаса, чем там, за дверью. Он вслушивался в каждый звук, в каждое движение ноги, в каждую размеренную секунду. Один… Два… Три… Плотераздирающие удары в живот сыпались один за одним. Чувство и анализ звука были на высоте. Каждый удар, каждое погружение носка в живот, каждый импульс боли, чувствовали они одинаково. Обоим было невыносимо это видеть и чувствовать. Жертва кричала от боли, и даже не одной, а от всех болевых моментов, а голиаф кричал душой. Когда «палач» закончил, мужчина ревел от боли, державшись за живот в позе эмбриона, тихонечко скрипя своим обезвоженным голосом. Великан немного наклонился и резко взял его за шиворот каких-то старых серых лохмотьев, оставшихся от старой рубахи. Они были настолько близки, что продавливали друг другу носы. Теперь падший отчётливо мог разглядеть его глаза. Они были небольшого размера, итальянского типажа. Зрачок среди сине-тёмных радужек вполне помещался в разрез глаз даже сейчас, когда в отчаянии он максимально расширился. Но даже не размер ока тревожил его. Ему казались эти глаза очень знакомыми. Нет, даже родными. Смотря на них, он получал тепло, и холод помещения не доставлял неприятностей. Боль вдруг отступила, и он ощущал безопасность с этими глазами. А этот шрам под глазом, по-видимому, долго заживающий, напоминал ему тёплое и знакомое чувство. Но иллюзия исчезла, когда приятный по глазам человек своим звонким, дрожащим и, кажется, командным голосом, смотря с огнём в глазах, спросил: - Ты хоть знаешь, что ты натворил, prodótis (предатель (греч.))? Мученик уже во всём тёмном видел глаза державшего его и явно не мог в норме разговаривать. Открыв рот, чтобы набрать воздуха в лёгкие, он со страхом вымолвил, едва шевеля язык, всего два слова и частицу. Он понимал, что возможно, он сегодня погибнет. Стоит отметить, что он говорил это правдиво. Согласитесь, как полумёртвый человек может врать, даже если он постарается. - Я не знаю… После этих слов гигант ударил кулаком в лицо своего «собеседника», тот чувствовал, как сжатый каменный кулак вонзается в челюсть, как хрустят зубы и сустав нижней челюсти, как темнеет в глазах и кружится голова. Всего одна мысль крутилась: «Кто ты, откуда я знаю тебя и твои глаза?» После этого удара он опять упал на то же место, на холодный камень, и потерял сознание. Глава 2 Зазвенели обороты скважины замка и открытие какого-то тяжёлого предмета, ударившегося об что-то металлическое. С этим звуком мужчина проснулся и силой разлепил глаза. К его сожалению, он всё ещё видел эту слабо горящую лампу накаливания, эти каменные и, вероятно, холодные стены, если они не нагрелись хоть как-то, если он под землёй, и ту скамейку на цепях, на которой как раз лежал он. Весь анализ помещения прервал знакомый глухой, высокий и хрипатый голос: - Подъём! Жрать подано. Не будешь - останешься без хавки до следующего дня. Голос потряс мужчину, что он почти на него обиделся за его грубость, однако яростное рычание живота противоречило отказаться в знак протеста. Герой отчётливо понимал, что нужно встать, он думал, анализировал, как встать, в общем, составлял план действий для получения пищи. И вот, немного отведя левую ногу влево, увидел бинт и гипс на ноге. Немного ошалев, он откинул покрывающую его простынь в качестве одеяла, однако к удивлению что-то тормозило его ловкость в движениях, заметил ещё одну также перебинтованную ногу. Как-то странно колюще болела левая рука в области локтя. Но даже не конечности давали некие подозрения и удивления, а здоровая голова, без боли, без зуда, и даже знакомая до спазма лампа не вызывала очаг неприятных ощущений. Протянув руку от одеяла до головы, он почувствовал тоже бинт, обмотанный по всему черепу и, как укрепление тканевого агрегата, нижней челюсти. И вот! Индивид осмелился встать. Он аккуратно свесил ноги, затем таз, вот он чувствует холодный, как всегда, каменный пол. Он отталкивается руками и садится полным телом на своё спальное место. Герой в шоке… Он это сделал без боли, хоть и с трудом, но с необычайной капелькой лёгкости. Он действительно не понимает, что же случилось после,… кажется, он давно позабыл летоисчисление. Короче, после инцидента. Сокращая все мышцы, он встал на ноги. Теперь точно была высота помещения, учитывая то, что мужчина касается волосами головы. На глаз метр семьдесят. Справа от него светила та самая, знакомая всем нам, лампа, висящая так близко, что пришлось закрыться забинтованной рукой. Персонаж попробовал повернуться в сторону двери, но не тут то было. Тяжеленые гипсы заставляли его ходить, как робот. Сделав «механические» движения, герой поблагодарил, стоящего за дверью. У забинтованного всё также болело горло, но жажда уже не так язвила. В ответ на благодарность персонаж получил лишь странные слова знакомым глухим мужским высоким, но немного хрипатым голосом и злобную ухмылку, не симпатизирующую герою: - Кушайте, не обляпайтесь. Скоро ты заговоришь, голубчик, не бойся. Они тебя не спасут, даже не надейся. После этих слов лючок двери с грохотом закрылся, и герой остался один на один со своей сухой гречневой кашей, алюминиевой чашкой ржавой воды и мыслью: «Где заговорю? Кто они? Как я сюда попал? Что происходит?» Очевидно, что вопросов было намного больше, чем ответов. Намного. Он сел за стол и начал поедать пищу. Гречневая каша в грязной тарелке была пресная и густая до того, что её невозможно было есть, она прилипала к ложке и стенкам рта, но ржавая оранжевая вода хоть как-то исправляла состояние бедной каши. Откушав весь рацион данной ему пищи, хоть и мизерной для его голодного желудка, он стал осматривать помещение повторно. В тёмных углах, куда свет рассеянно падал, были видны трещины, стекающую капельками воду и сетки паутины, сплетённую одним или несколькими пауками. Всё помещение так и норовило повеситься здесь. Ни щёлки на воздух, ни звука, одно только жужжание отверстия вентиляции с много перекрёстной решёткой в конце помещения. Он приглянулся к дальнему правому углу и по-механически подошёл, вяло нагибаясь по пути под лампой, чтобы не удариться об неё. В тесном мрачном углу он разглядел что-то вырезанное острым предметом на одном каменном квадратике из всех кирпичей стены. Там было написано на непонятном ему языке с большими буквами, не свойственными традиционному правописанию: «hai piantato l'albero della vita sperando nella riСchezza, ma sOlo la veRgogna ha RIcevuto e l'eternA colpa Della SchiavitU. » Герой понятия не имел, что написано на камне. Вероятно, подумал он, от бывшего владельца. Также его удивило отсутствие санузла. «Не первый класс», - резюмировал он. Вокруг него было ни звука, только если размеренные шаги охранников и многочисленные обороты замков, это уже было явно понятно. Из-ниоткуда взорвался крик, распространяющийся по всему, как раньше было понятно, коридору. Параллельно крику знакомый стальной удар, по-видимому, двери. Нет, это был не крик, определённо. Когда человек издаёт такие звуки, не похожие на обычные, «бытовые», это уже крик отчаяния, безысходности, как защитная реакция на отсутствие выхода, когда разум уже окончательно потерял надежду, а организм в пылу инстинкта самосохранения до конца борется за выживание, используя громкий вопль. Он повторялся раз за разом с перерывами в полторы секунды на вдох. У героя заметно сильно забилось сердце, готовое вырваться из груди через глотку наружу. Он не мог сесть и заниматься своими делами или просто поразмышлять над выскобленными на камушке словами. Вопль не давал ему покоя, и он в тревоге стоял, не в силах пошевелиться, вслушиваясь в каждый звук громкого отчаявшегося голоса на выдохе, звучавший две или три секунды. На примерно семь секунд рёв нарастал и ни с того, ни с сего резко прекратился. Герой не мог оценить тип звука, но он был похож на судорожное захлёбывание, длившееся секунд пятнадцать. После этого грянул сильнейший удар, объективно железный. И вот опять тот жалобный, проникнувший всей страсти к жизни, искренний вой. Именно в такие моменты ценишь свою жизнь, как говорят, всю жизнь вспоминаешь, готов простить всё и сделать что угодной для кого либо, даже для себя, готов любить всех, вспоминаешь все свои грехи, неважно, где и когда. И вот тут люди делятся на два типа: те, кто корят себя за те или иные проступки, злодеяния, ошибки, готовые искупить их даже рабством, заметьте – даже рабством, и те, кто гордятся этим, те, кому не стыдно и не жалко о содеянном, те, кто нашли хорошее в этом, и даже что-то прибыльное. Это сильные люди, это люди, смеющиеся даже с пулей во лбу, это люди, которые идут на виселицу с весёлым и заряженным настроением, попевая задорно частушки и припрыгивая. Но загляни им в душу, память и ты увидишь в прошлом того самого человека, который сейчас там, очевидно недалеко, в отчаянии ревёт. Который за свою жизнь прочувствовал на себе таких моментов сотни, тысячи, привыкший к этому образу жизни. О да, в глубине души, на самом её дне, он тихонечко в уголке плачет, жалуясь самому себе на свою никчёмную жизнь, когда некому пожалеть. Но это дно, а здесь явная поверхность, и даже выше. Вопрос лишь в том, кто готов не идти против системы, кто готов потерпеть ради чего-то большего, кто знает, что изменения приведут лишь к ухудшению, кто каждое утро просыпается с мыслью о своей «смерти». Поняв закономерность процессов такого типа, приспосабливаешься к ней, становишься частью «корабля», возвышаясь над всеми другими «детьми». Рёв продолжался и продолжался, пока не начал усиливаться и приближаться. Вот они – размеренные шаги на фоне бедного крика жертвы. Топот проходит мимо его двери с отчётливым брыканием ног по полу. Такое чувство, что жертва пытается выбраться, не трудно понять, что из лап душегубов. Ор всё отдалялся и отдалялся, пока вовсе не смолк после захлопывания далёкой двери. «Ага! Значит длинное помещение», - размышлял про себя герой, как будто пытаясь создать план побега, хотя до сих пор не понимал, за что он в неволе. Сердце до сих пор бешено билось, отдавая в гортань. Он ещё долго будет отходить от этого переполоха, ведь всё чувствовал, ему стало странно неприятно в груди, что-то кололо ему в грудину, да и настроение даже не испортилось, а изменилось в задумчивость. Просто пустую задумчивость. Парадоксально – у него не болели ноги, они определённо должны были заныть, как.… Как тогда, в том инциденте. Дело в том, что боль купировалась чрезвычайной и глубочайшей задумчивости, язвой в груди и пустым взглядом на дверь, если быть точнее, чуть ниже люка для еды. Его дыхание изрядно участилось, а кисти подёргивались в нервном спазме. Он не думал ни о чём, просто пустота и остолбенение. Мозг не в силах противостоять обмороку, как бы ни хотелось. Однако его погружённость в потустороннюю сторону себя прервало звучание перешагиваний и звон металлических ключей. Кто-то знакомо подошёл к его двери и с аналогичным числом оборотов ключей и скважин открыл дверь. Свет яростно и щедро падал на лицо героя, освещая помещения и заднюю стену, бережно окутывая силуэт героя, и помещая его тень на стену. Перед героем стоял мужчина, предположительно ему тридцатый десяток, обычного роста. Он был одет в синий китель и синие штаны поразительно большой толщины. На его ногах были огромные и отлично знакомые герою чёрные берцы. Также на нём был толстый бронежилет с отсеками для магазинов и рация с горящим жёлтым огоньком в углу, около антенны. Большой нос, многочисленные морщины на лице, лёгкая щетина, причёска «под ёжика» - всё это показалось странным и тревожным герою. Но что его поразило больше всего, так это странный знак на синей кепке и бронежилете. На нашивке была изображена сова или даже филин с горящими глазами. Раскрыв пасть, крылья и когти, он готовится схватить падшую женщину (Эйрена), одетую в белое полотно, с золотыми крыльями, цветковым венцом и букетом роз, лежащим около её рук. По изображению видно, что она крайне напугана. Но что не может не привлекать внимание, так это шест, который она держит в руке, как бы защищаясь от птицы. Посох был явно больше её роста. На конце шеста был изображён в круге знак «Пацифик», а над кругом две большие буквы «МД». Стоит учесть, что зрительно женщина прекрасно поместится в лапы филина. Знак был в чёрной тканевой рамочке в аккурат середине жилета, в области грудины. Ровно такое же знамя виднелось на кепке, только железное. Герой стоял неподвижно, ожидая слов гостя – по какой причине он к нему явился. Гость знакомым голосом обратился к мужчине: - Заключённый, к следователю! «Что? Мне не послышалось? Заключённый? Это ещё почему? Какому следователю?» - мыслил про себя герой, недоумевая от услышанного. Абсолютно ничего из услышанного он и вправду не понимал. Он не стал сопротивляться словам, как видно, надзирателя и просто с опустошённым взглядом направился к нему хромающими шагами. Но как только между ними было два или три шага надзиратель крикнул герою прямо в лицо: - К стене! Персонаж явно ничего не понял, стоя в оцепенении. Глаза надзирателя сильно расширились, а мускулы на шее вздулись. - Я сказал к стене! – уже громче повторил гость, параллельно вытаскивая дубинку и больно нанося удар по левому боку героя. Забинтованный покачнулся и под воздействием тревоги повернулся к правой стене, рассматривая кирпичи. В это время за его спиной гость зашёл за стальную дверь и неизменившимся тоном приказал выйти в коридор. Герою было тяжело перешагивать через высокий порог его помещения, так что он опёрся на край проёма двери. С горем пополам он вышел и стал рассматривать помещение, пока его «друг» выходит из комнаты. Это был жёлтый коридор с кафельным полом и потолком. Здесь крайне трудно было пройти двум людям и человеку с клаустрофобией. Противный белый свет люминесцентных ламп так и заставлял закрыться от него рукой в виде «козырька», что, собственно, и сделал герой. Поставив гипсовую руку на лоб, он разглядел очень длинный коридор с множественными дверьми очень похожими на его вход. Одна дверь с номером 2649 была открыта и что-то она вызывала у героя тревогу. Герой вскочил от слов человека сзади, приказавшему опять встать к стене, что он покорно сделал. Когда дверь закрылась, герой увидел номер и своей двери 2642. - Нале-е-во! – по-армейски приказал надзиратель. Герой перековылял на нужную сторону и увидел перед собой полностью чёрную дверь, к которой по приказу хромая пошёл. Ему очень не нравилась эта дверь из-за случая с бедняком, который с яростным упрёком и желанием жить сопротивлялся попаданию за этот порог. Но он шёл, ковыляя и рассматривая однотонный коридор с пролетавшими мимо него номерами комнат. «Господи, где же это я? Куда меня ведут? Это концлагерь или тюрьма? Что же происходит, боже…» - с паникой в душе он мерно шёл к двери, не зная, что за ней, что его ждёт, каков же итог, где он и главное – зачем. Об этом он раздумывал, пока его опять не приставили к стенке, и не открылась дверь. Теперь он больше нервничал, пытался «надышаться перед смертью», пересматривая все события, которых, к сожалению, он не помнил, сам этого не понимая. Но будет ли это смерть или воскрешение?